Доброе сердце

Ангелу моей жизни посвящаю…

Алёшка шагал из школы в наисквернейшем расположении духа, поддавая подшитым валенком большую ледышку, как футбольный мяч. Ледышка катилась по гладко утрамбованной дороге, играя в лучах красноватого солнца, лениво опускающегося за ближайший лес.

В дневнике Алёшки была очередная размашистая запись красными чернилами, да ещё и учительница оставила после уроков, и долго читала ему нотации, как должен вести себя настоящий пионер, а он, Алёшка, позорит это почётное звание, и вырастет хулиганом и каторжником.

И за замечание отец, естественно взгреет, уж слишком часто появляются в дневнике сына эти размашистые записи о плохом поведении. И, что самое главное – Алёшка совсем не собирается хулиганить, просто оно само так получается…

Вот сегодня, например. Он ещё утром подобрал замёрзшего, едва шевелящего лапками воробья. Сунул его в портфель, и весь урок русского языка, вместо того, чтобы повторять падежи, мечтал о том, как принесёт его домой, смастерит из гибких ивовых прутьев клетку, посадит туда птичку и будет кормить подсолнечными семечками. А уж весной, когда лучи солнца согреют землю, и растает снег, он выпустит воробушка на волю, он совьёт под застрехой сарая гнездо и выведет птенчиков, и Алёшка будет за ними наблюдать и радоваться, как они растут.

И кто же знал, что отогревшийся воробей выберется из неплотно закрытого портфеля на уроке математики и примется летать под потолком! Девчонки примутся истошно визжать и хохотать, а мальчишки – ловить непрошеного гостя, а Димка Иванов запрыгнет на парту и наступит на тетрадь отличницы Маши Степанцевой своим здоровенным ботинком, и она, Маша, будет весь оставшийся урок рыдать, разглядывая огромный чёрный отпечаток прямо поверх аккуратных столбиков примеров.

А что самое обидное, что Наталья Ивановна веником выгнала несчастного испуганного воробьишку обратно на мороз. И вдруг он замёрзнет, не доживёт до весны, и не выведет птенчиков в уютном гнёздышке, выстланном сухой травой и мягким пухом.

Или вот, история с бабочкой. Проснувшись в апреле, она билась об окно, стараясь выбраться из душного помещения наружу, туда, где светит тёплое солнце и распускаются первые цветы мать-и-мачехи.
 
Маша сказала, что пыльца с её крыльев облетела, и она всё равно умрёт. Таня, брезгливо скривив красивое кукольное личико, заявила, что бабочки откладывают яйца, из которых потом вылупляются противные мохнатые гусеницы. Стас предложил просто задавить её, чтобы «не мучилась».

И только Алёшка полез на окно, чтобы поймать и вынести на улицу несчастную бабочку, ну и сшиб ненароком пару любимых кактусов Натальи Ивановны. Горшки с круглыми зелёными колючками укатились куда-то под учительский стол, земля разлетелась до середины класса.

Алёшка потом самолично сметал веником эту землю в большой металлический совок, а потом мыл в классе пол под бдительным надзором строгой учительницы, размазывая по крашеным рыжей краской половицам грязь, смешанную с горькими слезами.

Зато бабочка, посаженная на ярко-жёлтый первоцвет, сперва сложила книжкой свои потрёпанные крылышки, а потом распахнула их и полетела, неловко переваливаясь с боку на бок, высоко-высоко в бездонное синее небо.
Проходя мимо спуска к реке, Алёшка услыхал весёлый гомон. Конечно, все деревенские ребятишки уже побросали дома школьные сумки и умчались кататься на горку: кто на салазках, кто на куске клеёнки, а кто и просто на штанах. «А ну, кто паровозиком!» - крикнул Алёшка, зашвырнув сумку в сугроб и бросаясь прямо в гущу копошащихся на горке мальчишек.

Кто кого подшиб, и кто кому попал обледеневшим валенком по лбу, он так и не понял. Завязалась шумная потасовка, и попало, естественно, Алёшке – ведь это он придумал это весьма рискованный способ катания.
Таща по снегу сумку, он брёл к дому. Разбитая губа, набухающий под глазом синяк и оторванный рукав пальто – попадёт ему сегодня, это уж точно.

Когда Алёшка пришёл домой, родители на кухне были заняты своим обычным делом: громко ругались. Целый день они были заняты тяжёлой колхозной работой, мучительно зарабатывая каждый рубль, необходимый для жизни и воспитания сына. А вечером упрекали друг друга в каких-то непонятных парнишке взрослых проблемах, а иногда даже дрались с матом, криками и битьём и так немногочисленной посуды. Отец потом уходил из дому и напивался, горланя потом до утра песни и отпаиваясь на следующий день рассолом от капусты и огурцов.

Занятые собой и работой, они в принципе не замечали сына, спрашивая только испрещёный красными записями дневник по субботам, да покупая одежду и обувь, «горящие» на непоседливом пацане. Он рос сам по себе, словно сорная трава под забором. Никто не разговаривал с ним по душам перед сном, не целовал его на ночь, не интересовался, кем он хочет стать, когда вырастет.

Алёшка тихо пробрался в свою комнату, и, слизывая с губы солоноватые капельки крови, принялся пришивать оторванный рукав пальто. Шить ему не впервой, да и одной выволочкой от матери будет меньше. Потом ещё и уроки на завтра приготовить нужно, да и есть страсть как хочется.

Когда рассерженная мать, громко хлопнув дверью, направилась в хлев, а отец уселся в комнате перед телевизором, Алёшка пробрался на кухню и принялся жадно есть варёную картошку в мундире, холодную, скользкую, прямо с кожурой, макая в солонку с крупной сероватой солью, прихватывая из чашки пальцами квашеную капусту и вгрызаясь в краюшку чёрного, ноздреватого хлеба.

Мальчик торопился, стараясь поесть до того момента, как вернётся мать, увидит его «разукрашенное» лицо, и больно ухватив его за ухо, будет кричать громко и визгливо: «Глянь-ко, отец, каков красавец явился! В тебя весь варнак уродился, у, каторжник, глаза бы мои тебя не видали!». И они будут снова ругаться, долго, до ночи, обвиняя друг друга в том, что Алёшка вырос такой неудачный. А он будет делать в своей комнате уроки, пугаясь и вздрагивая от особенно громких криков.

Учился Алёшка как ни странно, хорошо. В его не совсем аккуратных тетрадках ровным строем шли «четвёрки» и «пятёрки», и учителя не раз говорили мальчишке, что стоит ему только чуть-чуть постараться, и он мог бы выбиться в круглые отличники.

Прошло много лет. Алёшка стал дальнобойщиком, который колесит по дорогам необъятной страны и месяцами не вылезает из-за руля, практически живёт в кабине. Семью создавать он не стал – слишком живы в его памяти взаимные родительские упрёки.

Но Алексей, несмотря на солидный уже возраст, и пользующийся среди других водителей уважением и непререкаемым авторитетом среди водителей, в душе остался тем же парнишкой, который засовывал в портфель замёрзшего воробья и любовался потрёпанными, полупрозрачными крылышками бабочки.

Теперь он часто отдаёт вставшим на трассе водителям последнюю бутылку воды и помогает им починить машину, и в жару, и в мороз, оставляя на металлических частях автомобиля примёрзшие лоскуты кожи, не думая про собственный груз и штраф за опоздание.

Он отдаёт последний кусок хлебы собаке, подошедшей на стоянке, и по-детски улыбаясь, смотрит на то, как она ест, жадно и торопливо глотая куски.
Тот день не задался с самого утра. На улице изрядно морозило и дул резкий, пронизывающий ветер, который так и норовил столкнуть с дороги многотонный автомобиль. По дороге мела позёмка, сталкивая мелкий колючий снег широкими гребнями и обнажая скользкую, отполированную сотнями колёс, поверхность.

То направление, куда отправили Алексея, среди дальнобойщиков считалось «проклятым». То сломается абсолютно исправная машина, то посреди ясного солнечного дня наползёт непонятный туман, а некоторые водители видали и странные огни на обочине дороги, и непонятные вытянутые фигуры, неожиданно возникающие из темноты.

В общем, рейс обещал быть сложным. Большая машина не спеша катила по дороге мимо сумрачных, засыпанных снегом ёлок. В кабине было тепло, а из динамиков неслась бодрая, ритмичная музыка. Солнце медленно опускалось книзу, и в воздухе начали разливаться густые сиреневые сумерки.
И вдруг навигатор Алексея словно сошёл с ума. Стрелка беспорядочно завертелась, как компас, неожиданно попавший в магнитную аномалию, и вскоре принялась показывать поворот то направо, то налево, и наконец остановилась, наотрез оказываясь двигаться.

А вот и развилка, и куда двигаться – совершенно непонятно. Алексей бессчётное количество раз перезагружал телефон, но навигатор «умер» окончательно. Плюнув, он решил двигаться по одной из дорог наугад, до ближайшего населённого пункта, а уж там выяснить, куда двигаться дальше.

Та горка казалась совсем небольшой. Но многотонная машина натужно выла, колёса её бесполезно вращались, поднимая облачка снега. Алексей сыпал под колёса песок из стоящего возле дороги ящика, рубил ножом и бросал под колёса еловые ветки. Всё было напрасно. Теперь все надежды были на то, чтобы кто-нибудь помог его вытащить.

Он взял в руки телефон, чтобы вызвать помощь, но тут же, выругавшись, бросил – связи не было. Из рации тоже доносились какие-то резкие щелчки похожие на выстрелы. Мороз крепчал, а дорога была абсолютно пустой.
Помощь пришла неожиданно, ближе к утру, когда бензин был почти на исходе, и Алексей начал подумывать, что тут его и найдут, примёрзшего к сиденью в покрытой густой изморозью кабине.

Сперва на дороге появились столбы света фар, похожие на лезвие меча, а потом появился он, совсем ещё мальчишка, похожий на встрёпанного воробья. Он подцепил к машине Алексея трос, и она, устало вздохнув, без особого напряжения одолела гору.

Заливая в бак машины Алексея топливо, спаситель трещал без умолку: «Еду я, значит, еду, и вдруг на стекло мне садится бабочка. Бабочка – зимой, представляешь? Отпорхнёт немного, и опять ко мне, будто зовёт куда-то. Ну я и поехал за ней, а она всё впереди машины летит, хорошо её видно. Обычная бабочка, крапивница вроде. Повернул, а тут ты. Ну, я и остановился…»

Алексей удивлённо покрутил головой: «А где она, бабочка то?». Похожий на воробья дальнобойщик развёл руками: «А кто её знает? Улетела, наверное…»