Кирюха на Алтае. Путешествие по СССР

Когда Кирюха был маленький, то есть в начале восьмидесятых годов двадцатого века, он запоем читал книги о путешествиях в далёкие страны: Тура Хейердала, Джеральда Даррелла, Бернгарда Гржимека и другие подобные. Одни только дневники болгарских мореплавателей Дончо и Юлии Папазовых «С «Джу» через Тихий океан» он перечитывал раз семь, особенно те отрывки, где их шлюпка чуть не разбилась о рифы недалеко от Маркизских островов. И всё это чтение всегда закачивалось одинаково: Кирюха подходил к родителям и, будучи образцово любознательным мальчиком, спрашивал: «Ну, почему мы не можем поехать на Бора-Бора или на остров Пасхи?» А родители ему образцово запрограммированно отвечали: «Потому что надо сначала свою страну посмотреть». Видимо, чтобы Кирюха отстал от них с этими вопросами, они повесили над его кроватью самую большую карту СССР, какую смогли найти. И теперь Кирюха разглядывал её каждый вечер перед сном, убеждаясь в родительской правоте: расстояние такие и городов столько, что смотреть-не пересмотреть. Эх, широка страна моя родная… Нет, очень интересно, конечно, можно в поход сходить, но как же остров Пасхи с загадочными истуканами? Перспектива никогда там не побывать его ужасно расстраивала… или лучше воробей в руке? 


Вся Москва увлекалась в то время так называемой «чехословацкой игрой»: ты высылаешь в конверте по определённому адресу десять рублей, а через два с половиной месяца тебе якобы возвращается две с половиной тысячи. Мать Кирюхи тоже загорелась участвовать и специально сняла на это деньги в сберкассе.
– Кир, идём со мной на почту десятку отправить.


– Да ну, неохота, – заныл Кирюха, поглощённый чтением очередного тома о путешествиях.
– Мне одной скучно, – тоже заныла мать.
– Ну, ладно, – согласился Кирюха, оделся, и они выдвинулись на почту.
По дороге он спросил:
– Думаешь, взаправду две тысячи получим?
– Не знаю, но ведь всё равно интересно, верно? Хоть какое-то разнообразие в жизни.


Отстояв очередь в почтовом отделении, они расстались с деньгами и бодро пошагали домой. Заметив, как страшно мать рада тому, что семейные десять рублей уплыли неизвестно куда, Кирюха решил этим воспользоваться и по приходу в квартиру закинул удочки:
– Если за границу нельзя, то можно просто в поход по СССР? Тоже ведь разнообразие в жизни.


К его удивлению, родители оживлённо предались воспоминаниям и выяснилось, что они много мест в стране успели посетить, когда Кирюхи ещё и в проекте не было. Ах, Карелия, говорили они, ах, Кольский полуостров, Тында, Валдай, Умба – рыба, Умба – лес, Умба – сосны до небес, тем ещё больше разжигая Кирюхину жажду приключений.
– Давайте пойдём в поход, ну, давайте, пожа-а-алуйста, – заканючил он.
– Да в общем-то… мы и сами хотели тебе предложить, – сказала мать с интонацией, по которой стало понятно, что идея ей по душе.
– Только чтоб куда-нибудь подальше, – попросил Кирюха.
– Что, если на Алтай съездить? – предложил отец. – У меня в Барнауле живёт однокурсник по институту, стал директором предприятия, большая шишка, но не зазнался, до сих пор на праздники открытки присылает.
– Тогда в случае чего он может и с гостиницей, и с билетами помочь, – заметила мать.
– Зачем гостиница? – насторожился Кирюха. – Разве мы не в палатке будем жить?


Но родители объяснили ему, что для начала нужно добраться до какого-нибудь относительно крупного населённого пункта, а уж оттуда стартовать по маршруту. Пользуясь положительным настроем родителей, Кирюха спросил:


– А можно Вовочка тоже с нами пойдёт?


«Вовочкой» по аналогии с персонажем из анекдотов прозвали Володьку Туркина, школьного друга Кирюхи. Мать Вовочки Вера Андреевна – натура восторженная – сидела дома и явно скучала, а отец Леонид Викторович работал заведующим патологоанатомическим отделением и разбивал все стереотипы о людях этой профессии. В народе считалось, будто патологоанатомы – это вечно бурлящие энергией чуваки с сильно развитым циничным чувством юмора. Вовочкин же отец мало чем отличался от своих, так сказать, пациентов, представляя собой ходячую ко всему равнодушную флегму. А ещё у Туркиных был мелкий чёрный и очень лохматый пёс Труффальдино – сокращённо Труфф, но у него имелось и много других то ли прозвищ, то ли фамилий, например: Собакин, Колбаскин, Сосискин, Сосисятина, Сарделькин, Колбасятина и ещё масса вариаций на пищевую тему и не только.


– Лёня, Лёнька! Как здорово, давай с ними пойдём! – воскликнула мать Вовочки, когда родители Кирюхи предложили семье Туркиных присоединиться к семье Новосёловых в походе.
– Ничего здорового, Вера, – поморщился Леонид Викторович, – а, впрочем, ладно, если вам с Вовой хочется, будь по-вашему, мне всё равно.


Итак, на совете двух семей порешили отправиться в поход по Алтаю в начале августа, но до этого оставалась ещё куча времени, ведь пока на дворе вовсю бил копытом лишь второй из трёх белых коней – январь, и каждую неделю матери водили Кирюху с Вовочкой на каток «Динамо» в центре Москвы. Ходили они туда обычно по вечерам через какие-то подворотни и закоулки, поэтому каток казался Кирюхе поистине волшебным местом, затерянным во тьме между дворами, местом, залитым золотистым светом, где можно было на пару часов обрести крылья и вихрем летать по кругу под модные эстрадные песни, лавируя между другими катальщиками, закладывая крутые виражи, а потом лихо затормозить так, чтобы взметнулось из-под лезвий облако искрящейся ледяной пыли.


Обычно в начале сеанса Кирюха с Вовочкой так и поступали, то есть носились по площадке, словно очумелые, а затем, вдоволь наигравшись в салки, они начинали уже спокойно ездить по кругу и болтать о книгах, рассказывая друг другу, кто что прочитал за последнюю неделю. Они дотошно обсуждали все проделки кардинала Ришелье и все перипетии в судьбе королевы Марго, Ла Моля и Коконаса, переживали за Овода и строили догадки о том, кого ещё отравит интриганка Екатерина Медичи. Но теперь, помимо книг, они вдобавок обсуждали будущий поход, в частности то, какая экипировка у них уже есть и чем ещё следует обзавестись.


– Мне классный рюкзак купили. Думаю, двадцать килограмм спокойно унесу, – похвастался Вовочка.
– А я уже знаю, в какой тетради буду вести походный дневник, – сообщил Кирюха, чем вызвал ответное Вовочкино одобрение.


Для подготовки похода родители посещали специальный туристический клуб. Там инструктора показывали им карты, объясняли про всякие сложности и нюансы маршрута, советовали, как рассчитать запас продуктов, не померев при этом под тяжестью рюкзаков, и всё в таком роде. Ещё инструктора выдали родителям маршрутный лист и два письма: алтайскому туринструктору и директору турбазы, которая должна была стать стартовым пунктом.


Зима закончилась, волшебный каток превратился в обычную серую площадку, весна тоже как-то незаметно прошмыгнула мимо, учебный год кое-как завершился на тройки-четвёрки, Кирюха с Вовочкой разъехались по дачам и стали обмениваться письмами о том, как им на дачах хреново: Вовочку мать заставляла рано вставать и делать зарядку, а Кирюху вообще ничего не заставляли делать, и он вставал обычно в половину первого (однажды он поставил рекорд и встал в четырнадцать двадцать), но обоим было скучно, и они очень ждали похода.


Так и подкралось четвёртое августа, а, значит, обе семьи явились на вокзал к поезду, отходящему в Барнаул в шестнадцать часов тридцать две минуты.
– Дай твой померять, – сразу потянулся к Вовочкиному рюкзаку Кирюха.  – У-у-у, круто, не то, что мой!


Он завистливо пощупал дорогой современный материал Вовочкиного рюкзака и лёгкие металлические фиксаторы, предназначенные для удобства расположения тяжести на спине. У Кирюхи был самый обычный брезентовый вещмешок защитного цвета без каких-либо специальных приспособлений, так что, к примеру, неудачно упакованный фонарик мог неприятно впиваться в спину. От досады Кирюха прикусил губу… что ж… оставалось только смириться.

 
Дорога до Барнаула занимала больше двух суток, во время которых Кирюха с Вовочкой не скучали: они сразу оккупировали верхние полки и оттуда кидались в родителей грушами и яблоками, они бегали по коридору и заглядывали в другие купе, они открывали в коридоре окна и, высунув наружу головы, подставляли лица ветру, вдыхали ароматы трав и деревьев, но главное –  терпкий, бередящий воображение, запах креозота, который называют запахом железной дороги. На остановках они выводили Труффа на прогулку по перрону и иногда покупали пирожки, варёную картошку с укропом и оладьи у местных жителей, подносивших все эти дорожные радости прямо к поезду. 

 
В Барнаул они опоздали на полчаса. Погода стояла прохладная, низкие тучи висели над землёй, угрожая дождём. Едва выгрузившись из вагона, Вера Андреевна воскликнула:
– Лёня, Лёнька! Мы на Алтае! Чувствуешь?!
Леонид Викторович равнодушно пожал плечами:
– Занесло, так занесло.


Кирюха и Вовочка с любопытством озирались, но пока ничего специфически алтайского не замечали: вокруг суетились пассажиры с багажом, в том числе большие группы туристов, и Труфф, глядя на них, нервно потявкивал, как вдруг из здания вокзала раздался неприятный металлический голос:


– Уважаемые жители и гости Барнаула, внимание!  Во избежание заражения холерой строго соблюдайте правила гигиены: не покупайте с рук продукты питания, тщательно мойте руки, не употребляйте в пищу сырые фрукты и овощи. Повторяем во избежание заражения…


Произнеся зловещее объявление ещё два раза, громкоговоритель заткнулся. Кирюха тревожно взглянул на мать.
– Мам, здесь что… холера?


Холера для выросшего в тепличных условиях центра Москвы Кирюхи была ужасом из фильмов о гражданской войне, где всегда показывали грязные теплушки, под завязку набитые несчастными мужиками и бабами, причём в вагоне обязательно кто-нибудь умирал от голода или тифа, ну и до кучи, наверняка, от холеры.


Мать Кирюхи (известная чистюля) побледнела.
– Ничего-ничего, – подбодрил их Кирюхин отец, – это так просто… предостережение на всякий случай… лето… жара… в СССР не бывает холеры…
Жары явно не наблюдалось, и все устремили вопросительные взгляды на Леонида Викторовича, а тот усмехнулся злорадненько:
– В семидесятом была. Вот сидели бы дома…
Кирюха прикинул, что семидесятый – это всего лишь за два года до его рождения и заволновался ещё сильнее.
– Ерунда, – снова успокоил всех Кирюхин отец, – мы же в Барнауле проездом, нам в Горно-Алтайск, не забыли?


Они бросились искать автовокзал, чтобы поскорее убраться из заражённого, как уже в красках представлялось Кирюхе, Барнаула. К счастью, автобус отходил в ближайший час.


Плюхнувшись у окна, Кирюха почувствовал себя относительно защищённым от холеры, к тому же, оказалось, что трястись двое с половиной суток в поезде как ни крути утомительно. В голове его ещё отдавался стук колёс чучух-чучух, тело порывалось качаться в их ритме, и Кирюха, собиравшийся всю дорогу смотреть в окно   на Алтай, внезапно расслабился и провалился в сон, сквозь который периодически слышал, как восклицает Вера Андреевна:
–  Лёня, Лёнька! Смотри, как здорово!
А Леонид Викторович бурчит в ответ:
– Господи, Вера, что ты в этом нашла?


Леонид Викторович тоже много спал, и во время сна с приоткрытым ртом воздух с шипением проходил между его зубами, так что получалось: щи-и-и, щи-и-и… как будто Леонид Викторович всю дорогу просил покормить его щами, а ему не давали.

 
Путь до Горно-Алтайска занял пять часов. Те улицы Барнаула, которые Кирюха успел увидеть из окна автобуса, пока не заснул, показались ему похожими на московские, а вот лежащий во впадине, окружённый лесистыми горами Горно-Алтайск выглядел совсем иначе. Это был низенький, аккуратный и очень зелёный городок.

 
Примерно за час до прибытия отец позвонил своему однокурснику-шишке, и тот заверил, что насчёт гостиницы он лично договорился, только, уж извините, с собакой туда никак нельзя.


– Придётся тебя в сумку посадить, – засмеялась Вера Андреевна и потрепала Труффа по загривку.
Подъехав к гостинице, они выгрузились, засунули Труффа в предусмотрительно захваченную для него сумку и принялись наставлять:
– Ты уж, Собакин, давай, не подведи!
– Ты уж, Колбаскин, помалкивай!
– Ты уж, Сосискин, заткни пасть примерно на сутки!
– Ты уж, Барбосятина, цыц!


Увещевания, как ни странно, на Труффа подействовали, и пока взрослые у стойки регистрации заполняли бланки для заселения в номера, Кирюха с Вовочкой сидели на диване в холле, между ними стояла сумка с Труффом, и Труфф замер в ней, будто вообще неживой, так что Вера Андреевна потом сказала:
– Пёс у нас совсем очеловечился, всё понимает, даже страшно иногда.


Труфф терпел режим тишины до вечера, но в районе двадцати трёх, Кирюха, уже засыпая, различил всё-таки глухое потявкивание и, сквозь накрывающий его сон, улыбнулся.


Проснувшись в восемь утра от стука капель по карнизу, Кирюха выглянул в окно. Шёл сильный дождь, однако напротив гостиницы, в сквере под высокой елью, стоял, сам похожий на ель, в дождевике с треугольным капюшоном, Леонид Викторович с Труффом на поводке. Судя по тому, как блестел от воды плащ и какой водопад лился с края капюшона, находились они там давно.


– Поганец ночью лаял, если кто-нибудь по коридору проходил, пришлось в шесть утра их выгнать, – сообщила Вера Андреевна, зайдя в номер Новосёловых.
– Господи, – всплеснула руками Кирюхина мать, – сколько ж им там торчать! Погода совсем нелётная!
(Предполагалось, что из Горно-Алтайска они на вертолёте отправятся на турбазу, расположенную на берегу Телецкого озера).
– Так нельзя, надо очередь установить, – сказал Кирюхин отец.


И вот почти весь день они, сменяя друг друга, гуляли с Труффом под дождём, а поздно вечером его вновь тайно пронесли в номер. Причём Труфф снова явно понимал, когда надо затаиться, а когда можно расслабиться и прочистить горло.
Наутро небо частично посветлело, и во второй половине дня стало можно лететь.

Оформляя выезд из гостиницы, администраторша угрюмо сказала:
– Ночью в здании собака лаяла. Кто-то из постояльцев протащил. Вы случайно не видели?
– Безобразие! Какое безобразие! – Туркины и Новосёловы возмущённо затрясли головами и нарочито громко заругались на нарушителей гостиничных правил, опасаясь, как бы Труфф напоследок не тявкнул, но тот вновь доказал свою очеловеченность, молча затаившись в сумке.


Ни Кирюха, ни Вовочка на вертолёте никогда не летали. Зато Вовочка, в отличие от Кирюхи, уже летал на самолёте в Симферополь, и теперь с видом заправского путешественника сравнивал свои впечатления:
– Зырь, зырь, как всё близко! С самолёта оно гораздо мельче, как игрушечное! О-о-о… зырь, вот это гора! Кла-а-ас! Блин, мы ща в неё врежемся… или нет? О-о-о… кажись, на этот раз пронесло!


Гор было много, выглядели они неприветливо, сурово, кое-где над ними плавали рваные седые облака, и Кирюха заворожённо глядел сквозь них вниз на валуны, на бледные нити каких-то речушек, на озёрные блюдца, на хрупкие домики и вспоминал огромную карту СССР над своей кроватью. Эта карта, на которой разными цветами обозначались изменения рельефа, теперь воочию оживала перед ним: зелёный цвет превращался в настоящие леса, голубые прожилки – в реки, кружки – в населённые пункты, а разнонаправленные штрихи – в вершины горных хребтов.


К вечеру они добрались до турбазы, выстроенной на самом берегу Телецкого озера. Оно загадочно поблёскивало сквозь деревья, так и маня поскорее на себя взглянуть, но для начала следовало, конечно, заселиться на турбазу.


– Вы тут добро посторожите, ребята, – сказал Кирюхин отец, скидывая рюкзак, – а мы на разведку.


Побросав вещи, взрослые гурьбой двинулись к видавшему виды корпусу с надписью «Администрация». Кирюха с Вовочкой начали озираться по сторонам и, нарушая наказ, отошли на некоторое расстояние от рюкзаков, правда, стараясь не терять их из виду.


На обширной территории скрывались разбросанные тут и там большие корпуса и мелкие летние домики. Мелкие были голубыми, а большие смахивали на бараки из абсолютно голого почерневшего дерева. Вокруг жужжали какие-то насекомые, пели неведомые птицы, издали доносились крики и смех играющих в волейбол туристов и болтовня.
– Тебе тут как? – спросил Кирюха.
– Фиг знает.

   
Вернувшись к административному корпусу, они заметили на его стене отчётливо процарапанные чем-то острым слова, и Кирюха с любопытством прочитал их вслух:


Я купил сюда путёвку
Заплатил сто пять рублей
Лучше б я купил верёвку
И повесился на ней


– Влипли, – сказал Вовочка замогильным голосом.
– Похоже, отсюда надо мотать.
– И как можно скорее.
– Здесь явно опасно!

Не успели они толком обсудить прочитанное, как на крыльцо высыпали взрослые в сопровождении незнакомого человека. Они взбудораженно что-то обсуждали, нервно взмахивая руками. Кирюха с Вовочкой подбежали к ним.

– Ну, поймите же, иностранцы, чехи, тридцать три человека, я не могу их выставить, как вы это себе представляете? – устало басил незнакомец.
–  Уму непостижимо! Вы не имеете права! Немедленно предоставьте нам жильё! – возмущалась Вера Андреевна.
– Чехи!!! – кипятилась Кирюхина мать. – Ладно бы кто другой, но чехи!!!
(Кирюха понял, что чехи сделали его матери очередную подлость, потому что у обоих в памяти ещё было свежо надувательство с «чехословацкой игрой», в которой никаких двух тысяч рублей они, естественно, не получили).
– А я говорил, что лучше дома сидеть, – меланхолично заметил Леонид Викторович.
«Твой папа – штурман Зелёный», – шепнул Кирюха Вовочке, и они захихикали. Им-то было ужасно интересно, чем дело кончится, а перепалка меж тем и не думала утихать.
– У нас два письма из Москвы: вам и инструктору…
– Безобразие! По какому праву вы нас не заселяете?!
– Чехи?!! Надо ж подумать – чехи!!!
– Говорил я, дома лучше сидеть…
– Тяв-тяв-тяв…   
– Мест нет.
– Тогда мы пойдём в ваш кабинет и ляжем спать на вашем столе!!! – завопила Вера Андреевна.


От такой наглости директор пошатнулся и судорожно схватился за ближайшее дерево.
– Да на столе!!! – буянила Вера Андреевна.
– Чехи!!! Нет бы, кто другой!!! – бесилась Кирюхина мать.
– Вы же с палатками… – бормотал директор.
Вера Андреевна орала:
– Ну и что?!! Мы из принципа будем у вас ночевать!!!
Кирюха с Вовочкой прыгали вокруг взрослых, пытаясь показать им настенную надпись про путёвку и верёвку, чтобы предостеречь насчёт того, что их тут в будущем ожидает.


В разгар ругани возникла непонятно откуда фея в белом халате.
– Здравствуйте! Я – медработник.
– Я не больная! – крикнула Кирюхина мать.
– Я про другое, – спокойно сказала женщина, – у нас изолятор пустует, можете переночевать там.
– В изоляторе?! – взревела Вера Андреевна, но тут уже встрял Кирюхин отец:
– Дамы, это лучше, чем ничего, давайте соглашаться.


Не имея иной альтернативы, дамы ещё немного пошумели и согласились. Наступила пауза.
– Мам, а где здесь туалет? – Кирюха давно мечтал посетить заведение.


Услышав вопрос, медработник указала пальцем на покосившуюся деревянную постройку недалеко от роскошного корпуса. Позже Кирюха захочет увековечить в дневнике её богатое внутреннее содержание, но быстро поймёт, что ему никогда не хватит на это слов, так что он оставил состояние «удобств» на совести администрации турбазы.
С отвращением посетив туалет, они, истощённые борьбой за ночёвку, побрели на ужин. В большой избе с некрашеными столами и стенами (получить занозу во время еды – пара пустяков) им сказали:
– Осталась только пшенная каша.
Кирюха зароптал:
– Я пшёнку не буду!!! Ни за что!!! Нет!!!


Каши на воде или молоке Кирюха не ел, в принципе, поэтому уныло смотрел, как взрослые и лучший друг давятся комками клейкой желтоватой массы. Картина вызывала тошноту, но Кирюха надеялся, что, когда все поедят, ему выдадут какие-нибудь вкусные консервы и сухари из запасов.


После ужина пошли в изолятор, оказавшийся небольшим помещением. Кирюха не понял, имелся ли там свет или взрослые его не включали, стараясь не привлекать кровопийц, но в полумраке и так было отчётливо видно, что внутри нет ни кроватей, ни стульев, ни тумбочек, там нет абсолютно ничего, кроме абсолютно голых деревянных нар.


–  Это вообще медицинский изолятор или следственный? – возмутилась Кирюхина мать.
– Это штрафной изолятор для буйных отдыхающих, – сказал Кирюхин отец.
Кирюха засмеялся.
– Обхохочешься, – съязвила мать.
– А я ведь говорил, лучше бы дома сидели… – заметил Леонид Викторович.
Вера Андреевна одна сохраняла оптимизм:
– Относитесь к ситуации с юмором, спальники есть, не пропадём.
Распаковав спальные мешки, они завернулись в них с головой и заворочались, пытаясь устроиться на жёстких нарах.
– Для осанки полезно, – не унывала Вера Андреевна.
Вскоре совсем стемнело, но заснуть в столь экзотическом месте никому не удавалось.
 – Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек, – пропел Кирюхин отец.
Кирюха спросил:
– А если б всё наоборот, если б мы были чехами, приехали бы сюда, а мест нет, чтоб тогда было?
– Тогда ради нас кого-нибудь выгнали бы, чего тут неясного, – огрызнулась мать, – перед иностранцами стелются, а к своим гражданам вон какое отношение.
Все, кроме Вовочки, в очередной раз вознегодовали: несправедливое отношение, кошмарное отношение, а ещё коммунизм строим, уволить их всех мало за такое отношение!


Вовочка молчал, потому что одна тревожная мысль не давала ему покоя, и вот он, наконец, её озвучил, поймав паузу в возмущениях:
– Пап, а холера в изоляторе может быть? – он постарался придать голосу твёрдую интонацию, что получилось так себе. 
– Ой, и правда… – струхнул и Кирюха, – вдруг здесь холерики лежали и… умерли?


От «холериков» взрослые, к негодованию пацанов, развеселились: да не, какая холера, холера – чепуха, тут надо энцефалитного клеща опасаться, видели плакат на поляне «Берегись энцефалитный клещ»? непонятно, конечно, кто кого должен беречься, судя по знакам препинания, а про холеру забудь, тут, может, другая какая зараза водится в изоляторе-то, допустим, лишай, поэтому ни к чему не прикасайтесь, но не холера, точно, не холера, а другая вполне может быть…
– Я ж говорю, лучше бы дома сидели, – напутствовал всех вместо «спокойной ночи» Леонид Викторович.


Утром они проснулись с облегчением от того, что ночевать на турбазе больше не нужно. День выдался солнечно-великолепный, небо отражалось в озёрной глади, придавая ей яркий синий цвет, затмевавший синеву красивого Вовочкиного рюкзака. На берегу находился причал для теплоходов, рядом с ним толпились те, кто с нескрываемой радостью, как и семьи Туркиных и Новосёловых, покидали турбазу.
Кирюха с Вовочкой заняли открытые места на носу теплохода и начали вовсю вертеть головами. Телецкое озеро не было круглым. Оно тянулось между внушительными горами, поросшими густыми тёмными лесами, предстающими перед пассажирами иллюстрациями какой-нибудь мрачной сказки.


Едва покинули причал, как на судне включилась запись: «Русское название озера Телецкое (на алтайском языке Алтын-Кёль – Золотое озеро) связано с племенем телесов, жившим в этих краях в семнадцатом веке. Площадь озера составляет двести двадцать три квадратных километра, длина восемнадцать и шесть километров, максимальная глубина по разным оценкам – триста двадцать три-триста двадцать пять метров, средняя глубина – сто восемьдесят один метр. В водах озера обитают около двадцати видов рыб, включая омуля, хариуса, щуку. На крутых берегах произрастают ель, сосна, лиственница. В лесах можно встретить лося, марала, соболя, медведя. В горных районах изредка попадаются снежные барсы».


– Пап, а снежные люди там живут? – Кирюха зачарованно разглядывал проплывающие мимо леса.
– Вряд ли, – засмеялся отец, – хотя как знать…
Изо всех сил Кирюха с Вовочкой вглядывались в обрывистые берега, пытаясь проникнуть взором в лесные чащи, чтобы увидеть там желательно снежного человека…  ну, ладно… хотя бы медведя или марала. Они так напрягали глаза, что в итоге среди особо плотных скоплений или наоборот пореже растущих деревьев им действительно мерещились то дикие звери, а то и вовсе неведомые науке фантастические мохнатые чудища.
– Зырь сюда! Вон, вон медведь! – выкрикивал Вовочка.
– Справа по борту вижу силуэт, похожий на снежного человека! Слева по борту чьи-то рога! – вторил ему Кирюха.


Леонид Викторович задремал и снова просил во сне: щи-и-и… щи-и-и…
Остальные взрослые смеялись, потому что ни медведей, ни иных существ на берегах не было, хотя Кирюха с Вовочкой упорно настаивали на своём.


Вскоре они достигли цели путешествия – лысой песчаной косы. На ней почти ничего не росло, кроме изрядного количества туристических палаток. Небольшие деревья и кусты тоже росли, но несколько в отдалении, что осложняло вылазки по нужде.


Поозиравшись немного, они начали разбивать лагерь, и Кирюха прошептал: «Вот ни хрена ж себе…эх!» Его постиг новый удар в виде Вовочкиной палатки – ярко-жёлтой современной, с окошками и прихожей. К ней прилагались ладные металлические колышки, которые легко втыкались в землю и хорошо держали тент, а, главное, она была очень просторной и вместительной. Рядом с ней старая одноместная палатка Новосёловых, сшитая из обычного грязно-зелёного материала и не имеющая никаких причиндалов в комплекте (колышки к ней приходилось вытачивать самим из подручной древесины) смотрелась бедной родственницей, а спать втроём в ней было очень тесно. «Ну и пофиг, – утешал себя Кирюха, – зато у нас более суровые условия, как в настоящих путешествиях».

 
На даче Кирюха в среднем поднимался в час дня, но здесь он старался проснуться пораньше и пойти на озеро чистить зубы, пока там ещё никого не было. Он вставал на небольшой камень у самой кромки воды и подолгу смотрел вдаль, подставив лицо ветру, если он дул, и дыша влажным воздухом, затем умывался прозрачной озёрной водой, но не уходил, а продолжал стоять на том же камне, наблюдая за сменой цветных оттенков на воде.


Одиннадцатого августа Кирюха, игнорируя некоторые запятые, сделал запись в дневнике, заимствуя для неё красивые выражения из прочитанных книг (например, слова «восхитительно» или «ропщет» он уж точно не в обычной жизни не употреблял): «Погода не очень-то тёплая, часто моросит дождь, ходим в куртках, но Телецкое озеро восхитительно!  По вечерам когда очень тихо и само озеро утихает и успокаивается, оно становится мягким и ласковым как пастельные краски и нежно шуршит возле ног голубыми водами, но стоит только подуть низовке или верховке как озеро тут же преображается. Неизвестно откуда нависают над ним тёмные свинцовые тучи, с гор спускается туман и само озеро только что похожее на ласкового зверька начинает рычать, выть и гулко биться о берег. В такие минуты его можно сравнить с обиженным человеком, который ропщет на то, как с ним поступили. Озеро изменчиво и непостоянно как обманчивый человек, который вместо своего истинного лица показывает добрую маску».

 
На косе они прожили неделю, иногда проводя на озере весь день, иногда совершая мини-походы по окрестностям. Если дождило, то играли в карты, укрывшись в просторной палатке Туркиных.


Четырнадцатого августа отправились на новую стоянку, уже не озёрную, а лесную, окружённую горами и россыпями валунов. По дороге Вера Андреевна то и дело вскрикивала:
– Лёня, Лёнька! Сфотографируй меня возле этой сосны! Такая прелесть!
Или:
– Лёня, Лёнька! Сними меня возле этого камня! Такая красота!
Леонид Викторович неизменно ворчал:
– Господи, Вера, ну что в этом особенного…
Или:
– Господи, Вера, ну что ты никак не угомонишься…
Впрочем, он покорно тащился к сосне или камню и фотографировал супругу.


Недалеко от новой стоянки находилось село Балыкча, и Кирюхина мать сказала:   
– Надо бы хлеба купить, раз цивилизация рядом, зачем зря сухари тратить.
Увидеть цивилизацию захотели все, кроме Леонида Викторовича, который равнодушно согласился сторожить лагерь.


О Балыкче в дневнике Кирюха написал так: «Балыкча – алтайский посёлок, захолустье, население две тысячи человек. Улицы грязные, неухоженные, дома старые полуразвалившиеся. Летом алтайцы живут в аилах (что-то типа шестиугольных сарайчиков), зимой переходят в дома».


Балыкча поразила Кирюху тремя вещами: во-первых, он снова вспомнил фильмы о гражданской войне, потому что на почерневшем сараеподобном здании сельской администрации висела розоватая тряпка – красный флаг, выцветший под солнцем и вылинявший под дождями и снегом до утери кровавого цвета революции. Выглядели сарай с тряпкой очень живописно, и Кирюхин отец сказал, что флаг, похоже, висит там со дня установления в селе советской власти. 

 
Во-вторых, в Балыкче он впервые столкнулся и был до глубины души потрясён мощью любви с первого взгляда. Это случилось, когда на подходе к магазину их встретила разномастная свора местных псов, по виду почти волков. Среди них семенила, изящно перебирая лапками, хорошенькая белая собачка. Она кокетливо махнула Труффу хвостом, и Труфф, замерев лишь на мгновение (первый взгляд!), рванулся к ней изо всех сил. Низко и глухо, но от этого ещё страшнее, взлаяли по очереди сельские звери, а Труфф зашёлся в мелком тявканье столичного интеллигента.


– Ко мне! – Вера Андреевна дёрнула поводок.

 
Но Труфф уже обезумел и резко подался не к ней, а к Ней. Захрипел, натягивая поводок до предела. Страсть, обуявшая его, была такова, что периодически он оказывался сильнее хозяйки и почти добирался до белой собачки, но тогда местные псы, обнажив страшные чёрные нёба, свирепо бросались на наглого москвича.
– Они же его разорвут! – завопила Кирюхина мать.
– Вера, осторожнее! – Кирюхин отец сделал было шаг в направлении своры, но вынужденно отступил, потому что псы оскалились уже на него.
– Мама, возьми его на руки! – посоветовал Вовочка с безопасного расстояния.


Одному Труффу всё было фиолетово. Он готов был погибнуть, добиваясь любимой (она, кстати, отвечала взаимностью и тоже пыталась проскочить к столичному хлыщу, лавируя между лапами сельских ухажёров). Кирюха и Вовочка, открыв рты, наблюдали за любовной драмой. Первый думал о Ла Моле и королеве Марго, а второй хихикнул:
– Фигасе, чё это с ним? Он чё, псих? Во прикол, да, Кир?


Гав-гав-гав, тявк-тявк, р-р-р-р, у-у-у-у… Местные псы окружали Труффа, расчётливо заходя с разных сторон.
– Ко мне! Ко мне! – голосила Вера Андреевна.
– Вера, не трогай их, вдруг у них лишай! – визжала Кирюхина мать.


Трагический финал схватки казался почти неизбежным, но тут из магазина выскочила продавщица со шваброй и отогнала свору за угол, где они по-бандитски затаились.  Вера Андреевна подхватила брыкающегося Труффа на руки, вся компания вбежала в спасительный магазин и там на минуту застыла в оцепенении. Первым пришёл в себя Кирюхин отец:
– Ха-ха-ха, – расхохотался он, – а вы, дамы, ещё жалуетесь: в Москве того сего не достать! Вы посмотрите на это… ха-ха-ха…


Магазин как раз и стал третьим пунктом, поразившим Кирюху в Балыкче. На полках справа выстроились батареи стеклянных трёхлитровых банок со склизкими солёными огурцами, напомнившими Кирюхе заспиртованных тварей в Биологическом музее, куда его водили этой зимой; на полках слева – громоздились пакеты сухого печенья. Хлеб отсутствовал как класс. Впрочем, и другие продукты тоже. Потом Кирюха долго пытался вспомнить: ну, может, там всё-таки завалялось что-то ещё, хоть что-нибудь, хоть невкусное, хоть ненавистная пшёнка, хоть ненавистная манка, хоть ненавистная перловка, однако, ничего, совсем ничего в магазине не было.


Отец Кирюхи продолжал хохотать. Вера Андреевна с матерью Кирюхи впали в какой-то ступор от ассортимента магазина, а как только их немного отпустило, они кинулись скупать сухое печенье, пока не явился кто-нибудь ещё и не лишил их хотя бы этой скромной добычи. 


На обратном пути за ними с глухим ворчанием трусили местные псы, однако атаковать не решались, потому что Вера Андреевна тащила Труффа за пазухой, где он бился и скулил до хрипоты, пока не изнемог и не обмяк, как тряпка.


– Что, Собакин, чуть не съели тебя? – усмехнулся Леонид Викторович, выслушав рассказ походе в Балыкчу.  – А я говорил, лучше дома сидеть.


Восемнадцатого августа они перешли на новую стоянку на берегу реки Башкаус, знаменитой своими препятствиями для сплавщиков. Переночевали там одну ночь, а наутро Кирюхина мать, покопавшись в вещах, раздражённо спросила:
– Куда вы засунули умывальные принадлежности? 
– А я не могу найти мешок с грязным бельём, – сказал Кирюха.
– И где рыболовные снасти? – (Кирюхин отец при каждом удобном случае ловил рыбу, но ни разу ничего не поймал).
Когда выяснилось, что пропало много мелких вещей, а также часть еды, Леонид Викторович хмыкнул:
– Лучше бы дома сидели, да, Барбосина?


Кирюха же записал в дневнике: «Тут ходит много рыбаков. Все они расспрашивают нас откуда мы и куда идём, где будем останавливаться. Я всем отвечаю правду, потому что верю людям. А они, эти рыбаки может и обворовали нас. Ну почему? Жутко несправедливо! Как это люди могут красть?»


Два дня стояла отличная жаркая погода, горы перестали казаться суперугрюмыми, холодный стремительный Башкаус искрился на солнце, иногда по нему проплывали, бултыхаясь в быстром течении, катамараны, и ото всех этих впечатлений вероломные рыбаки немного позабылись.
– Чего это ты делаешь, пап? – спросил Кирюха, увидевший, как отец привязывает верёвку к торчащему на берегу пню.
– Купаться хотите? – хитро поинтересовался отец.
– Ага.
– Делаю вам купальное приспособление. Без него снесёт к чёртовой матери.
Через несколько минут, вцепившись в верёвку, Кирюха с Вовочкой входили в холодную воду, где стремительное течение мгновенно сбивало их ног и относило к берегу. Борясь с Башкаусом, они выкарабкивались на сушу, перехватывали верёвку поудобнее, и всё повторялось вновь и вновь до буквального посинения.   
– О, класс! Круто! Ха-ха-ха… – веселились они.

 
Но спустя всего лишь день погода испортилась. Солнце совсем не пробивалось сквозь тяжёлые сизые тучи, периодически проливавшиеся дождями, стало холодно и чудовищно промозгло.
– Кирюх, у тебя в детстве был бадузан? – спросил Вовочка, натягивая на ноги вторую пару шерстяных носков.
– Ага, – шмыгнул носом Кирюха.
– Суперская штука, правда?
Они принялись вспоминать потрясающую пену для ванн производства ГДР, хрусткую, пахнущую хвоей, легко заполнявшую весь объём ванны с помощью одного единственного маленького колпачка, которого хватало и на то, чтобы облепить бадузаном и самих себя, и всё вокруг. Ага, это была роскошь! Наслаждение! Просто шикардос! От нарисованных воображением картин горячей ванны с прекрасным бадузаном стало чуть теплее.   
– Куда-то он потом исчез из продажи, – некстати сказала Кирюхина мать, тем самым вернув Кирюху и Вовочку из ласковой и тёплой пенной неги в мокрую и холодную алтайскую реальность.


Вдобавок к холоду в фонарике отсырела батарейка, и теперь вечером в палатке приходилось искать вещи наощупь, но, главное – у них почти кончилась еда. Вокруг в изобилии росли грибы, однако от постоянного их употребления болели желудки. Тогда Кирюхина мать сходила на соседнюю стоянку, где попросила немного риса. Так они и питались все последние дни – рис и грибы, рис и грибы, грибы и рис. От такой жизни приуныла даже Вера Андреевна.


– Зачем мучиться? Давайте не будем тут досиживать. Махнём на Иссык-Куль. Там в это время хорошая погода, – предлагала она уже не в первый раз.
– Нет уж, надо придерживаться плана и довести поход до конца, – из чистого упрямства возражала Кирюхина мать.
– Говорил я, что лучше дома сидеть, да, Собакин? – упивался своей правотой Леонид Викторович.
Кирюхин отец страдал от грибного переедания, молча глядя на компанию больными пожелтевшими глазами.
Кирюха и Вовочка целыми днями резались в дурака.
Труффу всё было нипочём. Если дождило, он дрых в палатке, если нет, до одурения носился в зарослях высокой травы, убегая порой очень далеко, и возвращался весь в репьях.
– Вот кому хорошо на воле, да, Сарделькин? – ухмылялся Леонид Викторович.
– Как бы не одичал, – беспокоилась Вера Андреевна.


В муках голода и спорах насчёт поездки на Иссык-Куль они дотянули до последнего дня и отправились назад в Балыкчу, откуда планировали улететь на вертолёте, впрочем, как оказалось, совершенно напрасно: к моменту прихода в село облачность стала такой низкой и погода в целом такой отвратительной, что о полёте не могло быть и речи.
– Да и билетов нет, – сказали им в кассе аэродрома.
– А на другой день?
– Тоже нет.


Они отошли от окошка кассы и растеряно стояли возле своих рюкзаков, соображая, как поступить дальше, когда к ним приблизилась молодая алтайка.
– Скорее всего вам вообще не продадут билеты. Здесь столько местных желающих улететь, зачем им сажать в вертолёт посторонних туристов, – убедительно сказала она, – вы можете переночевать в нашем доме. Семья сейчас живёт в аиле.


Алтайку звали Люба. У неё был муж, двое малышей и корова.  Она разрешила Кирюхе с Вовочкой осмотреть внутренность алтайского жилища. В центре аила тлел очаг, дым от него уходил в отверстие в потолке. На расставленных вдоль стен ящиках и сундуках вперемешку валялись слои одеял и одежды, показавшиеся Кирюхе множеством разноцветных не очень чистых тряпок. Кое-где стояла какая-то утварь. Не сказать, чтобы аил выглядел уютно, но Кирюха шепнул Вовочке: «Круто здесь переночевать». Впрочем, невозможно было просить алтайскую семью переместиться на ночёвку в дом ради московских мальчишек, так что с этой идеей пришлось сразу расстаться.


Непонятно, готовила ли Люба в очаге, поскольку в доме-избе находилась ещё и печь наподобие русской. Люба сделала закваску из дрожжей, сахара, маргарина и муки. Залила тесто в формы и отправила выпекаться. Кирюха с Вовочкой крутились тут же, чумея от запахов. Через некоторое время Люба позвала их:
– Держите, только осторожно – очень горячо, – она вручила Кирюхе с Вовочкой по целой буханке свежего хлеба.


Кирюха надкусил запёкшуюся корочку. Голова закружилась от того, что он так давно не ел хлеба, да и вообще голодал последние несколько дней. Вот это вкуснотища! Внутри буханка осталась сыроватой, и это делало вкус ещё чудеснее и непривычнее – в Москве непропечённый хлеб не продавали. Кирюха с Вовочкой одновременно подняли большие пальцы вверх: «Обалденно!»


Вечером держали совет: пытаться ли на следующий день попасть в Горно-Алтайск или не стоит? У взрослых заканчивались отпуска, поэтому порешили пытаться, однако утром, взглянув в окно, Кирюхин отец констатировал:
– Не, безнадёга.
– Надо попробовать хотя бы до турбазы добраться, – сказала Кирюхина мать.
– Вот сидели бы дома… – завёл свою шарманку Леонид Викторович.


Когда они вышли от Любы, погода стояла жуткая: горы окутал густой туман, облачность была такая низкая, что облака почти соприкасались с землёй, моросил колючий мелкий дождь.
–  В таких условиях никакой вертолёт не полетит, – мрачно заметила Кирюхина мать.
Вовочка заныл:
– Ну вот, придётся топать по грязи и слякоти двенадцать километров до озера.
– И причём поживее, а то опоздаем на теплоход, – взбодрила всех Вера Андреевна.
– А времени всего-то три часа, – констатировал Кирюхин отец.
– Вряд ли он вообще поплывёт, вот сидели бы дома… – высказался в своём репертуаре Леонид Викторович.
– Тяв-тяв! – заметил Труфф.
– Т-р-р-р…


Позади них послышалось тарахтение, и все разом оглянулись. Ого-го-го! Это был трактор с прицепом. Трактор сзади тыр-тыр-тыр, все мы боремся за мир!
– Эй, куда вас подбросить? – крикнули из кабины.
– До пристани, сможете? – крикнула в ответ Кирюхина мать.
– Залазьте!


Несмотря на изморось, Кирюха с Вовочкой с восторгом полезли в прицеп. А как тут не восторгаться – потом в классе пацанам расскажем, все обзавидуются! В последний раз оглянувшись на Балыкчу, Кирюха заметил, как банда соперников Труффа в борьбе за белую собачку разочарованно сверлит их глазами из-за угла.


Трактор бодро тронулся с места. Колёса смело месили самую жирную грязь, прицеп здорово трясло, отчего езда сделалась ещё веселее и прикольнее. Раззадорившись, Кирюха с Вовочкой орали во всё горло:
Там, где пехота не пройдёт,
И бронепоезд не промчится,
Там старый трактор проползёт
И ничего с ним не случится


Они переехали вброд две речки: одна была совсем мелкая, а в другой вода доставала до середины колеса, что заставило Леонида Викторовича откомментировать:
– Вот сейчас и случится – как пить дать, завязнем.


Не согласный с ним водитель трактора успешно преодолел все препятствия в виде воды, ям, рытвин, коряг и прочего, и привёз их на пристань прямо к готовящемуся отплыть теплоходу.


На борту Кирюхина мать сказала:
– В изоляторе больше ночевать не буду, хоть режьте.
– Не, зачем об тебя ножи тупить, лучше в палатке переночуем, даже если все хляби небесные разверзнутся, – загалдела компания, а Леонид Викторович добавил, что режет только покойников. Потом он погрузился в сон и вновь просил «щей».


Вдруг, уже причаливая возле знакомой недружелюбной турбазы, они услышали:
– Кто на вертолёт, торопитесь! Кто на вертолёт, поживее!
Пока плыли, небо из однозначно беспросветного превратилось в умеренно пасмурное – появился реальный шанс улететь. Под тявканье Труффа, который посчитал пробежку к вертолёту весёлым развлечением, организованным специально для него, они понеслись к вертолётной площадке. Полегчавший за время похода рюкзак стучал Кирюхе по спине, капюшон сваливался на лицо, отросшая чёлка лезла в глаза, под ногами чавкало, резиновые сапоги скользили по грязи, но уф… они успели за пятнадцать минут до отлёта.


Разместившись возле иллюминатора, Кирюха снова услышал стрёкот винтов, и большая стрекоза снова поднялась в воздух над «картой СССР».  Скоро горы, речки, озерца, посёлки вновь превратятся для него в кружки, зелёные, голубые, бежевые и коричневые зоны, полосы и штрихи. Это было немного грустно.


По возвращении в Горно-Алтайск Вера Андреевна вдруг заявила:
– В гостиницу с собакой больше не пойду. Всю ночь ему пасть зажимать – нету у меня стольких нервов.
– Но ведь номера забронированы, не на улице же ночевать, – возразил Кирюхин отец.
– И где вы, в таком случае, собираетесь палатку ставить? В сквере на газоне? – спросила Кирюхина мать.
– Можно переночевать на автостанции…
– Да бросьте, Вера…


Откуда-то нарисовался беззубый, худой и очень грязный старик в рванине.
– Тридцать копеек на обед в столовой… подайте, а?


Порывшись в карманах, Кирюхина мать брезгливо высыпала мелочь в его заскорузлую ладонь. Старик повернулся к Вере Андреевне, протянул руку и к ней, и его жалобные тусклые глаза так её испугали, что она согласилась на гостиницу, представив, как ночью на улицы уютного Горно-Алтайска выползают нищие и бандиты.


– Горячей воды нет, – сообщила администраторша, проверив у всех паспорта.
– Ой, как плохо… – расстроилась Кирюхина мать, всю дорогу мечтавшая наконец-то нормально вымыться и отогреться, – а когда включат?
– Завтра с часу до трёх… если вообще будет… у нас давно так… – Администраторша мстительно на всех взглянула.
– Фигасе, они живут… – шепнул Кирюха Вовочке.
Администраторша, явно услышав шёпот, хмыкнула:
– А что вы думаете? У нас масло и мясо по карточкам. Это у вас там в Москве…
– Я сам знаю, что у нас в Москве, – прервал её Кирюхин отец, не желавший слушать выступление на тему «Москвичи совсем зажрались», – давайте скорее ключи, у нас дети устали.
И так, обличённые в незаслуженной роскоши и зажратости, они потащились спать грязными и промёрзшими.


Билетов на поезд на ближайшие дни не было, а билеты на самолёт Барнаул-Москва удалось выцепить только с помощью однокурсника Кирюхиного отца, который позвонил куда надо и попросил уважить его якобы гостей. Но даже с посторонней помощью прошло ещё более двух суток, включая ночёвку на скамейках в аэропорту, прежде чем Кирюха очутился наконец в своей комнате.


Хорошенько отмокнув в ванне, он залез с ногами на свой уютный диван и взглянул на карту СССР. Она висела над ним всё такая же необъятная с бесчисленными городами и посёлками, реками, озёрами, лесами, морями, пустынями, горными хребтами, расположенными в разных климатических зонах. Кирюха в очередной раз поизучал её и понюхал (карта очень приятно пахла), нашёл Барнаул и Горно-Алтайск, поводил по ним пальцами, а затем достал дневник, уселся поудобнее, подложив под спину подушку, и, игнорируя, как всегда, запятые, записал следующее:
«Я очень рад вернуться домой, но с другой стороны надо же узнать и отрицательные стороны жизни, поэтому я не согласен с Леон. Викт. насчёт того что лучше дома сидеть.   Раньше я думал будто все люди во всех городах живут также (ну или почти) как в Москве. Но я был очень неправ. Вот например Люба. Она целый день только и знает что работает. Ухаживает за скотиной, печёт хлеб, стирает, за детьми смотрит. И так весь день трудится не покладая рук. Её жизнь лишена всяких радостей!»


Дальше он описал оборванного старика, просящего тридцать копеек на обед, продукты по карточкам и горячую воду на два часа в день, а завершил дневник родившейся в походе личной философской мыслью:


«Вот такая пока ещё жизнь у нас в стране. Только в Москве оказывается всё есть».