Глава 3. Реальность

Время в хижине Инги текло иначе.
Ночь тянулась густой, темной массой, обволакивая веки и разум. Мысли крутились в голове и не давали возможности уснуть. Я думал только о том, что произошло, что делать дальше, как мне выжить?
Версии наслаивались друг на друга. Я перебирал их, касаясь губ изнутри кончиком языка, тихо бормоча себе под нос.
Возможно я впал в кому за работой и сейчас нахожусь в осознанном сне. Наверное это и было самым удобным и логичным вариантом. Мое тело в настоящем мире лежит в реанимации, а мозг, умирая, генерирует этот бред. Но… боль. Боль слишком конкретная. Холод пробирает до костей, словно я действительно живу в новом теле. Ломота в каждом суставе, резь в пустом желудке, не дают возможности убедиться в галлюцинациях, которые показывает мозг, находясь в коматозном состоянии. А еще запахи. Пахло дымом, плесенью, мочой. Запах был настолько плотным и многослойным, что его невозможно было выдумать.
Может я и переродился. Настоящее тело умерло за работой, а сознание перенеслось в новый мир, прошлое, параллельную вселенную, или куда угодно, но ожило в новом теле и новом мире.
– Похоже я как герой исекая – пробормотал я у себя под носом немного громче, чем рассуждал, от-чего старуха Инга поерзала и захрапела дальше.
Но эти мысли не могли быть вечно в голове и стоило придумать что-то, что позволило бы смириться с реальностью.
Придуманные в подростковом возрасте образы рыцарей и призыва в волшебные миры тухли также быстро как и начинались. Все сказки и легенды были не больше чем воображением и никто и никогда не может быть готов к реальному перемещению.
Больше всего обижало, что я проснулся не героем, не рыцарем, а каким-то мелким, тощим, выброшенным под елку и прикрытым ветвями ребенком. От чего все образы рыцарства, спасения от королей демонов тлели, оставляя лишь чувство уныния.
Но унывать нельзя, нужно думать о том, как прожить дальше, если после того как я засну, я останусь в этом месте.
Первое, что приходило в голову – это необходимость выучить язык, письмо и все, что требуется для нормального контакта с людьми, иначе я так и останусь для них дикарем.
Во-вторых надо влиться в общество, помогать по работе, естественно, когда это требуется.
Нужно бы и заручиться поддержкой главы этого места. Я мог бы помочь ему, сделать хорошую службу или… Даже не знаю. Оставим на потом.
И, раз уж на то пошло, хотелось бы стать авантюристом, как бы забавно это не звучало. Отправиться в путешествие, узнать новые места, изучить флору и фауну, легенды, мифы.
В общем, осталось только смириться с реальностью и начать жить заново в новом мире.
Утро началось с пробирающего до костей мороза, который дал явно понять, что я все еще тут.
Инга уже бродила из стороны в сторону, что-то отбивала камнем. Затем, развернувшись в сторону очага, поставила каменную плиту, достаточно тонкую, как доска, на тлеющий, но отдающий жаром, уголь. На камне было что-то зеленое, красное, желтое, предварительно раздавленное другим камнем. Запах у этого был необъясним. Одновременно пряное, тухлое и кислое месиво пробрало до глубины глазниц.
Пока Инга создавала непонятное чудо, я наблюдал, тихо накрывшись шкурой.
Окончив свой ритуал Инга подошла, скинув с меня шкуру и протянув чашку, в которой смешалось высушенное на камне нечто с водой.
Я не хотел употреблять эту субстанцию, но делать было нечего. Голод засасывал мои внутренности сам в себя и казалось, что вместо желудка у меня уже черная дыра.
Вкус оказался не отвратительным. Похоже отвар из кореньев и трав. Немного питательный, но без мяса, которое я поглощал ежедневно и не по разу, ощущения полного насыщения я не получил.
Затем инга вручила мне пучок еловых ветоки указав пальцем на пол, не произнеся при этом ни слова, приказала, судя по всему, прибраться.
Сопротивление было бесполезным, да и не нужным. Она действительно спасла меня от второй смерти в холоде и голоде. Дала укрытие, пропитание и какую-то заботу. И помочь ей в быту, было просто обязанностью, возложенной на мои плечи.
Я аккуратно вымел ветки, камни и грязь из жилища, затем подошел к Инге.
Инга посмотрела на меня тупым, вопросительным взглядом.
Указывая на вещи, названия которых я узнал вчера, я обратил палец на незнакомые вещи и как дурак произнес на английском – what?
Благо Инга поняла мой интерес и объяснила, как говорится камень. Затем еще несколько десятков слов, которые я пытался запомнить.
Мы повторяли новые слова, затем те, что были озвучены вчера, затем снова новые, пока я не стал выговаривать их с удовлетворительной для Инги интонацией и произношением.
Все это длилось порядка нескольких часов и свет снаружи начал угасать.
Я откинул тяжелый брезент, служивший дверью, и выглянул из полуземлянки. Морозный воздух, густой и колючий, ударил в лицо, заставив вздрогнуть. День в этом месте не просто короткий, он стремителен и обманчив. Порядка пяти или шести часов света. Затем без всяких сумерек, плотно и решительно, наступает ночь.
Но ночь здесь оказалась не темной бездной. Она была наполнена призрачным, мерцающим сиянием. Огромная, почти неестественно близкая луна висела в черной как смоль пропасти неба, и ее холодный свет, отражался от бескрайних заснеженных горных склонов и белых, идеально гладких равнин. Снег искрился и казалось, будто сама земля тихо светится изнутри.
Осознал я это странное, завораживающее явление не сразу. Прошло, наверное, минут тридцать, прежде чем дрожь, проникшая глубоко в кости, напомнила о реальности.
Инга уже захрапела, ее дыхание было тихим и безмятежным свистом на фоне вселенской тишины. Этот обыденный, человеческий звук вернул меня к действительности.
Остальные дни были похожими, цикличными в своем роде.
Я пробуждался в сером предрассветном мраке, когда холод просачивался сквозь шкуры. Затем скудный завтрак – те же травы и коренья, размоченные в воде. Потом начиналась бытовая работа.
Инга не держала меня как пленника. Но и не выпускала из виду. Я был для нее чем-то средним между домашним животным и странным явлением природы, требующим наблюдения. Моя первая неделя прошла в роли ученика-молчуна.
Она показала мне, как мести земляной пол пучком еловых веток. Мы выходили из хижины вдвоем, и она показывала как собирать хворост для костра, выбирая только сухие, отмершие ветки, и как связывать их лыком, о чем я и так знал, потому что половину своего детства провел в деревне, бегая по лесу.
Лес моего детства запомнился настоящей сказкой. Как мы собирались ранним утром с друзьями возле сарая моей бабушки. Затем заходили внутрь, собирали гвозди разных размеров из деревянных ящиков, инструменты, необходимые для работы и убегали в лес на целый день. В лесу находили какое-то симпатичное место, пригодное для возведения базы. Одним из таких оказалось дно заброшенного карьера, подъемы которого уже поросли ельником и в центре образовалась небольшая чаща из десятка невысоких сосен. Именно в это чаще мы построили шалаш, раскинув между деревьев жерди и накрывая все еловыми ветками. Разводили костер и дождавшись углей бросали в них картошку и накрывали ведром. Это была самая вкусная картошка, что я помню.
Инга учила как чистить коренья. Показывала какие добавляла травы в том самый настой.
Я делал всё молча, кивая, стараясь все запомнить.
Иногда, когда я особенно неуклюже ронял вязанку хвороста или не мог разжечь тлеющий уголек, она качала головой и бормотала что-то, похожее на ругательство.
Первый контакт с иным миром случился на третий день. К хижине подошли дети. Двое мальчишек лет восьми и девочка помладше. Они стояли в отдалении, уставившись на меня широкими, любопытными глазами. Я вышел, держа в руках еловый веник.
Неразборчивый набор слов крикнул старший мальчишка в мою сторону, и они все фыркнули, заливаясь сдержанным смешком.
Видимо обо мне уже прознали жители.
Я кивнул, пытаясь изобразить безобидную улыбку. Девочка спряталась за спину брата. Мальчишки перешептывались. Потом старший, рыжий и веснушчатый, сделал шаг вперед.
И сказал что-то в вопросительном тоне. Из его слов я понял только слово – ты.
Я покачал головой, приложил палец к губам, а потом к виску, изобразив недоумение. Не знаю. Не помню. Этот жест, кажется, они поняли лучше слов. Их лица стали серьезнее.
— Пи ерт грот барди? — спросила наконец девочка тоненьким голоском.
Что она имела ввиду я на понял, поэтому просто покачал головой.
Затем младший мальчик что-то заявил и из слов я понял Инга, лес. Видимо обсуждали, что Инга нашла меня в лесу
Тут они снова засмеялись, но уже без злобы.
С этого дня дети стали приходить чаще. Сначала робко, потом смелее. Они приносили мне кусочки засохшей сладкой репы или ягоды, сохраненные с прошлого лета. А я платил им вниманием и попытками говорить. Я повторял за ними слова, коверкая, они смеялись и поправляли. Так я выучил новые слова и начал понимать короткие словосочетания и предложения. Я узнал и их имена. Одного звали Борн, когда он говорил свое имя, то гримасничал и показывал рычащего зверя, представившегося мне медведем. Маленький Ас и девочка Хель.
От них, клочками, как разорванное полотно, стала складываться картина мира.
Место это звалось Хоргоф. Имя звучало громко для этой кучки лачуг. Деревушка была зажаты между холодным морем, которого я еще не видел и кряжем голых, скалистых холмов. Земля была тощей, каменистой. Лето короткое, зима долгая и лютая.
А правил всем Грот Барди. Это имя произносилось с придыханием и с опаской. Борн, самый смелый, рассказал мне на ломаном языке жестов и слов, что Грот когда-то был воином.
Еще дети рассказали о том, что с противоположной стороны заснеженных холмов и скал тепло и светло. И там большой город.
Значит, где-то есть более крупные поселения, возможно и столицы. И вернее всего ранний феодальный строй. Король, лорды и наместники.. Грот, видимо, отличился в каких-то стычках – может, с такими же, как мы, деревнями, а может, с чужаками, но он был главным в поселении, собирал с людей часть урожая, скота и рыбы.
Он, как объяснял Борн, или как его понял я, был самым сильным и жестоким, и у него было железо – не только та полоса на поясе, но и, как шепотом сообщил Борн, настоящий меч.
Хель говорила, что он злой, на что все отвечали молчанием, делая вид, что не слышат ее.
И правда, деревня жила в гнетущей тишине, нарушаемой только естественными звуками труда и природы. Люди не пели, не смеялись громко на улицах. Они двигались быстро, с опущенными головами, особенно когда мимо проходил сам Грот или два его верных спутника. Возможно – это его сыновья или охранники – двое здоровенных, угрюмых парней, похожих на Грота.
Однажды я спросил у Инги, тихо, пока мы чистили коренья для похлебки:
— Грот  Барди, он могущественный?
Инга бросила на меня быстрый, острый взгляд. Подумала. Потом кивнула, тыкнув пальцем в земляной пол.
Она объяснила коротко, но так, чтобы я понял.
– Земля его – тыкая пальцем в землю – он защищает, без него волки.
Волки были не только в лесу. Наверно она имела в виду других, таких же как Грот, или просто голодную смерть. Его жестокость была платой за некую безопасность.
Но я понимал, что – это примитивный склад, терпеть произвол, в обмен на теоретическую защиту.
Я помогал Инге все больше. Научился плести грубые корзины из ивовых прутьев. Помог ей починить протекающую крышу, подкладывая свежий дерн поверх старого, истлевшего. Я заметил, что другие смотрят на меня уже не с подозрением, а с привычным равнодушием. Я был лишними руками в хозяйстве, которое едва кормило одну старуху.
Еще через две недели пришли первые признаки весны. Не теплом, а звуком. С крыш, с утра, начал падать тяжелый, мокрый снег. Воздух перестал так жестоко жечь легкие на вдохе. И в речи людей появилось новое, часто повторяющееся слово, которое мне показа Инга закопав зерно.
Затем, череза пару дней, утром, Грот вышел из своего дома не один, а с деревянной палкой, загнутой на конце. Она очень напомнила деревянную мотыгу. Он ударил ею о дубовый щит, висевший у его двери. Глухой, тоскливый звук разнесся по деревне. Это был зов. Все, кто мог, бросили дела и потянулись к его дому.
Грот стоял на крыльце, его борода, спутанная и грязная, казалось, сливалась с мехом на его плечах. Он окинул толпу тяжёлым взглядом.
Как объяснила Инга – он говорил о подготовке к посеву. О том, что скоро нужно будет выгонять единственного деревянного плуга, запрягать его и целыми днями ворочать каменистую, скудную землю.
Весна здесь была не праздником возрождения, а началом нового витка борьбы за выживание, потому что успех в поле означал успех зимой, чем больше взойдет, тем больше будет еды.
Я понимал, что мне придется помогать пахать и использовать все силы своих тощих, детских рук. Это будет каторга. Но отказываться было нельзя.
– Я помогу, –сказал я медленно, стараясь правильно произнести.
Инга посмотрела на меня, и в её старых глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
В тот вечер, когда Инга уснула, я сидел у тлеющих углей и думал. Я выучил десятки слов. Понял социальную иерархию этого места. Узнал о Гроте.
На радовало меня наличие в голове знаний. Не о тракторах и удобрениях – до этого было далеко. Но о простейших вещах. О севообороте, хоть что-то из школьного курса. О том, как делать простейшие ловушки для вредителей. О том, что золу от костра можно использовать не только для чистки горшков. Примитивные, но знания.
Я смотрел на слабый огонёк и представлял поле. Толпу изможденных людей, влекущих плуг. Грота, наблюдающего за ними с железной полосой в руках. И себя среди них.