ИИ. Агата Кристи -1

Агата Кристи -1

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)


Мой текстик:

В колесницу вместо лошади впряженный одноглазый пират. Вместе с другими пиратами. Попались, голубчики. Напали на богатых купцов, но это подстава была и их быстро связали. Эти купцы не купцы, а грозные ханы. Такая мафия, что пиратам не снилась. Могут и кожу снять, и живьём закопать, так что колесница - это ещё ничего. Пирату даже понравилось ржать. "Не поржешь - не пожрешь" - учит он жизни новоприбывших. Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец. По берегу моря, по песку в каких-то  средних веках мчит колесница, купец уже слишком тяжёл, чтобы на прогулке ездить верхом...


-----

Пародии ИИ в стиле Агата Кристи

1.

Действие разворачивалось на песчаном берегу у местечка Маленький Гадсхилл, куда меня пригласил отдохнуть от городской суеты мой старый друг, сэр Генри Клэриндон. Однако покой нам только снился. Однажды утром, потягивая чай на веранде и наблюдая за чайками, мы услышали дикий смех и стук колес.

По берегу, разбрызгивая ракушки, мчалась необычайная колесница. Вместо благородных коней в нее были впряжены несколько дюжих, но чрезвычайно помятых субъектов в лохмотьях. На возвышении, подобно римскому императору, восседал тучный джентльмон в богатом, но не по-английски выглядящем кафтане. Рядом с ним, на облучке, сидел одноглазый великан с повязкой и, вожжами понукая своих «скакунов», неистово ржал.

— Nom d’un nom! — воскликнул Пуаро, чуть не пролив свой сироп от кашля. — Что за пасторальная, но столь варварская картина? Это оскорбляет и эстетическое чувство, и маленькие серые клеточки!

Вскоре загадка прояснилась, но лишь отчасти. Сэр Генри, имеющий связи везде, даже в таких местах, куда приличным людям заглядывать не следует, вздохнул:

— А, это наш… э-э-э… восточный сосед, мистер Хан. Очень успешный коммерсант. Имеет, как я слышал, весьма специфические методы воспитания персонала. Говорят, его караван подвергся нападению морских бродяг, но все обернулось ловушкой.

Мы стали свидетелями последствий. «Персоналом» оказались те самые пираты, а методом воспитания — принудительная служба в качестве тягловой силы. Пуаро, чье любопытство всегда сильнее брезгливости, настоял на знакомстве.

Мистер Хан оказался человеком немногословным, с глазами, холодными, как галька в отлив. Его одноглазый возница, представившийся Билли Боун, напротив, был словоохотлив.

— Весело, сэр, ей-богу! — хрипел он, одобрительно хлопая по спине ближайшего «коня», отчего тот споткнулся. — Старая пословица гласит: не поржешь — не пожрешь. Учу их жизни, сэр. У моряка должно быть чувство юмора, даже когда… гм, тягловая ситуация.

Пуаро, поглаживая усы, заметил:
— Вы ловите пиратов, как крыс, мсье Хан? Амбициозное хобби.

Мистер Хан медленно повернул к нам голову.
— Крысы переносят болезни. Их истребление — вопрос гигиены. А этих… — он махнул рукой в сторону пыхтящих «скакунов», — вопрос этикета. Они напали  не на тех купцов. Мы — не купцы. Мы — семья. А с семьей шутки плохи.

В его тоне было нечто, заставившее меня содрогнуться. Сэр Генри позже шепотом подтвердил мои опасения: «Мафия, Пуаро, такая, что нашим гангстерам и не снилась. Говорят, могут и… в общем, колесница — это еще милосердно».

Разумеется, там, где есть жертва, преступление и намек на несправедливость (даже по отношению к пиратам), там просыпаются маленькие серые клеточки Эркюля Пуаро. Он завел расследование. Кто на самом деле эти «купцы»? Не было ли в нападении пиратов чьей-то провокации? И главное — почему одноглазый Билли Боун, будучи их сообщником, теперь ржет громче всех?

Развязка наступила за вечерним кофе. Пуаро собрал всех в гостиной сэра Генри, куда под конвоем привели и мистера Хана с его «командой».

— Месье Ханы! — начал он. — Вы охотитесь на крыс. Но самая умная крыса, она всегда прикидывается котом. Или… одноглазым возницей. Мсье Билли не жертва обстоятельств. Он — ваш шпион. Он навел своих товарищей на ваши ложные «сокровища», зная о подставе. Его веселость — не стоицизм, а торжество предателя, которому обещана доля и жизнь. Но он ошибается! — Пуаро вперил палец в побледневшего Билли. — Вы не доверяете никому, мсье Хан. И верно делаете. Он — следующая крыса в вашем списке. После того, как отведет вас к тайной бухте, где прячутся остальные.

Воцарилась мертвая тишина. Мистер Хан беззвучно улыбнулся и одобрительно кивнул. Билли Боун перестал ржать.

— Забавно, — тихо произнес Хан. — Француз оказался умнее пирата. Возможно, ему тоже стоит прокатиться на свежем воздухе?

Но Пуаро, конечно, все предусмотрел. На песчаном берегу уже маячили силуэты местного инспектора, вовремя предупрежденного сэром Генри по нашему совету. Дело принимало официальный оборот, чему ни «семья», ни пираты, очевидно, не обрадовались.

На прощание Пуаро философски заметил:
— Убийство, предательство, финансовая махинация — все это так же старо, как мир. Но заставить преступников тянуть колесницу… Это, я признаю, демонстрирует определенный… восточный шик. Хотя и плохо для осанки. И для морального облика. Но облик, очевидно, у этих месье был потерян задолго до встречи с колесницей.

2.


Силуэт колесницы, вырезанный на фоне багрового заката над Каспийским морем, был столь же нелеп, сколь и зловещ. Я, капитан Артур Хейстингс (отставной, разумеется), наблюдал за этой сценой, потягивая вино на террасе дачи моего старого друга. Нелепость зрелища заставила меня поперхнуться.

— Посмотри-ка, Пуаро! — воскликнул я. — На берегу! Вместо лошадей в упряжке… люди!

Эркюль Пуаро, тщательно выравнивавший ряд печений на своей тарелке, даже не повернул головы.
— Mon cher Гастингс, — сказал он мягко. — Порядок должен быть во всем. И в сервировке, и в преступлениях. То, что ты описываешь, есть явное нарушение порядка. Следовательно, это — преступление. Но спешить не надо. Дайте волам… pardon, людям… подъехать ближе.

Вскоре странный экипаж, подняв облако золотистого песка, остановился у нашего порога. Картина была достойна кисти безумного художника. В упряжи, вспотевшие и послушные, находились семеро грубых субъектов с лицами, на которых море и ветер прописали целые саги о жестокости. А правил ими, сверкая единственным глазом и понукая бичом из сплетенных ремней, еще более колоритный пират с деревянной ногой и… блаженной улыбкой на лице.

На колеснице, восседая на груде расшитых ковров и подушек, как некий восточный идол, находился человек огромной величины, облаченный в роскошные, но просторные шелка. Его лицо, обрамленное седой бородой, выражало невозмутимое спокойствие и глубокую, спящую вулканическую мощь. Это был Керім-хан, известный в этих краях не столько как купец, сколько как… скажем так, уважаемый эмир с очень специфическими бизнес-интересами.

— Монсеньор Пуаро! — прогремел он голосом, от которого задрожала моя рюмка. — Вы оказались на пути моего вечернего променада. Разрешите предложить вам аперитив и историю, в которой требуется ваш знаменитый интеллект.

Пуаро, наконец оторвавшись от печений, окинул взглядом всю компанию. Его глаза, блеснувшие, как у кошки, остановились на одноглазом вознице.
— Но конечно, mon ami. Я вижу, вы привезли с собой… команду. И в ней уже зреет загадка.

Оказалось, что Керім-хан, предупрежденный о готовящемся нападении на его караван, устроил искуснейшую ловушку. Напавшие пираты были мгновенно окружены и обезврежены его людьми. Но вот что делать с незваными гостями? Расстрелять — скучно. Отправить на галеры — банально.

— И тогда мне пришла в голову маленькая идея, — с невозмутимым видом сказал хан. — Они жаждали быстрой езды и богатой добычи? Пусть получат и то, и другое. В качестве лошадей и в качестве… добычи для моих соколов. На неделю.

— А этот, — Пуаро кивнул на одноглазого, — кажется, наслаждается своей ролью?
— Капитан Сильвер, — представил хан. — Оказался человеком с философским складом ума. Он даже завел девиз для новичков: «Не поржешь — не пожрешь». Очень практично.

— Но в чем же загадка? — спросил я, ошеломленный.

— В том, мой дорогой Гастингс, — вмешался Пуаро, — что в этой, казалось бы, гармоничной системе принудительного труда что-то не так. Взгляните на второго пирата слева, того, что с татуировкой осьминога. Он не просто устал. Он напуган. А пятый справа, тот, что косит глазом на капитана Сильвера, полон не покорности, а ненависти. И, наконец, сам капитан… его ржание слишком громкое, слишком истеричное. Это маска. Здесь готовится преступление. Убийство.

Хан с интересом наклонил голову.
— Вы думаете, они посмеют? Под моим носом?
— Самые отчаянные преступления, monsieur, совершаются под самым выдающимся носом, — важно заметил Пуаро. — Это вопрос психологии. Капитан Сильвер примирился с ролью, чтобы выжить, но стал слишком усердным надсмотрщиком для своих же людей. Он — и жертва, и потенциальный тиран. Круг ненависти замкнулся. Кто-то из этой упряжки решил, что лучше рискнуть, чем вечно таскать на себе колесницу.

Пуаро оказался прав, как всегда. Заговор действительно существовал. Используя свой метод — наблюдение за «маленькими серыми клеточками» и беспорядком в мелочах (у одного заговорщика развязался шнурок на портке, что явно мешало бегу, а значит, он готовился не к работе, а к побегу) — он раскрыл план бунта, назначенного на ту же ночь.

Интрига была изящна: молодой пират, племянник капитана Сильвера, затаивший обиду за отобранную долю добычи год назад, хотел устранить дядю, свалив вину на хана. Он подсыпал бы в его воду снотворное из аптечки хана, а когда Сильвер уснул бы на посту, его горло перерезали бы «по приказу хана за непослушание». Это спровоцировало бы хаос, во время которого можно было бежать.

Хан, выслушав разъяснения Пуаро, рассмеялся.
— Остроумно! Гораздо остроумнее, чем моя колесница. Что ж, я меняю приговор. Племянник присоединится к упряжке. Навсегда. А вы, месье Пуаро, как всегда, доказали, что самое страшное оружие — не ятаган, а мозг.
— И порядок, monsieur, — поправил его Пуаро, снова обращаясь к своим печеньям. — Всегда порядок. Даже в самой безумной колеснице. Иначе как разобраться, кто лошадь, кто возница, а кто — истинный преступник, притаившийся в тени?

А колесница, управляемая послушным, хихикающим капитаном Сильвером, покатила дальше по берегу, увозя в сумеречную даль свою странную, жестокую и безупречно распутанную тайну.

3.

Эпиграф:

Истина, подобно золоту купцов, никогда не лежит на поверхности. Особенно если поверхность эта — горячий морской песок.

Тихий шелест волн у берегов Лазурного залива (что, впрочем, было географической неточностью, ибо находились мы у Мутного залива, но мисс Марпл всегда говорила: «Название — всего лишь условность, как и добродетель») был внезапно нарушен цокотом копыт… или, если быть точным, мерным топотом босых ног. Я, капитан Гастингс, замер, поднося к глазам свой верный бинокль.

«Послушайте, Пуаро, — воскликнул я. — Это же… колесница! Но вместо лошадей…»

«Mon ami, — невозмутимо отозвался великий Эркюль Пуаро, поправляя идеальный галстук, на который уже садилась мелкая морская пыль. — Я вижу. Вместо благородных скакунов — существа морской, а не сухопутной стихии. И один из них… да, он лишен оптического органа. Весьма любопытно».

Колесница, подпрыгивая на кочках, промчалась мимо нас. В ней, тяжело дыша и напоминая тучного, разряженного идола, восседал господин в богатых, но теперь несколько потрепанных шелках. За повозкой, понуро и со связанными руками, плелась вереница внушительного вида мужчин с печатью отчаянной жизни на лицах.

«Пираты, дорогой Гастингс, — констатировал Пуаро, и его маленькие глазки заблестели. — Но не обычные. Это пираты, которые попали в собственную ловушку. Обратите внимание на выражение лица того, что впряжен в дышло. Это не унижение. Это… философское принятие. И даже, осмелюсь сказать, сардоническое веселье».

Вскоре мы, следуя по следам, обнаружили импровизированный лагерь. Тучный купец, оказавшийся не кем иным, как грозным ханом Туграбаем, восседал на сундуке. Одноглазый пират, теперь отпряженный, с аппетитом уплетал миску похлебки под девизом «Не поржешь — не пожрешь», адресованным новоприбывшим пленникам....


4.


События, которые я намерен изложить, столь невероятны, что потребуют от читателя известного усилия веры. И все же они произошли в точности, как я расскажу, на песчаном берегу залива Святого Мефистофиля, в тот странный период, который принято называть «средними веками» – эпоху, отмеченную, как мне кажется, полным отсутствием здравого смысла.

Я, хронист Эдвард Фиц-Осберт, прибыл в эти края с единственной целью – составить географический трактат о морских течениях. Вместо этого я стал свидетелем криминальной драмы, разыгравшейся с той театральной прямотой, которую можно встретить разве что на подмостках провинциального театра.

Я остановился в единственной приличной таверне «Пьяный осетр», когда моё внимание привлекли громкие голоса из соседнего зала. Компания богато одетых купцов – трое мужчин внушительного телосложения и с лицами, выражавшими привычку повелевать, – с невозмутимым видом обсуждали цены на парчу. Что-то, однако, в их манере держаться насторожило меня. Это была та тихая, уверенная властность, которую не купишь ни за какие деньги. Она дается от рождения или… завоевывается.

На следующий день, выйдя на утреннюю прогулку по берегу, я стал невольным зрителем поразительного зрелища. По кромке прибоя, вздымая фонтаны влажного песка, мчалась тяжелая колесница. Но влекли ее не кони, а четверо загорелых, обросших субъектов в рваной одежде, отчаянно рвавшихся с места. А в колеснице, восседая на груде подушек, как некий восточный сатрап, располагался один из вчерашних купцов. В одной руке он сжимал вожжи, привязанные к ошейникам «упряжки», в другой – блюдо с виноградом.

Особенно поразил меня ведущий, правый, пират. Он был примечателен тем, что вместо левого глаза у него красовалась черная повязка, а на лице, вопреки унизительности ситуации, играла широкая, почти блаженная ухмылка. Он издавал некое подобие ржания и выкрикивал что-то ободряющее своим товарищам по несчастью.

«Не поржешь – не пожрешь, черти полосатые! – весело орал он на ходу. – Греби песок, Томми, а то останешься без пайки селедки!»

Зрелище было столь сюрреалистичным, что я застыл как вкопанный. Ко мне приблизился один из моих соседей по таверне, местный рыбак.

«Понравилось? – мрачно спросил он. – Новое развлечение наших «купцов». Поймали вчера шайку пиратов, что напали на их караван. Глупцы. Они же не знали, что напали не на купцов, а на самих грозных ханов Золотой Орды. Тут и орды-то никакой нет, одни они, но от этого им, понятное дело, только хуже».

«Ханы? – переспросил я. – Но они же вроде как… купцы?»

Рыбак многозначительно постучал пальцем по виску. «Они, милостивый государь, – самая настоящая мафия. Такая, что нашим местным пиратам и не снилась. Способны и кожу снять аккуратно, и живьем закопать для пользы урожая. Так что колесница – это еще благодать. А этот, который ржет… Одноглазый Билли, грозой морей считался. Говорят, ему даже нравится. И он у них теперь главный по… э… мотивации новоприбывших».

В этот момент колесница, описав широкий круг, остановилась неподалеку. Хан, сидевший в ней, с трудом поднялся. Он был столь тучен, что сам вид его, пытающегося спешиться, вызывал тихое сочувствие. Стало ясно, почему он предпочел колесницу верховой езде.

«Смотри-ка, Фиц-Осберт, – пробормотал я сам себе. – Вот она, классическая ситуация. Место преступления – песчаный пляж. Жертвы – пираты, чья судьба хуже смерти. Подозреваемые – могущественные ханы-мафиози. Мотив – месть, поддержание авторитета и, прости господи, развлечение. Но в чем здесь загадка?»

Загадка, как водится, не заставила себя ждать. Уже вечером, когда я пытался вникнуть в запутанную генеалогию местного лорда, в мою комнату ввалился хозяин таверны, бледный как простыня.

«Мистер Фиц-Осберт! Беда! Тот самый, который ржал… Одноглазый Билли… Его нашли в конюшне! Мертвым! И не просто мертвым, а… он задохнулся куском дорогого сыра с плесенью!»

Я отложил перо. Мозг, тренированный на логических построениях, заработал.

Сыр с плесенью. Пират в рабстве. Ханы, слишком тяжёлые для верховой езды. Колесница. Крысы. Да, да, последние слова рыбака всплыли в памяти: «Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец».

«Проводите меня к телу, – сказал я с той спокойной уверенностью, которая так раздражает окружающих в первые минуты расследования. – И, пожалуйста, пригласите сюда… всех троих уважаемых купцов. И остальных пиратов. У меня сложилось впечатление, что мы имеем дело не с несчастным случаем, а с делом об отравленном рокфоре».

Объяснить всё пришлось в той же конюшне, под недоуменные взгляды ханов и испуганные – пиратов. Тело Билли уже унесли, но в воздухе ещё витали запахи сена, лошадей и тонкий, пикантный аромат благородной плесени.

«Видите ли, – начал я, – всё невероятно просто. Мотив. Кто хотел смерти человека, чьё положение было и так незавидным? Казалось бы, никто. Он стал шутом, потешал хозяев. Но он же стал и привилегированным рабом. Он ел лучше других. Он получал свои куски сыра, в то время как другие довольствовались селедкой».

Я обвел взглядом троих пиратов, бледных и перепуганных.

«Зависть – страшный двигатель. Но здесь была не просто зависть. Здесь была система. «Не поржешь – не пожрешь». Билли установил свои правила в этом маленьком аду. Он распределял пайку. Он решал, кто сколько «наработал». И кто-то из вас, уставший от вечного ржания и несправедливости, решил его устранить. Не кинжалом – это было бы слишком опасно и сразу указало бы на вас. А вот отравить специально для него оставленный лакомый кусок… да тем,  чего благородный хан никогда бы не стал есть – дешевым, сильно пахнущим сыром… Это уже идея».

Один из пиратов, тощий юнец по кличке Тощий Томми, задрожал.

«Но как?! Как вы догадались?»

«Элементарно, мой друг. Хозяин таверны упомянул, что видел, как вы вчера тайком торговали у задней двери с бродячим сыроделом. А сегодня утром, когда мы наблюдали за колесницей, я заметил, как вы сунули что-то в складки плаща Билли, когда помогали ему «запрягаться». Вы подсунули ему этот сыр как награду за хорошую работу, не так ли? Зная, что он тут же им полакомится, пока остальные тянут лямку. Вы просто не учли его волчьего аппетита и того, что есть он будет на бегу, давясь и не разжевывая… Сыра было слишком много. Это и стало причиной смерти. Не яд, а ваша собственная жадность и его – его ненасытность».

Наступила тишина. Потом старший из ханов, тот самый, что разъезжал в колеснице, медленно хлопнул в ладоши. Звук был похож на удар топора по мясу.

«Браво, мистер… Фиц-Осберт, кажется? Остроумно. Очень остроумно. Вы раскрыли тайну. Этот щенок (он кивнул на Томми) поплатится. Но знаете что… Мне всё равно жаль Билли. У него был дух. Настоящий пиратский дух. Он умел смеяться в пасти у судьбы».

Он тяжело поднялся.

«Завтра колесница снова выйдет на пробежку. Но теперь у нас не хватает одного в упряжке. Мистер Фиц-Осберт, – его глаза сузились, – вы кажетесь человеком здравомыслящим. Но и у вас крепкие ноги. Не желаете ли… осмотреть береговую линию с непривычного ракурса?»

Я поспешно откланялся, сославшись на срочную работу над трактатом о течениях. Некоторые дела, как я понял, лучше раскрывать, оставаясь в тени. И как можно дальше от песчаного берега, где мчится колесница, влекомая теми, кто не сумел вовремя рассмеяться в лицо своей абсурдной судьбе.