Последний танец Эсмеральды. Глава 2

Глава 2

Рабочий день продолжился с истеричной мамаши. Она устроила разборки в комнате ожидания, потому что её трёхлетний сын, как она выражалась, истекает кровью и вот-вот может умереть от обширной кровопотери.

Мальчишку завели в шоковый зал. Несносная мамаша прижимала к лицу сына платок, испачканный кровью.

— Барби, готовь стол, — спокойно скомандовала Сабрина.

Я надел шапочку и вошёл в зал.

Мальчик почти не плакал, а мамаша выла, как сирена. Сразу стоит отметить, что это была семья индусов. А индусы как пациенты бывают просто невыносимыми. Они, как и положено хорошему болливудскому представлению, всегда устраивают сцену с умиранием: падают в обморок, когда у них берут кровь, умоляюще складывают руки и что-то громко, картаво выкрикивают на родном языке.

Если же их пытаешься успокоить и заверить, что всё в порядке и нужно просто успокоиться, у них происходит короткое замыкание. Они могут минутами качать головой — так, как умеют качать только индусы.

Вот и эта мамаша, когда её спросили, что случилось, была готова о своей трагедии спеть и станцевать — лишь бы звучало убедительнее и драматичнее.
— Барби, выведи маму отсюда, — приказала Сабрина, когда ей надоело это бесконечное завывание.

Надо сказать, что большинство индусов десятилетиями живут в Германии и так и не осваивают язык, поэтому разговаривать с ними часто бессмысленно. Барби применила всё своё искусство коммуникации и дипломатии. Откуда у неё столько терпения — загадка.

Когда сумасшедшую мамашу наконец вывели, Сабрина открыла рану и с присущим ей сарказмом прокомментировала:

— Боже, мы его теряем.

Барби, видимо, привыкла к подобным ситуациям. Она ловко смыла засохшую кровь. Рана оказалась тонкой — скорее царапина, чем порез.

— Клей? — спросила Барби.
— Ничего не нужно. Хорошо продезинфицируй, обычную повязку — и домой, — спокойно сказала Сабрина, снимая перчатки. — Или просто заклей пластырем, чтобы у мамаши не было возможности выпендриваться перед подружками, какое горе ей пришлось пережить.

Сабрина вымыла руки и уже собиралась выйти, как в шоковую комнату заглянула Мири.

— Я тебе сказала сюда не заходить, — ровно произнесла Сабрина, указывая Мири на дверь.
— Я пришла к Барби, — попыталась оправдаться та.
— Либо на своё рабочее место, либо вообще не попадайся мне на глаза. А к Барби будешь ходить в гости вне рабочего времени.
— Я думала, ей нужна моя помощь, — тихо, но упрямо продолжала Мири.
Сабрина перестала вытирать руки и резко посмотрела на неё. Несколько секунд её огромные тёмные глаза пристально сверлили молодую медсестру.

— Мири, я сказала — не попадаться мне на глаза. Пошла отсюда.

Мири оторопело отшатнулась. Глаза наполнились слезами, и она поспешно исчезла.

Я молча наблюдал за происходящим. Сабрина — взрослая зрелая женщина, а занимается откровенным ребячеством; травит молодых медсестёр как старый дед в армии. Это, мягко говоря, непрофессионально. К тому же Мири мне было откровенно жаль. Бабским разборкам не место на работе. Но это Сабрина — от неё можно ожидать чего угодно.

— Не заходи сюда без маски, — бросила она мне напоследок и вышла.

Обязательно нужно сказать что-нибудь неприятное на прощание.

— Это давний срач. Не обращайте внимания, — вдруг раздалось за спиной.

Я обернулся и увидел Сару. Она стояла совсем рядом и тоже смотрела вслед ушедшей Мири.

— Да уж… Жестоко она с ней, — сказал я.
— Жестоко? Это же Сабрина. Она и не так может. Это вообще не женщина — это костоправ. Вы бы видели, как она вправляет суставы и репонирует кости. Ни один мужчина с ней не сравнится. Работа сделала её такой.
— И что? Умение вправлять кости оправдывает хамство? — недоумевал я.
— Я тоже сначала возмущалась, как и вы. А потом понимаете: в нашем отделении лучше быть в одной команде с такой, как она, чем с каким-нибудь мямлей-доктором. Он с пациентами вежливый и улыбчивый, а в экстренной ситуации зависает, как сломанный компьютер. Были у нас такие — и не раз. Милые, дипломатичные, а как до дела доходит, превращаются в аутистов. Но это не скажешь о Сабрине. Она работает здесь давно. Сначала мы её тоже не выносили, потом привыкли. Да, она грубая, но точная и последовательная. Она знает, чего хочет, не раздаёт лишних приказов и всегда работает на максимум. У неё не бывает безвыходных ситуаций. Вы просто не видели, сколько всего здесь происходит. Такие, как Сабрина, для нашего отделения — настоящая находка.

Мне нравятся женщины, которые хвалят других женщин — если это искренне. Это о многом говорит. В частности, об отсутствии чёрной зависти. Обычно такие уверены в себе и не выносят мозг без повода.

Пока Сара расхваливала Сабрину, я внимательно рассматривал её конопатое личико. Сначала она показалась мне не особенно симпатичной. Но с каждой минутой черты её лица будто менялись. А когда Сара улыбалась, становилась прямо-таки обворожительной.

Я уже почти не слушал, что она говорила о Сабрине. За эти несколько секунд диалога у меня в голове пару раз мелькнула мысль, что неплохо бы что-нибудь замутить с этой конопушкой. А может, это как раз то, что мне нужно.

— Ты давно здесь работаешь? — спросил я.
— В этой больнице — четыре года. Сначала была медсестрой в реанимации, потом меня перевели сюда. Мне это сначала не понравилось, но теперь я довольна.
— А в приёмном как долго?
— Почти два года.
— И уже всех так хорошо знаешь?
— А что тут знать? В этом отделении каждые полгода меняется персонал. Никто не выдерживает и уходит. Из старожилов только Милана — она уже семь лет тут торчит. Остальные работают столько же, сколько и я, или меньше. Мири и Барби пришли одновременно год назад. Селин — чуть раньше меня. Остальный как гости. Поработают пару месяцев и сбегают.
Пока мы разговаривали, мимо нас прошмыгнул высокий черноволосый врач в идеально белом халате.

— Сабрина! — позвал он. — Ты не могла бы посмотреть моего пациента?

— Это Тома, — сразу пояснила Сара. — Он из общей хирургии. Тоже недавно к нам спустился. Славный и добрый ординатор. Как появился — так и прицепился к Сабрине. Они почти неразлучны: вместе обедают, иногда даже приезжают на одной машине, — почти шёпотом добавила она, и её глаза блеснули.

Судя по всему, я у Сабрины не единственный по пирамиде Маслоу. Как только я так подумал, Тома сразу показался мне почти братом. Я сам рассмеялся своей мысли и пошёл по коридору рядом с Сарой. С ней я узнаю всё намного быстрее.

Сара нравилась мне тем, что не пыталась быть лучше, чем есть. Даже когда предавалась сплетням, она хитро улыбалась и краснела, словно понимала, что это низко, но ничего не могла с собой поделать.

— Почему сплетни так захватывают? — спросила она, когда мы спокойно уединились в курилке.

Мы оба не курили, но это было приятное место на свежем воздухе, где можно было украсть пару минут для разговора. С ней было куда приятнее чем с Миланой. Да простят меня все Девы страны.

— Я знаю, что так нельзя, но ничего не могу с собой поделать, — призналась она. — В каждом отделении есть свои щекотливые разговоры. И почему-то всем, в том числе и мне, приятно это слушать, а потом ещё и обсуждать. Всё-таки люди — подлые существа.

Я рассмеялся.
— Обычные существа, — сказал я. — Особенно когда собственная жизнь не слишком интересная.
— Но вы, наверное, не такой. Поэтому вам эти разговоры ни к чему.
— Как сказать… — я с сомнением покачал головой. — Сплетни мне не всегда хочется разносить, но слушаю я их с удовольствием. Потому что моя жизнь тоже, в общем-то, довольно скучная.
— Никогда не поверю, что жизнь у такого, как вы, может быть скучной.

Она флиртовала. Похоже, она на меня запала. Это хорошо. Значит бегать за ней как школьник мне не придется.

На обеденный перерыв мы с Сарой тоже пошли вместе.

— Так что там за срач между Мири и Сабриной? — спросил я.

На самом деле мне это было не особенно интересно. Просто хотелось продолжить разговор с Сарой.

— Там всё как-то запутанно, — начала она. — В урологическом отделении появился молодой врач из Японии. За спиной мы все звали его Комуто Херовато. Никто толком не знал, что означает это прозвище, но оно прижилось, и в итоге его звали просто Херовато. Такое имя дал ему наш русский анестезиолог. Думаю на русском это прозвище что-то значит. Так вот, все девки из-за этого Херовато потеряли голову. Стоило ему появиться, как все вокруг менялись на глазах. Селин открыто заявляла, что этот японец не в её вкусе, но в разговоре с ним неизменно краснела. Барби тоже строила из себя ледяную стену: за спиной говорила о нём гадости, а при нём вдруг становилась застенчивой и сладкой — это невозможно было не заметить. А вот Милана прямо сказала, что Херовато ей приглянулся. И это мне в ней нравилось. Она не стала изображать недотрогу, а открыто посоветовалась с девочками: как он в работе и есть ли шанс, что он вообще обратит на неё внимание. Мы все были за то, чтобы между Миланой и Херовато что-то завязалось. Но не тут-то было.
Мири положила на него глаз. Она забыла про всякие приличия и носилась в его операционную каждую свободную секунду. Дошло до того, что она забросила все остальные обязанности — лишь бы быть рядом с ним. Никого к Херовато она не подпускала. При этом била себя в грудь и уверяла, что ей просто нравится с ним работать и ничего личного там нет. Сабрина несколько раз делала ей замечания. Работа в палатах начала застаиваться, а Мири и не думала возвращаться на своё место. Так продолжалось месяцами.

Однажды Сабрина вызвала Мири к себе и сказала прямо:
«Ты можешь любить его сколько угодно. Но на работе это не должно отражаться. Хватит торчать рядом с ним каждую секунду. Займись своими прямыми обязанностями».

Мири расплакалась и пошла жаловаться начальству. Якобы Сабрина её оскорбила, унизила, оклеветала и затравила. В тот момент наш шеф, доктор Куерко, был в отпуске, а заменял его один чудик — молодой и совершенно бестолковый Кристоф.
Мири, хоть и молодая, но манипулятор ещё тот. Такая же врушка, как и сам Кристоф. Им вообще надо было быть вместе. Этот идиот увидел её слёзы и возомнил себя героем. Я уже говорила, что он редкостный придурок? Ну, скажу ещё раз: Кристоф — ушлёпок уникальной породы.

Он решил самоутвердиться за счёт этой ситуации. Прекрасно зная, что Сабрина — самый сильный сотрудник в отделении, он при всех устроил ей выговор. Сабрина даже не стала реагировать на этот детский бред. Тогда Кристоф приказал ей извиниться перед Мири.
Сабрина ничего не ответила. Просто развернулась и ушла.

На следующий день на пятиминутке она раздала всем задания, а Мири демонстративно проигнорировала. Так продолжалось неделю, пока Мири не выдержала и сама не пришла в кабинет Сабрины.

А та ей сказала:
«Там, где я работаю, тебя быть не должно. Можешь делать что хочешь — идти к Херовато или к Кристофу. Но на мои глаза не попадайся».

Мири, как обычно, залилась слезами. Оправданий у неё было море. Но Сабрина встала, молча прошла мимо неё, открыла дверь и сухо приказала:
«Пошла вон».

Когда Мири уже выходила, Сабрина громко позвала Селин:
«Займи свою подругу чем угодно. Делай с ней что хочешь, но чтобы она мне на глаза не попадалась. И имей в виду: я никогда не буду рекомендовать её на повышение и не подпишу ни одной положительной характеристики».

Вот такая эта Сабрина. Она не прощает. Прошло почти два года, но она до сих пор игнорирует Мири. Просто не зовёт, не даёт заданий.

— А что, этот Херовато был настолько хорошим урологом, что по нему все так сходили с ума? — спросил я.
Сара поморщилась.

— Как вам сказать… Он был просто смазливый, холеный как женщина, высокий как маникен. К тому же азиатское лицо у нас — редкость. Вот и запали все. Но Сабрина считает его некомпетентным. Манипуляции он какие-то делать умеет, а вот медицинских мозгов у него давно нет. А может, и не было никогда.

При этом он изображал из себя благородного альтруиста, что со временем выглядело всё более комично. Позже мы сами поняли, что все его страхи, капризы и маниакальный перфекционизм — признак закомплексованного подростка.Он терялся если его отправляли работать в другую процедурную. Руки тряслись если нужный ему инструмент еще не успели простерилизовать. Любая мелочь выводила его из равновесия. Или у него начиналась паника, если рядом не было Мири, которая готова была всю работу сделать за него.

Сабрина считает, что хороший хирург умеет работать с любой ассистенткой, с любыми инструментами, находить выход из ситуации и не терять самообладание. А этот Херовато бледнел и начинал трястись, если ему подавали не тот зажим. Однажды его вообще заклинило из-за неправильного маркера.

А фразы он выдавал шедевральные:
«Я хочу, чтобы пришла Мири. Она знает, что мне нужно и как я работаю. Нужна опытная медсестра. На пациентах нельзя тренироваться».
Можно подумать, он родился со скальпелем в зубах. И, конечно, никогда не тренировался на пациентах. Вот такой показной альтруизм.

Больше всего его ненавидели анестезиологи. Они рассказывали, что во время одной операции он предложил релаксировать пациента новальгином. Все издёвки и насмешки были, правда, только за спиной. Херовато даже не подозревал, как к нему на самом деле относятся.
Только Сабрина однажды грубо его отчитала. Но Херовато сам напросился. Он зашёл в её процедурный кабинет и заявил:
«А почему ты вводишь антибиотик шприцем, а не через короткую инфузию? Разве так можно? Я никогда такого не видел».

Сабрина даже не подняла головы.

— Ты ещё многого не видел. Если ты, глядя на монитор, не можешь отличить пульс от сатурации. Если ты «релаксируешь» пациента новальгином. Если у тебя пациенты кровят из-за плохого наркоза. Если ты способен оперировать только с одной конкретной медсестрой — тогда, конечно, я поверю, что ты никогда не видел, как вводят антибиотик в вену. Думаю, настоящая медицина для тебя — это космос.

Херовато смертельно оскорбился. Он заявил, что Сабрина не смеет говорить ему такие вещи при всех.

— А какого хрена ты вообще зашёл без приглашения в шоковую, где я работаю? — спокойно ответила она. — И ещё смеешь делать мне замечания. Если уж открыл рот, чтобы поумничать, учитывай и то, что умным ты можешь казаться только себе. А если мои слова тебя так задели — выйди отсюда и не заходи, пока я тебя не позову на помощь. Хотя вряд ли мне когда-нибудь понадобится помощь такого уровня.

Мы все были в полном экстазе. Наконец-то хоть кто-то поговорил с ним нормально. Потому что за спиной его поливали чем угодно, а в лицо — только лесть и заигрывания.

Меня это не удивило и уж тем более не восхитило, как Сару. Быть грубиянкой — не достижение века. Сабрина просто строит из себя крутую. А по мне — она пустышка, у которой не хватает ни воспитания, ни элементарного такта. Я почти уверен, что она выросла в семье, где её носили на руках и исполняли любые прихоти по первому зову. Поэтому она такая «избранная». На чувства других ей просто наплевать.

— Ой, смотрите, кто идёт, — прошептала Сара. — Вспомни солнце — вот и лучик.
Она указала глазами на вход.

В столовую неспешно вошли Тома и Сабрина.

— Лучик — это ты, — вдруг вырвалось у меня.

Сам не понял, как это произошло.

Глаза Сары на мгновение стали огромными. Она тут же отвела взгляд и сделала вид, что не расслышала.

— Недавно Сельма из раздатки слышала, как Сабрина сказала Тома, чтобы он, как обычно, зашёл к ней во вторник вечером, — хихикнула Сара и тут же осеклась. — Только я вам ничего не говорила.

Во вторник вечером? Вот оно что. Я навещал Сабрину регулярно — по понедельникам, четвергам и субботам. А по вторникам, значит, у неё другие приёмы. Рабочая лошадка. На всех хватает.

— О чём вы подумали? — дёрнула меня Сара, заметив мой отсутствующий взгляд.

Я тряхнул головой. Мысли о Сабрине и бесконечные рассказы Сары о ней начали утомлять. Но меня захватывало, с каким энтузиазмом Сара рассказывала обо всём. В ней было столько живости и огня, что любая скучная тема становилась интересной.

— Я подумал, почему ты до сих пор говоришь мне «вы», — сказал я искренне.

Сара смущённо отвела взгляд.

— Вы не давали мне разрешения перейти на «ты».
Вот такие воспитанные девушки мне нравятся. Таких, без сомнения, одобрили бы мои родители.

— Вот как? — сказал я. — Тогда вот моя официальная просьба: говори мне «ты».

Сара кивнула. Солнечные блики, льющиеся в столовую через панорамные окна, заиграли в её рыжих кудряшках у лба. На мгновение я представил, какими красивыми могли бы быть дети у такой милашки.

В эту минуту к нам подошли Тома и Сабрина. Не глядя на нас, они положили себе на подносы порции салата с зелёным горошком.

— Тебе не обязательно покупать отдельный инструмент, — говорила Сабрина. — Для этого есть специальные насадки. Если хочешь, можем как-нибудь зайти вместе в строительный магазин, я покажу, что имею в виду.
— Может, даже сегодня? У тебя есть время? — с волнением спросил Тома.
— Можно и сегодня. Возьми мне, пожалуйста, такую же порцию…

Нормальная женщина стала бы игриво спрашивать, не поправилась ли она, красивый ли у нее маникюр и все такое прочее. А Сабрина, разумеется, раздавала мужчине советы по поводу инструментов из строительного магазина. Меня удивило и то, как много она говорила рядом с Тома.

О ревности речи не было. Просто со мной она никогда так много не разговаривала. Сначала — потому что я говорил не по-немецки. Как я уже упоминал, мы почти сразу перешли к делу по пирамиде Маслоу. Наше знакомство на английском было коротким и сухим. Я плохо знал английский, Сабрина — в совершенстве. Вероятно, она не видела смысла тратить время на выяснение, кто я и откуда.

Помню, как она просто сказала:
«Я вижу, тебе неловко. Не стоит. Со мной тебе не нужно стараться быть хорошим».

Она открыла дверь в свою комнату, и мне всё стало ясно. Лицо у неё при этом оставалось почти каменным. Но отказываться я не стал. Женщины к тому времени у меня не было уже целый год. В Фессалониках я расстался с очередной слишком занудной подружкой, а потом переехал в Германию. Отказаться было просто физически сложно. Всё-таки это потребность — та самая, по пирамиде.

К тому же внешне Сабрина выглядела шикарно. Пусть её красота была холодной — это не имело значения, когда так хотелось.

В итоге мы так часто занимались удовлетворением потребностей, что и говорить-то было не о чем. Тем более о каких-то насадках.

А вот с Тома она разговаривала непрерывно — на любые темы. Видимо, её жизнь понемногу начала устраиваться. Она нашла родственную душу, пусть и не самую зрелую. Думаю, Тома лет на восемь её младше. Возможно, этот молодой хирург растопит её сердце. И я даже рад за неё. Потому что невозможно быть такой холодной стервой всю жизнь.

К тому же я чувствовал, что очень скоро её партнёрство по снятию напряжения мне больше не понадобится.

Сара, прежде чем взять поднос, снова заправила волосы за уши. Вот она — моя конопушка. Смущается, прячет раскрасневшееся лицо. Неужели такие девушки ещё существуют? Такие нежные. Такие настоящие.

Мы сели за столик.
— Я не слишком много болтаю? — искренне заволновалась Сара.
— Можешь болтать сколько угодно. С тех пор как я переехал сюда, мне очень не хватало такого простого, непринуждённого общения.

Я сказал это не для лести. Мне действительно не с кем было поговорить. Максимум — короткие фразы с коллегами. Люди в этой больнице были слишком занятыми и чопорными. На фоне идеально правильных сотрудников Сара резко выделялась. В ней было много жизни и искренности.

С каждой минутой мне всё больше нравились детали её внешности. Оказалось, что рыжие девушки вполне в моём вкусе. Небольшая сутулость придавала ей особую утончённость. Мне нравились её веснушки — янтарные осколки, которые особенно проступали, когда она смущалась. Мне нравились солнечные завитки у её лба — с ними она выглядела почти ребёнком.

Мы только познакомились, а я уже чувствовал себя влюблённым. Эти несколько часов рядом с Сарой принесли такую свежесть, что вечно серое немецкое небо в моих глазах окрасилось ярче весенней радуги над Эгейским морем.

Пока мы обедали, Сара продолжала щебетать обо всём на свете. А мне было достаточно просто молчать и слушать.

За соседним столиком сидели Селин и Милана. Они пришли позже нас, но поели быстрее. Закончив, Селин подошла к нашему столу.
— Приятного аппетита, — сказала она.
— Спасибо, но мы уже поели, — неторопливо ответил я.

Селин тоже была очень красива. Даже завораживающе. Но слишком серьёзна. Такие девушки всегда стараются быть правильными и точными.

— Хорошо, — дежурно улыбнулась Селин. — Доктор Азар, после обеда зайдите, пожалуйста, в администрацию. Нужно кое-что уточнить по поводу вашего перевода. Сара, ты поела? Пойдём с нами, нужно ещё подготовить процедурный кабинет.
— Хорошо. Вы идите, я скоро подойду, — ответила Сара.
— Нет, пойдём сейчас, — настояла Селин.

Сара напряглась.

— У меня ещё обеденная пауза, — упрямо сказала она.
— Нет, твоя пауза закончилась пять минут назад, как и у нас. Так что пойдём.

Сара посмотрела на меня. Её лицо вмиг стало пунцовым.

— Пойдём? — обратилась Сара ко мне.
— Доктор Азар, вы можете пока остаться, — жёстко сказала Селин. — У вас ещё есть время. Сабрина уже осмотрела вновь поступивших.

Не знаю, что на неё нашло. Почему эта молодая медсестра такая строгая?

— Сара, ты идёшь? — голос Селин стал почти каменным.
Сара встала из-за стола и пошла за девушками. А я растерянно смотрел им вслед. Не понимаю, почему просто не пошёл с ними. Взгляд Селин словно пригвоздил меня к стулу.

Несколько минут я раздумывал: сколько ещё мне здесь сидеть? Чувствовал себя собакой, которой приказали оставаться на месте, пока не придёт хозяин.

Пока я колебался, мимо прошли Сабрина и Тома, и я решил присоединиться к ним.

— Эти гвозди — просто моя любовь, — без умолку тарахтела Сабрина. — На них можно повесить даже самый тяжёлый предмет, и при этом не нужно сверлить стены. У них особая конструкция. Понимаешь, там с обратной стороны крючок…

— Сабрина, что было с той бабушкой, которая упала в саду? — вмешался я в их оживлённый разговор.
— Перелома не было. Наложили повязку, дали обезболивающее и отпустили домой, — быстро ответила она и снова повернулась к Томе. — Так вот, эти гвозди можно заказать в интернете. Стоят, правда, дороговато…

— А тот парень из аэропорта? — снова перебил я.
— Ему наложили восемь швов. Сейчас лежит под капельницей. Можешь, кстати, зайти к нему…

Она явно не хотела со мной разговаривать. Может, стыдилась наших отношений. Боялась, что Тома узнает, чем мы занимаемся время от времени. Эти мысли мелькнули и тут же были мной отброшены. Нет смысла ломать голову. Сабрина — дикие джунгли, и я в них не ориентируюсь.

Оставшийся путь от столовой до приёмного отделения я шёл молча, слушая то про какие-то гвозди, то про универсальную губку. Примитивные и глупые разговоры.
В приёмном отделении я отделился от них и направился на кухню. Было ещё пару минут — я успевал выпить кофе.

Дверь была открыта. У кофейной стойки стояли Селин и Сара. Сара — спиной ко мне. Лицо Селин было хмурым. Я бы не стал прятаться, но услышал своё имя и сразу же затаился за стеной.

— Он не Азар, а доктор Азар, — строго сказала Селин. — Соблюдай дистанцию и субординацию.
— Но он сам сказал, что я могу говорить с ним на «ты». Не веришь — спроси у него, — оправдывалась Сара.
— Я не собираюсь ни у кого ничего спрашивать. Я знаю, что во многих отделениях мы спокойно общаемся с врачами на «ты». Но не здесь. Ты прекрасно знаешь, что Сабрина этого не любит.
— Сабрина много чего не любит. Что теперь всем по струночке ходить?
— Пока она здесь старший врач — будешь ходить по струночке, как и все мы.
— Это бред.

Селин вздохнула.

— Если тебе не нравится, возвращайся в реанимацию, — приказным тоном сказала она. — Ты прекрасно знаешь, чем закончилась история Мири и Херовато.
— Но я не такая, как Мири. Я бы так себя не вела. Мы просто общались.
— Послушай. Я не хочу долго это обсуждать. Раньше я тоже была против методов Сабрины. А теперь понимаю, что она имела в виду. И скажу тебе то же, что она тогда сказала Мири.
За пределами больницы хочешь — говори с врачом на «ты». Хочешь — целуйся с ним до рассвета, женитесь на здоровье. Но на работе ваша личная жизнь не должна быть заметна. Она не должна влиять на работу.
У нас бывают совсем нешуточные ситуации. Если ты отвлечёшься и пациент пострадает — влетит всем. Сабрине — от начальства. Мне — от Сабрины. А тебе — от меня.
Поэтому я тебя предупреждаю сразу. А если не будешь слушаться, я попрошу перевести тебя в другое отделение. Такие, как ты, нам не подходят. Уйдёшь отсюда — даже издалека не сможешь любоваться новым доктором. Его тут быстро приберут к рукам.

— С чего такие мысли? Мы только познакомились.
— Не начинай. Эту песню мы слышали сто раз от Мири. Если ты не дура — возьми себя в руки. Чтобы я больше не видела тебя рядом с ним без надобности. И на обеденный перерыв ходи с медсёстрами. Врачи нам не друзья. Понебратство плохо сказывается на работе.

Сара больше ничего не сказала. Селин направилась к двери. Я не стал уходить. Она увидела, что я всё слышал, и, строго оглядев меня, сказала:

— Так даже лучше.

Что я такого сделал этой красавице? Она невзлюбила меня с первого дня.

Оставшийся день я, по сути, слонялся без дела. После работы увидел, как Сара торопливо переоделась и почти бегом направилась к выходу. Наверное, боялась, что я предложу проводить её. Но я не настолько толстокожий. Я понял, что из-за меня у неё могут быть проблемы, и решил сбавить обороты. Буду действовать постепенно. Если она моя — будет со мной, и никто нам не помешает.

Это был вечер понедельника. По привычке я поехал к дому Сабрины. Припарковал машину, как обычно, и позвонил в домофон. Дверь загудела, я вошёл в подъезд. Лифт поднял меня на последний этаж. Дверь была открыта — я вошёл. Всё происходило по отработанному сценарию.
Так было каждый раз. Ничего не изменилось за последние пять лет.

— Садись ужинать. Я пойду в душ, — сказала Сабрина.

Она стояла ко мне спиной и складывала грязную посуду в мойку.

— Пахнет, как всегда, вкусно, — сказал я.

Сабрина действительно умела готовить.

— Если хочешь, можешь открыть вино.

Я прошёл к накрытому столу. Сабрина поставила передо мной широкую тарелку с запечённой рыбой. Овощи, салат, соус и приборы — на одного. Она никогда не ужинала со мной. Просто накрывала и уходила в душ.

В уборной она проводила почти полчаса. Наверное, принимала ванну, брила ноги, чистила зубы. Всё делала не спеша. Подумаешь — гость на кухне скучает. Ей было всё равно, даже в начале знакомства.

После ужина я мыл посуду и вытирал стол. Когда Сабрина выходила из ванной, наступала моя очередь. В душевой меня всегда ждали тапочки, халат, большое полотенце и одноразовая зубная щётка. После неё ванная оставалась тёплой, воздух был густо пропитан цветочным ароматом.
После горячего душа я направлялся прямо в её спальню. На расправленной кровати меня ждала Сабрина. Мягкий, приглушённый свет нежно отсвечивал от ее гладкой кожи. На ней всегда были красивые шёлковые платья. Без макияжа, украшений и медицинской формы она выглядела почти как старшеклассница: маленькая, нежная, свежая. Глядя на неё, невозможно было представить, что она бывает строптивой.

Я юркнул под одеяло и положил ладонь ей на живот. Она ответила на поцелуи и ласки нескольми глубокими вздохами. Мы продолжили. Сабрина лежала спокойно, почти неподвижно, как будто давала мне возможность возбубудиться как следует. Я знал это тело наизусть — не потому что любил, а потому что повторял один и тот же маршрут слишком много раз. В нём не было открытия, не было порывов, и даже уже не было страсти, только привычный ритуал.

Она принимала меня без спешки и без сопротивления. Не притягивала, но и не отстранялась. Наши движения совпадали автоматически, как у людей, давно переставших что-то объяснять друг другу. Ни слов, ни взглядов — только дыхание, ровное и отстранённое, будто каждый из нам был занят своим. Я чувствовал привычное тепло и пустоту одновременно. Всё происходящее не требовало участия чувств — достаточно было тела. Сабрина отвечала точно, экономно, без лишних жестов. В этом не было страсти, но была выверенная точность, почти профессиональная.
Сабрина точно знала, когда и как может дойти до высшей точки. Она знала, сколько времени нужно мне, чтобы довести её до неё. Её кульминация всегда была яркой, бурной, почти фееричной. Тело становилось влажным, кожа блестела, как отполированная бронза. Меня обдавало её горячими водами. Она кричала. Возможно, она и сама не осознавала, что так по-настоящему кончать умеют далеко не все женщины.

Я не удивлялся, почему секс для неё — такая значимая потребность. Если женщина получает от этого настолько сильное удовольствие, без мужчины ей действительно тяжело. Без любви — вполне возможно. А вот без секса — вряд ли.

Когда всё закончилось, она отвернулась, словно пряча от меня блаженное выражение лица. Я ещё несколько секунд лежал рядом, глядя в потолок и ощущая знакомое послевкусие — не удовлетворение, а облегчение. Как после выполненной обязанности.

Сабрине всегда требовалось минут двадцать, чтобы полностью прожить остатки ощущений. Она приходила в себя медленно. Я слушал, как её дыхание постепенно из рваного и тяжёлого становилось ровным и спокойным. В такие минуты она была особенно пленительной, и у меня почти неизбежно возникало желание обнять её, чтобы она возвращалась в реальность рядом со мной. Иногда мне даже хотелось стать для неё кем-то важным.

Но я знал: это всего лишь гормональный всплеск после хорошего секса. Эти глупые мысли исчезали, стоило ей открыть глаза и спокойно сказать:

— Иди в душ. Потом я.
Я шёл в душ. Потом шла она. Когда Сабрина выходила, меня, как правило, уже не было. Я возвращался домой тихий, приятно опустошённый. В голове не оставалось ни мыслей, ни напряжения. Любой стресс растворялся сам собой, проблемы теряли значимость.

Близость с опытной женщиной — это особая магия. Простое, надёжное лекарство.