ИИ. Олеша -3

Олеша -3

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)

Мой текстик:

«Сам человек, каким бы он и его творения ни были, ничего не может доказать. Если он нов, кто в нем будет разбираться? Кто его, песчиночку, заметит? Куда его, таковского, девать и где пристроить?
Нет, как все, выбирай традицию  - классическую или авангардную. Хотя любой конъюнктурщик может причислить себя к первой, а всякий нахрапистый дурак  отнестись ко второй, но тут уж ничего не поделаешь – оставим суд Богу». – «А я и есть бог. Пришло время богов, понимаешь? А суд что – нечего и судить, просто отделить хитрецов от наивняков – отправляя первых в ада предбанник, а вторых - рая прихожую».

-----

Пародии ИИ в стиле Олеши

1.

– Сам человек, пусть даже он вылеплен из лунного теста и мысли его пахнут, как горячий хлеб в подвале, – все равно ничего не доказывает! Ты попробуй, принеси на базар эпохи свое новое яблоко – синее, квадратное, поющее тихим голосом тенорка. Кто его купит? Кто распознает? Его поставят в угол, к метле, или отправят дозревать в общий ящик, к правильным, крутым, алым яблокам. И лежи там, квадратное, и тихонько свисти.

Нет, брат, как все. Пристраивайся к готовой очереди – либо к той, что тянется к мраморным баням прошлого, либо к той, что ломится в стеклянные будки будущего. Да, к первой пристроится прохвост с нафабренными усами и поддельной моноклью, а во второй будет мальчишка с дырой в башке, где гуляет сквозняк. Но что делать! Выжидай. Жди большого суда.

– А я и есть суд. В кармане у меня опилки последнего авторитета. Эпоха теперь – раскрытый чемодан на асфальте, и каждый тащит в свое логово то, что успеет ухватить. Какой там суд? Просто рассортировка. Вот я, например, сижу в конуре с табличкой «Вечность. Приёмные часы». Передо мной – две корзины. В одну – хитрецов, тех, что жуют фольгу, чтобы блестели зубы. В другую – наивняков, тех, что верят, будто фольга и есть настоящий хлеб....

2


Рукопись, найденная в холодильнике

Что такое тост? Бульканье газа в горле бутылки, подражание шампанскому.

Хочешь сравнить её улыбку с аркой, а получается: «Ну, за Надю!» И все чокаются. Звон – это аплодисменты стекла. Оно разбивается легче, чем мысль.

Если тост новый, оригинальный, кто его выпьет? Кто, не поперхнувшись, проглотит эту крошку, эту искорку? Куда её, такую, деть? В ухо соседа? Он уже наливает другую. Нет, выбирай традицию – «горько» или «за любовь». Хотя любой подхалим может крикнуть первое, а любой слюнявый романтик – второе. Но тут уж ничего не поделаешь. Оставим суд хозяйке вечера.

«А я и есть хозяйка, – сказала Надя, поправляя завязку фартука. – Пришло время хозяек, понимаешь? А суд что – нечего и судить. Просто отделить трезвых от пьяных, отправляя первых мыть посуду, а вторых – укладывать спать».

И она взяла под локоть гостя, который говорил слишком долго. Он был похож на незаконченный тост, на фразу, оборванную на полуслове. Его увели.

3

А человек — он что? Пылинка в луче проектора. Захочет тень свою на экране оставить — а фильм-то другой крутят, про гигантов и страсти. Кричит: «Я нов!» — а голосок, как писк мышиный в грохоте армады. Ну, нов. И что? Куда тебя, голубчика, приткнуть? В классики? Так там уже все кресла заняты, да и гардероб с мундирами шитыми. В авангардисты? Туда и так каждый второй лезет с криком «Я – пророк!». Стоят, друг на друга косятся, как зайцы на пустыре, думая каждый, что он – тигр.

«Оставлю, – говорю, – суд Богу». А Он, понимаешь, из-за угла тут как тут. Не в белых одеждах, нет. В драповом пальто, под мышкой портфель, в портфеле – папки с делами. Лицо усталое, будто вечность в очереди за кефиром простоял.

«Боги? – говорит, почесывая переносицу. – Ну, я и есть бог. Смена, брат, пришла. Не всесильные трепетные, а учетно-распределительные. Суд? Какой там суд. Классификация. Инвентаризация душ. Хитрецов – в одну папку, наивняков – в другую. И тем, и тем – предбанник. Адский предбанник – там хоть пошутишь, с людьми дела иметь будешь. А райская прихожая – тоска, брат, белая, немыслимая. Стоять будешь, как голый гвоздь в белой стене, и ждать, когда вызовут. А вызывать-то и не собираются. Забыли».

Помолчал, в кармане что-то пошарил. «А ты, – спрашивает, – куда? К хитрецам или наивнякам?»

Я смотрю на свои руки. Пылинка я. Песчинка. И отвечаю: «Да я, пожалуй… Я, может, вообще не в папку. Я, может, просто на пол упаду. В щель между плинтусами».


4


Луч света, косой и пыльный, прорезал чердак. В нем танцевали мириады пылинок. Одна, самая наглая, взметнулась выше всех и закричала тонким, серебряным голоском:

— Я — новая! Я — не такая! Я вырвусь отсюда, я полечу к солнцу!

Рядом, на разломанном стуле, лежала старая, потертая перчатка. У нее не было лица, но была улыбка — складка кожи у большого пальца.

— Куда? — прошелестела перчатка. — К лучу? Ты же видишь — он упирается в стену. Там пятно. Теплое, золотое, но пятно. А дальше — опять тень. Бесконечная, как эта паутина под стропилами. Лети. Станешь пятном. Или исчезнешь, когда ставню закроют.

— Но я хочу светить! — взвизгнула пылинка. — Я хочу, чтобы все видели мой танец!

— Тогда танцуй, как все, — сказала перчатка. — По кругу. По воронке. В ламповом абажуре или в сквозняке под дверью. Это тоже традиция. Красивая. Предсказуемая. В воронке тебя хотя бы заметят — как часть вихря. А одна ты — просто сор.

В щели между половиц выглянуло темное, масляное пятно — след от давней протечки. Оно растеклось, приняв форму истукана.

— Бросьте, — булькнуло пятно. — Судья здесь я. Я — бог этого угла. Я впитал в себя и керосин, и дождь, и мышиные слезы. Я знаю: все пылинки в конце концов становятся грязью. А все перчатки — тряпками.

Пылинка замерла в нерешительности, пойманная лучом. Перчатка молчала, и складка-улыбка казалась теперь складкой-гримасой. А луч между тем полз, упрямо и медленно, к краю чердака. Вот-вот он должен был сорваться вниз, в шахту лестничной клетки, где царил вечный полумрак и пахло кошкой и старой капустой.

И стало ясно, что спор их не разрешится. Потому что разрешить его мог только этот уходящий свет. А он был безмолвен, слеп и равнодушен, как само время. Он просто уходил, оставляя их в наступающих сумерках — пылинку, перчатку и бога-пятно — договариваться о вечных истинах в полной, беспросветной темноте.

5

Что он такое – этот двенадцатый апостол, этот незачисленный в штат? Меж окон, в щели, в сквозняке между двумя эпохами. Он, может, и есть главный, но его не видно. Потому что ангел-хранитель у него – младший по званию, кривой на один глаз, путает адреса.

Вот он несёт свою идею – прозрачную, как стакан, из которого только что выпили воду. И всем кажется, что стакан пуст. А он полон – формой, бликом, отпечатком губ на стекле. Но кто разглядит? Кто захочет пить из чужого стакана? Своих – целые графины, полные до краёв чем-то густым, сладким, признанным.

«Ну что же ты не выбираешь? – шепчут ему со всех сторон. – Возьми кисть традиции, она тяжёлая, её рукоятка отполирована миллионами ладоней. Или вот – молоток авангарда. Им можно разбить всё вдребезги, и все скажут: так и надо, он новатор, он ломает форму!».

А у него в руках – ни кисти, ни молотка. У него в руках – щепка, спичка, пылинка. Он может вырезать на ней портрет века. Или поджечь её – и осветить на секунду свой нос, свой смешной, не героический профиль. Или просто уронить, и не найти.

«Кто же ты, наконец?» – спрашивают его.
«Я – тот, кто выпал из мозаики, – говорит он. – Кусочек смальты не того цвета. Меня пытались вставить и туда, и сюда – я выламываю узор. Меня выбросили под стол. Я лежу и смотрю на ножки стульев – какие они огромные, грубые, как колонны!»

И тут подходит Бог. Нет, не тот, старый, с седой бородой и книгой судеб. А новый. Безбородый, в пиджаке. Он похож на управдома от искусства.
«А, – говорит он. – Попался. Ты что это тут, кусок не того цвета? Ты что, не видишь – тут всё по ранжиру, по списку. Хитрецы – налево, в предбанник, там пахнет мастикой и лестью. Наивняки – направо, в прихожую, там пахнет мечтой и голым телом. А ты кто?»

....И он уходит, звеня ключами от всех дверей: рая, ада, мастерских, редакций, буфетов.

А кусочек лежит. Лежит и смотрит в чужое, огромное небо. Он уже не мозаика. Он просто вещь в себе. Может быть – начало нового узора. Может быть – просто щербинка на полу. Ему от этого ни холодно, ни жарко. Ему просто интересно. Интересно быть тем, что выпало.