3. Павел Суровой Госпожа Удача

 Ночь в доме была слишком большой для одного человека.
Кравцов выключил свет в гостиной, оставив только настольную лампу в кабинете. Жёлтый круг ложился на стол, как допросный прожектор. Всё остальное тонуло в полумраке.

 Он достал билет не сразу. Сначала сидел, глядя в пустоту, прислушиваясь к звукам дома. В спальне было тихо. Жена не выходила. Не звонила. Не спрашивала, как он.
Как будто его уже не было.

 Билет лежал во внутреннем кармане пиджака. Он вытащил его осторожно, почти уважительно, разложил на столе и долго смотрел, не прикасаясь.
— Ну что… — сказал он вслух и сам удивился, как хрипло прозвучал голос.
Он включил ноутбук. Открыл сайт лотереи. Ввёл номер.
Один раз.
Потом ещё раз — проверил цифры, словно надеялся, что ошибся.
Экран мигнул.

 Выигрыш.
Сумма была такой, от которой у нормального человека перехватило бы дыхание. У Кравцова — не перехватило. Он только откинулся на спинку кресла и медленно закрыл глаза.
— Вот, значит, как… — прошептал он.
Теперь всё встало на свои места.
Не разговор с мэром. Не давление. Не угроза прокуратурой.Лотерея.

 Он вдруг ясно понял: это был не шанс, а крючок.
Слишком вовремя. Слишком точно. Слишком удобно.
Он представил, как это выглядит со стороны:
бизнесмен в сложном положении, нервный, загнанный — выигрывает крупную сумму и на следующий день кончает с собой.

 Красивая версия. Логичная. Удобная.
— Значит, вот как вы меня решили закрыть… — сказал он в пустоту.

 Он встал, прошёлся по кабинету. Открыл ящик стола. Там лежали бумаги — копии договоров, выписки, цифры. То, что он собирал в последние недели, ещё надеясь, что это кому-то понадобится.
Он смотрел на них и понимал:если он понесёт это дальше — его не оставят в живых.
Если промолчит — он уже мёртв внутри.
Кравцов сел обратно. Взял телефон. Открыл список контактов. Прокрутил вниз.
Жене он звонить не стал.

 Она уже всё выбрала, — подумал он без злости. Скорее с усталостью.
Он нашёл номер старого знакомого — не друга, так, человека, который когда-то говорил: «Если будет совсем плохо — звони».
Кравцов навёл палец… и убрал.
— Не втягивать, — сказал он себе. — Хватит.
Он снова посмотрел на билет.

 Потом сложил его аккуратно, вчетверо. Слишком аккуратно — как документы, которые готовят к архиву.
Встал. Подошёл к окну. Отдёрнул штору.

 Ильинск внизу светился пятнами — фонари, окна, редкие фары. Город жил своей жизнью, не замечая одного человека на верхнем этаже.
— Я не буду жить по вашим правилам, — сказал он тихо. — Но и пешкой не буду.
Решение пришло не как вспышка, а как усталость.
Глубокая. Тяжёлая. Та, после которой не хочется бороться, а хочется, чтобы всё просто закончилось правильно.
Он выключил ноутбук.

 Билет положил в папку с бумагами.
Папку — в пакет.
В прихожей он на секунду остановился, посмотрел на закрытую дверь спальни. Хотел постучать. Сказать что-то напоследок.
Не стал.
— Береги себя, — сказал он в пустоту. Не ей. Себе прошлому.
Дверь закрылась тихо.
А дальше — всё уже было не в его руках.


 Утро началось со звонка.
Телефон завибрировал на прикроватной тумбочке, коротко, настойчиво, как будто знал, что его услышат сразу. Она открыла глаза без рывка, без испуга. Будто и не спала вовсе.
— Да, — сказала она негромко.
Пауза. Потом чужой голос — официальный, выверенный, с нужной долей сочувствия.
Она села на кровати, поправила халат.
— Понятно… — произнесла она после нескольких секунд молчания. — Да. Я поняла. Спасибо.

 Она отключила телефон и ещё какое-то время сидела, глядя в стену. Не плакала. Не закрывала лицо руками. Просто сидела и дышала — медленно, глубоко, как человек, который заранее готовился к этому моменту.
Потом встала.

 В доме было тихо. Слишком тихо. Она прошла в гостиную, машинально включила свет, остановилась у окна. За стеклом — обычное утро Ильинска: серое небо, грязный снег у бордюров, редкие машины.
— Значит, вот так, — сказала она вслух.
Она знала, где он должен был быть. Поднялась в кабинет. Дверь была приоткрыта. Внутри — порядок. Почти стерильный. Слишком аккуратный для человека, который якобы собирался свести счёты с жизнью.

 Её взгляд скользнул по столу, по выключенному ноутбуку, по пустому креслу.
Папки не было.
Она замерла. Потом медленно подошла к столу, выдвинула ящик. Бумаг, которые он хранил последние недели, тоже не было.
— Глупый… — тихо сказала она. Не зло. Скорее с усталостью.

 Она вернулась в спальню, надела строгий тёмный костюм — не чёрный, слишком рано для траура, — убрала волосы. В зеркале на неё смотрела собранная, спокойная женщина. Такая, какой удобно верить.
Телефон снова завибрировал.
— Да, — сказала она. — Уже знаю.

 На этот раз голос был другим. Ни приветствий, ни сочувствия.
— Я поняла, — сказала она. — Нет, ничего лишнего не осталось. Я проверю ещё раз… Конечно. Да. Я на связи.
Она отключила звонок и задержала телефон в руке чуть дольше, чем нужно.
— Он всё-таки решил сыграть по-своему, — сказала она в пустоту. — Значит, будем доигрывать.

 Она вышла из квартиры, аккуратно закрыв дверь. Уже в подъезде остановилась, достала телефон и набрала ещё один номер. Не из быстрых. Из тех, что держат отдельно.
— Это я, — сказала она тихо. — Да. Всё случилось. Сегодня.
Пауза.
— Нет, бумаг нет. Думаю, он вынес их ночью.
Ещё пауза.
— Лотерейный билет? — она едва заметно улыбнулась. — Не знаю. Может, выбросил. Он был в таком состоянии…

 Она отключила связь, не дожидаясь ответа.
На улице её уже ждали. Машина с затемнёнными стёклами стояла чуть в стороне, будто случайно. Она направилась к ней уверенным шагом.

 Где-то в другом конце города Наталья ещё не знала, что пакет с билетом — это не просто мусор, а единственная ошибка, которую они допустили.
И единственный шанс, который не удалось стереть.

 Наталья стояла у входа в «Империал», делая вид, что просто греется. На самом деле она смотрела. Училась смотреть заново — не в лоб, не цепляясь взглядом, а боковым зрением, как когда-то.

 Дом жил своей отдельной жизнью. Чистый, отгороженный, чужой. Здесь не бросали мусор мимо контейнера. Здесь не ошибались.
И потому чёрный пакет не давал ей покоя.
Она запомнила время вывоза, поговорила с дворником, ничего не спрашивая прямо, и теперь ждала. Не кого-то конкретного — движения. Любая суета после смерти всегда выдаёт живых.

 Двери подъезда открылись.
Женщина вышла уверенно, будто спешила на важную встречу, а не на опознание мужа. Тёмное пальто, аккуратная причёска, телефон в руке. Ни суеты, ни растерянности. Только напряжение, собранное внутрь.
Наталья сразу отметила это.

 Так не ходят вдовы в первое утро, — подумала она.
Женщина сделала несколько шагов, остановилась, будто почувствовала взгляд. Наталья отвела глаза, уставившись на асфальт. Секунда. Две.
— Простите, — сказала женщина неожиданно.
Наталья подняла голову.
— Да?
— Вы… вы здесь живёте? — голос был ровный, вежливый. Почти слишком.
— Нет, — ответила Наталья. — Я жду человека.

 Это было правдой. Просто не всей.
Женщина кивнула, словно отметила что-то для себя. Их взгляды встретились — ненадолго, но достаточно, чтобы обе почувствовали: эта встреча не случайна.
Жена Кравцова посмотрела внимательнее. Слишком внимательнее для обычной прохожей. Потёртая куртка, усталое лицо, глаза — живые, цепкие.
— Понятно, — сказала она и улыбнулась. Улыбка была правильной, но холодной. — Тогда всего доброго.
— И вам, — ответила Наталья.

 Женщина развернулась и пошла к машине с затемнёнными стёклами. Дверь открылась почти сразу, будто её ждали. Наталья проследила взглядом, не скрываясь.
Боится, — подумала она. — Но не меня. Пока.
Машина тронулась.

 Наталья ещё некоторое время стояла на месте, потом медленно выдохнула. В груди появилось знакомое чувство — когда интуиция уже всё поняла, но разум ещё требует доказательств.
— Значит, ты, — тихо сказала она вслед машине. — Жена.

 Она не знала имени. Не знала роли. Но знала главное:
эта женщина слишком спокойна для случайной смерти.
И где-то глубоко внутри Наталья ощутила то, чего давно не чувствовала —
не страх.
Охоту.

 Они ещё не знали друг друга.
Но город уже свёл их.

 Кабинет был стандартный — бледно-зелёные стены, стол, два стула. Здесь не давили, здесь ждали, когда человек сам скажет лишнее.

 Жена Кравцова сидела ровно, сложив руки на коленях. Пальцы не дрожали. Лицо спокойное, даже немного отрешённое. Она уже прожила этот разговор у себя в голове.
— Назовите ваши фамилию, имя, отчество, — сказал следователь, не поднимая глаз от протокола.
— Кравцова… — она сделала короткую паузу. — Теперь уже вдова.

 Назвала имя и отчество, чётко, без эмоций.
— Когда вы в последний раз видели мужа?
— Вечером. Он пришёл поздно. Был уставший. Раздражённый.
— О чём говорили?

 Она слегка пожала плечами.
— Ни о чём особенном. Он много работал в последнее время. Нервничал.
— Он говорил о проблемах? Об угрозах? О конфликте с кем-либо?
— Нет, — ответила она сразу. Слишком быстро. Потом добавила: — Он не любил делиться рабочими вопросами.

 Следователь поднял глаза.
— А вы, как жена, не замечали ничего странного? Депрессии? Мысли о суициде?
Она опустила взгляд.
— Он был подавлен, — сказала она осторожно. — В последнее время часто говорил, что загнал себя. Что устал.
— Устал от чего?
— От всего, — ответила она и позволила себе слабую, уместную улыбку. — Бизнес, ответственность… Вы же знаете, как это бывает.

 Следователь сделал пометку.
— У вашего мужа был выигрышный лотерейный билет.

 Пауза. Минимальная. Но она была.
— Да? — она подняла брови. — Он мне не говорил.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Вы знаете, где этот билет сейчас?

 Она покачала головой.
— Возможно, он выбросил его. В таком состоянии люди часто делают странные вещи.
Следователь смотрел на неё внимательно.
— Вы понимаете, что это важная деталь?
— Понимаю, — спокойно ответила она. — Но, к сожалению, помочь не могу.

 Допрос закончился быстро. Слишком быстро для дела о смерти. Но в Ильинске не любили копать глубже, чем позволено.

 Когда она выходила из кабинета, следователь задержал её на секунду:
— Если что-то вспомните — сообщите.

 Она кивнула.
— Конечно.