4. Павел Суровой Госпожа Удача

 Коммерческий директор Соколкин ждал её в машине. Он всегда предпочитал решать вопросы на ходу, без стен и лишних ушей.
— Ну? — спросил он, не оборачиваясь, когда она села рядом.
— Всё, как договаривались, — сказала она. — Суицид. Усталость. Ничего лишнего.

 Соколкин кивнул.
— Про билет спрашивали?
— Да.
— И?
— Я сказала, что не знаю, где он.

 Он усмехнулся.
— Умница.

 Машина тронулась.
— Слушай внимательно, — сказал Соколкин уже другим тоном. — Будет проверка. Не сейчас. Потом. Формальная. Но лучше быть готовыми.
— Что нужно?
— Подчистить документацию, — сказал он спокойно, как о бытовой мелочи. — Всё, что связано с лотереей, с подрядчиками, с фондами. Старые договоры, черновики, переписку. Особенно — бухгалтерию за последний год.

 Она посмотрела на него.
— Думаешь, кто-то полезет глубже?
— Думаю, в городе появилась одна очень упрямая женщина, — сказал он. — И такие, как она, опаснее проверок.
— Та, у дома? — спросила она тихо.

 Соколкин кивнул.
— Пока она никто. Но лучше, чтобы и осталась никем.

 Он повернулся к ней.
— Ты же понимаешь: сейчас главное — тишина. Чем меньше следов, тем меньше вопросов.

 Она смотрела в окно, на серые улицы Ильинска.
— А если билет всплывёт? — спросила она.

 Соколкин усмехнулся.
— Тогда мы скажем, что это просто мусор.
А мусор, как известно, никого не интересует.

 Машина растворилась в потоке.

 А где-то в городе Наталья уже держала этот «мусор» в руках — и даже не догадывалась, насколько близко подошла к тем, кто привык решать судьбы шёпотом.

 Кабинет жены узкий, перегруженный. Папки стоят в два ряда, часть — прямо на полу. Лампа над столом даёт жёсткий, белёсый свет. За окном темно.
Соколкин сидит, не снимая пальто. Перед ним — открытый ноутбук, рядом разложены бумаги. Он листает отчёты медленно, как будто каждую страницу нужно сначала принять внутренне, а потом уже тронуть руками.

 Людмила стоит у шкафа, достаёт папки одну за другой.
— Здесь, — говорит она негромко. — За второй квартал.
 Соколкин не отвечает сразу. Пробегает глазами цифры, задерживается на одной строке.
— Это не сходится, — наконец говорит он. — Было меньше.
Жена подходит ближе, смотрит через его плечо.
— Было. Но так нельзя оставлять.

 Пауза.
— Если придут с проверкой, они не будут разбираться, почему. Они просто укажут пальцем.

 Соколкин молча исправляет цифру. Потом ещё одну. Его движения точные, почти машинальные, но пальцы иногда замирают, будто он боится нажать клавишу.
— А здесь? — он кивает на другой лист.
— Оставь. Там уже «правильно».

 Слово «правильно» повисает в воздухе. Оно не требует пояснений.
 Людмила возвращается к шкафу, но останавливается.
— Главное, чтобы всё выглядело ровно. Без зазоров. Без поводов.
— Поводы всегда найдут, — отвечает Соколкин, не поднимая головы.
Он сохраняет файл, закрывает документ, открывает следующий. На экране мелькает название, связанное с лотереей — всего на секунду.  Людмила это видит.
— Это трогать не будем, — быстро говорит она. — Там сказали… не трогать.
Соколкин кивает. Вздыхает. Продолжает работу.

 В кабинете слышно только щёлканье клавиш и шелест бумаги. Ни одного лишнего слова. Они работают так, будто каждое сказанное предложение может стать уликой.
Где-то за пределами этого кабинета уже существует взгляд, который однажды заметит:слишком аккуратные исправления,слишком гладкие цифры,слишком правильные отчёты.

 Кабинет мэра просторный, но кажется пустым. Массивный стол, на нём — аккуратные стопки папок, ни одной лишней вещи. Шторы наполовину закрыты, свет падает неровно, оставляя часть комнаты в тени.

 Мэр стоит у окна, спиной к столу. Телефон лежит рядом, экран погасший, но он всё равно время от времени бросает на него взгляд, будто ждёт, что тот заговорит первым.

 В кабинет заходит помощник.
— По документам… — начинает он осторожно.
 
 Мэр не оборачивается.
— Документы должны быть в порядке, — говорит он спокойно. — В порядке — это когда к ним не возникает вопросов.

 Помощник кивает, хотя мэр этого не видит.
— Если где-то есть расхождения, — продолжает мэр, — значит, их нужно устранить. В рамках закона.

 Пауза.
— Закон, как вы знаете, допускает разные трактовки.
 Он наконец поворачивается. Взгляд прямой, тяжёлый.
— Передайте Соколкину: проверки сейчас — обычное дело. Город растёт, внимание повышенное. Было бы жаль, если бы кто-то оказался не готов.
— Я понял, — тихо отвечает помощник.

 Мэр берёт телефон, набирает номер. Говорит коротко, почти без интонаций.
— Да. Пусть ускорятся.
— Нет, напрямую не надо. Через вас.
— Я не угрожаю. Я предупреждаю.
Звонок обрывается.

 Полутёмный коридор администрации. Помощник идёт быстро, почти не оглядываясь.
Другой кабинет — другой человек, другой телефон.
— Сверху просят быть внимательнее.
— Да, именно сейчас.
— Нет, это не приказ. Просто… рекомендация.

 На столах появляются записки без подписей. Короткие фразы, подчеркнутые слова:
«проверки», «ответственность», «личный контроль».

 В одном из кабинетов чиновник закрывает дверь, опускается на стул и долго смотрит в одну точку. В другом — женщина судорожно листает папку, будто ищет ошибку, которой ещё нет.

 Телефонные экраны загораются в темноте, тут же гаснут. Разговоры ведутся шёпотом, даже когда в комнате никого нет.
Никто не говорит слова «угроза».
Никто не называет имён.
Но каждый понимает: выбора нет.

 Мэр возвращается за стол, открывает одну из папок. Пролистывает несколько страниц, закрывает.
 Всё формально законно.
 Все действия — в рамках полномочий.
 А город медленно сжимается, подстраиваясь под этот голос, который никогда не повышается.

 И где-то на периферии этой системы уже откладываются следы:
чужие страхи,лишние звонки,слишком синхронные движения.
Жизнь города по правилам мэра

 Утро начинается одинаково.
 На рынке торговец раскладывает ящики с овощами. Делает это молча, быстро. К нему подходит мужчина в куртке без опознавательных знаков, останавливается рядом, будто просто смотрит товар.
— Сегодня без вопросов, — говорит он, не глядя.

 Торговец кивает и незаметно сдвигает ящик ближе к краю прилавка. Внутри, под мешком с картошкой, лежит конверт. Мужчина забирает его так же спокойно, как если бы взял сдачу.
Никто не смотрит. Все знают, куда смотреть не надо.

 В школе учительница заполняет журнал. Перепроверяет фамилии, даты, подписи. За спиной — портреты, лозунги, аккуратные стенды.
Коллега наклоняется к ней:
— Ты слышала? Из управления звонили.
— По какому поводу?
— Просто интересовались. Как у нас с отчётами.
 Учительница стирает резинкой крошечную помарку, переписывает строчку заново.
— Значит, всё должно быть идеально, — говорит она и закрывает журнал.

 В офисе городской службы мужчина среднего возраста открывает папку, пролистывает документы. Напротив — посетитель. Они не смотрят друг на друга.
— Сроки можно ускорить? — спрашивает посетитель.
— Формально — нет, — отвечает чиновник.

 Пауза.
— Но есть варианты.
Посетитель молча кладёт на стол папку потолще. Чиновник аккуратно придвигает её к себе, не открывая.
— Мы постараемся, — говорит он.

 На улице полицейский останавливает машину. Водитель сразу достаёт документы, не спорит, не задаёт вопросов.
— Превышение, — говорит полицейский устало.
— Понимаю, — отвечает водитель.

 Деньги переходят из рук в руки быстро, почти незаметно. Полицейский делает шаг назад, кивает.
— Счастливого пути.

 Вечером в кафе люди говорят тихо. Даже когда смеются — приглушённо. Слова «мэр», «администрация», «проверка» звучат редко и всегда вполголоса.
— Главное — не высовываться, — говорит кто-то.
— Да кому сейчас легко, — отвечает другой.
И никто не спрашивает, почему именно так.

 Город живёт ровно.
Без всплесков.Без протестов.Коррупция здесь не выглядит преступлением — она выглядит правилом. Страх не кричит, он просто распределяет роли.

 Мэр не появляется на улицах.
Его не видно в школах и на рынках.
 Но каждый знает, как надо себя вести,
чтобы он остался доволен.

 А там, где всё слишком отлажено,
рано или поздно появляются трещины.

 В кафе говорят тише обычного. Даже ложки о чашки стараются не стучать.
— Видел список победителей? — спрашивает мужчина, не поднимая глаз.
— Старые?
— Нет… пересматривал.

 Телефон лежит между ними экраном вниз.
— Там Кравцов.
 Пауза.
— Опять.
— Он же…
— Вот именно.
 Они замолкают. Слишком много лишних слов в этом «вот именно».
— Это не честно, — шепчет кто-то за соседним столиком. — Так не бывает.

 Никто не отвечает. Здесь давно не обсуждают, бывает или нет. Здесь обсуждают, опасно или безопасно.
 
 Чуть поодаль сидит женщина. Она не вмешивается, не смотрит прямо. Но в памяти остаётся:фамилия,пауза перед ней,интонация, с которой её произносят.

 Позже Наталья вспомнит именно это.