Подтвердьждение Авертиго

2025 г., Ощепков, А. С.
Подтвердьждение Авертиго
Серия «Четыре времени сингулярности», том 3 (лето)

Продолжение «Книги лжизни». Группа дознания упорно работает в новых условиях. Лидер группы, в беспрестанных попытках освободиться от пут сковывающих его договоров, добросовестно проходит путь нового фауста. Он не опирается на предсказания; у него иная логика. Сначала выбрана цель. Затем, из «нужного» будущего разматывается сценарий, который приводит к желаемому. Такая постановка задачи даёт более осязаемый результат, чем прогнозы развития. В натурфилософских терминах, книга есть гимн настоятельности понимающего свидетеля. 






Подтвердьждение Авертиго
Пroof of Аvertigo










After the game is before the game.
Sepp Herberger, футбольный тренер



Глава лето1. Группа дознания поэтапно приходит в себя

//[Хамазан] «Утро выдалось на редкость нервным. «Не хочу даже одеваться» — бросил мне Знайк. Доктор жил в одном квартале со зданием Национальной библиотеки. Мы, не выходя на улицу, пересекли дорогу по подземному переходу, по совместительству торговому центру с ещё закрытыми магазинчиками и лавками, и оказались на цокольном, гардеробно-туалетном этаже библиотеки. Дежурный на рамке металлоискателя передал доктору сообщение, что нас ожидают в переговорной «Остров», которая располагается тут же, на первом подземном этаже. Туда мы и направились. Дон Незна получил от охранника на первом наземном этаже аналогичное приглашение. Он уже был в «Острове». Акробат с ним. Через минуту-другую вошла Медун. С порога оскорбила меня и Знайка: «ты и лягавую свою притащил?». Она уставилась на Акробата, в деланном изумлении оглядывая его видавший виды наряд. Решив, видимо, что это какая-то очередная причуда доктора, порывисто оглянулась на Знайка:
— Мы вообще зачем тут? — повышенным тоном спросила она, не успев поставить увесистую сумку на пол, — Это ещё кто?!
Окон в помещении не было. У стены стояла пара столов с сухим кейтерингом: пара видов печений в низких жестяных цилиндрических банках, три вида пакетиков чая, огромные термосы с водой и фильтрованным кофе. Молока не было.
— Пойду молока попрошу, — сказала я, направляясь к двери с прозрачным кувшином. Но дверь оказалась заперта. Я даже сковырнулась на каблуках от неожиданности, вынужденно поглотив собственную инерцию.
— В другую сторону открывается, дур… — крякнула Медун, — да и зачем тебе молоко: это пойло им не исправишь.
Дверь в другую сторону тоже не открылась. Знайк сказал: «успокойтесь, пожалуйста, госпожа Медун». Он привстал из-за стола, потянулся и поднял трубку внутреннего телефона. Набрал 1, потом 01, потом 111, потом еще с десяток вариантов. Никак. Он так и застыл с трубкой телефона в согнутой руке на уровне подбородка, глядя на Незну.
— Что за... — начал было Незна, указывая на то ли пар, то ли дым, опускающийся из вентиляционных скважин».//

* * *

Я только-только продрал глаза, а вектор протягивает мне этот текст. Я сразу стал читать, исходя из того, что Пансо умеет отличать важное и опасное от всего остального. Глаз с рукой на месте. Уже хорошо.

— Что это? — спрашиваю после того, как осилил пару рукописных страниц. — Подвижников заперли? Кто это написал?

— Технически написал я, вектор Пансо Плата, телом госпожи Хамазан. А сам текст – это запись последнего, что помнит Хамазан. Я её допросил.

— Допросил? В смысле? В диалоге?

— Да. Она, в каком-то... в некоем толке, проснулась внутри меня. До этого, после манипуляций чернознатца, во мне постепенно проявлялись некоторые её воспоминания и элементы личности. Как пассивное знание. Просто запись, сделанная внешними наблюдателями и засыпанная в меня. Просто запись, разве что очень «пробирающая». Но после крушения...

— Вот именно, крушения, — прерываю я, — где кола? Где мы?

— Кола снаружи. Мы в гроте, недалеко от кальдеры, я так предполагаю. Я сам пришёл в себя не более получаса назад. Разведку не проводил. Оболочки дирижабля поблизости не видно. Ни у кого из команды ран и переломов нет. Все здесь. Вроде все дышат. А в остальном: я хотел бы встать с другой ноги, но другая нога, похоже, у кого-то другого и в каком-то другом сне...

Я, нетерпеливым жестом: “продолжай, где я тебя прервал”.

— Так вот, сейчас Хамазан из бочки данных превратилась в тень личности. Слабую. О доминировании надо мной, моей волей, речи не идёт. Тело контролирую я. Об этом отдельно. Ну, вы сначала сами осмотритесь. Собственно, первое, что мне пришло в голову: допросить её. Что она помнит последним? Я её так плохо знаю, что предстоит познакомиться ещё не раз.

Находимся мы в помещении, которое сложно назвать комнатой. Это действительно грот. Свод пещеры, но искусственной. Поперёк тянутся ребристые вмятины, прорези. Предметов и мебели нет. Дверей тоже. Пол ровный, в пыли. Скорее, это пыльца. Вместо одной из стен – туманная завеса. Температура в помещении комнатная. Влажность повышенная. Пахнет лесом. Вверху огромные плавные отверстия-ходы, откуда проникает свет. Света мало. У стен растут кустарники. Коллеги в забытьи или спят, лёжа прямо на мягком мху под кустарниками.

— Ваши выводы? — спрашиваю.

— Улетело наше прошлое. Мы не на нашей земле. Тяжесть низковата. Я сделал выстрелы; болты заметно уводит в сторону, если стрелять в определённом направлении. Тело стало слабее, но точнее. Немыслимо точнее. Да вы сами подвигайтесь, почувствуете.

Действительно, в теле некая лёгкость. Воздух. Потрясающий. Горный. С другой стороны, давит какое-то могучее пост-забытьё. Казалось, невозможно было накиряться, чтобы так себя чувствовать, и при том остаться в живых. Я поднимаюсь на ноги, но тут же колени подгибаются. Я упал. Но как! Не как прежде. Выпрямился. Минуты три мы молча бродим по помещению.

— Вы теперь, видимо, Акробат, маэстро Жеушо, — неодобрительно говорит Плата. Я оглядываю свои конечности и грудь. Да, иные.

— Но я не чувствую внутри никакого Акробата. И никаких его знаний. Изменения только телесные, но на фоне сниженной тяжести этого не заметно. Я даже пить не хочу, — докладываю я вектору.

— Тем лучше, — отвечает тот/та.

Мы направляемся к выходу. Туман клочками. Стоим на склоне огромного скалистого холма, заросшего ярко-зелёным кустарником. Небо затянуто светлыми тучами. Прямо у выхода, чуть ниже слева, круглый каменный бассейн, как на мыльнях. Я проверил работу компаса:

— Исходя из того, что тут он, как и у нас, куда-то стабильно показывает, мы можем сказать следующее: если мы на планете, то у неё имеются магнитные полюса. Остаётся вероятность, что стрелка указывает на магнитную аномалию. А если во вращающемся теле, о чём могут свидетельствовать отклонения при выстрелах, то разумно ожидать наличия магнитного поля в силу того, что как-то должен быть обустроен суточный перенос энергии. В твёрдой оболочке могут быть не нейтральные частицы, что создаст поле механическим вращением. [Когнитивный сбой.] ...если результирующая поля будет менять направление периодически, вместе с освещённостью, то мы в цилиндре, а не на планете. Однако, стабильное направление стрелки компаса вовсе не гарантирует, что мы на планете. В любом случае, всё станет ясно, когда мы выйдем из тумана или облаков – форму мы должны увидеть впрямую, воочию.

«Как это понимать?» — спрашиваю норушку. Кузен сказала: «Финальный, окончательный субъект, владеющий технологией, всегда существо негативное, так как он требует саморазрушения от тех, кого не считает конкурентами, а конкурентов попросту уничтожает. Требования могут выдвигаться подспудно, обманом. Реальной, осознанной добровольности от этого у тех, кто самоубился, не появляется».

Кола стоит неподалёку. Защитная конструкция из кожаных лент и оглобли накинуты сверху. Из-за этого Лунниссу выглядит как огромные носилки. Зайдя за нашу повозку, мы видим арбу. Вернее, большую тачку, приспособленную для осла, а, возможно, и для человека. Это конструкция, в которой сочетается дерево и детали из какого-то серого кружевного материала. Они скреплены чем-то вроде болтов с зажимами по принципу эксцентриситетов. Зажимы из того же серого материала. Я открыл и вынул один из них, скреплявших планки кузовка, и воскликнул от неожиданности. Несмотря на внушительные размеры, с большой апельсин, зажим ничего не весит. Плата поделилась ощущением, что если в нём и есть вес, то её рукой он не фиксируется. Предмет, однако, падает, если его уронить. Я снял одно колесо, подперев арбу нашим старым сундуком. Идеальная круглая форма. Крайне малый вес, на грани чувствительности. Гораздо сильнее ощущается парусность предмета, нежели масса. Одно из четырёх колес обычное, деревянное. Некоторые зажимы, как на корпусе кузова, так и на колесах, замазаны каким-то клеем или смолой, так что к съёмной плашке не подобраться.

В арбе – провизия. Посуда и упаковка – из какой-то древесной коры, грубого стекла и обожжённой глины. Некоторые вещи завёрнуты в пергамент и темно-серую мешковину. Вяленое мясо, сухофрукты, фрукты, овощи, орехи. Полный каравай подсолнечника. Оливковое масло. Кровяная колбаса. Сыр. Копченая рулька. Хлеб. Галеты. Клюквенный сок. Печенье. Варенье.

— Улица... Туман... Сосиска... — протянула Плата.

— Пируем, — объявил я. Плата развела костёр, и мы принялись ждать пробуждения остальных. Сидим у огня. Безразличие к течению процедур. Вот что значит бесконечная воля мира. Нет никакого желания куда-то идти. Никакого иного позыва. Можно просто жить, и воля мира сама течёт через тебя. Нулевой расход сил. Удивительное ощущение. Нет давления глубины памяти. Безмятежность.

* * *

Под бассейном оказался функционирующий ледник. Механизмов при нём нет. Холодная ниша – просто холодная. Мы сносили туда всю еду из арбы. На дне пустой повозки я увидел крышку. Под ней три берестяные таблички. На них – одинаковый набор символов. Символы разные, технически, но одинаковые по сути. В той же мере, как разнятся кривые линии в рукописном тексте. Видимо, иероглифы. По сто восемь штук на каждой доске.

— Смотрите, Пансо, вот странное: замазка на зажимах. Я не могу понять принципа, по которому она кое-где есть, а где-то нет, — показываю я вектору детали.

— Крышка лежала наоборот. Вставьте её как положено, и вы не заметите неровностей на дне, — обращает она моё внимание на иную деталь.

И действительно, после короткого эксперимента стало ясно, что вектор права. Это тайник. Я делаю вывод:

— На табличках нанесено что-то запрещенное. Или они сами запрещены. Скорее первое. Вся арба – это тайник, призванный отвлечь внимание. Любой, кто получит к ней несанкционированный доступ, займётся грабежом еды, а также деталей, которые явно представляют собой высокую ценность, исходя из того, что на четвертое такое колесо у владельца не хватило средств. Некоторые зажимы не заклеены, чтобы спровоцировать вора, стражника, жандарма на быструю добычу, дабы он ушёл восвояси, не попытавшись отыскать таблички. Дно, видите, из обычного дерева сделано.

— Резонно, — соглашается Плата… [В намерении реплики тревожный звон: «запутанно; лучше сгинуть».].

* * *

— Мы можем просто бредить, вектор? Или спать.

— На пару... Сомнительно. Нет. Однозначно нет. Можно, я найду и отравлю вредителей, кто нас сюда поместил?

— Может, затмение? Вы же знаете об эффектах блэкаутов? — я стараюсь привыкнуть к новой внешности вектора. Это инкризионно трудно. Не припомню, чтобы меня столь же сильно это смущало ‘тогда’, до полёта.

— Подозреваю, маэстро, мой искус затмений на порядок шире вашего.

— В силу возраста?

— Это привносит. Но главное – длительное пребывание вне населённых пунктов, где есть Рувкака. Затмения часты. В высоких широтах – практически ежеселенны. В городах их влияние экранируют сферами Управления. Они невидимы. Имеют чёткие границы. Диаметр такой сферы равен максимальному расстоянию от излучателя до жилого помещения внутри городских стен.

— В какой точке фольмельфтейнский излучатель? — спрашиваю, не только зная ответ, но и сжимаясь от холода догадки.

— Там, где мог быть мозг Его Величества, если бы он вместе с конём не был статуей из металлического сплава. — Вектор видит гамму переживаний на моем лице: — Вас беспокоит казус седьмых ворот, маэстро?

— ?

— Самая удалённая точка в городе соответствует бывшим воротам в седьмой башне, а не вершине башни. Ошибка связана с тем, что под центром города за многие столетия постепенно вспух пологий холм, поэтому статуя приблизилась к крыше башни и отдалилась от ворот. Пару поколений назад ворота выпали из зоны сферы Рувкака. Перестройку сферы сочли слишком накладной. Заложили ворота, вот и вся бюрократия... Мне холодно от всего этого, маэстро, я больше не в силах.

— Вы инспектировали колу, Пансо? — спрашиваю, чтобы... [Когнитивный сбой.] — Сдержал Пауль... Всё там?

— Да, насколько я могу судить. Кроме еды. И вас там не было, маэстро. На момент урагана там были тот вы. Уж не знаю, завышение это обязательств демиурга или напротив. Правда и справедливость всегда остаются в оборванном сне, что тут поделаешь.

* * *

Мы пошли прогуляться к кальдере и, в какой-то прекрасный момент, как-то резко оказались вне тумана. В один удар сердца моё зрение впитало столько, что веки сомкнулись сами собой, чтобы не повредить разум. Нельзя вместить. Я открываю глаза специальным усилием воли, присев предварительно на почву. Нет, лучше улечься на спину лицом вверх. Вверх ли? Свет, проникнув в глаза, быстро достигнув дна глазных яблок, вновь создал зрительные импульсы, заставившие перевернуться и нелепо встать на карачки в рвотном позыве. Десять ударов сердца, пятнадцать. Отлегло. Я прорисовываю увиденное в сознании, оставаясь добровольно слеп, вжимая веки друг в друга усилием, для которого их мышцы не предназначены. Зрелище, раскрывшееся перед нами, оказалось немыслимо.

Да, мы ещё и онемели. Но наши рты и языки нас не беспокоили. Такого не представить. Каждый из нас бывал на скалах и взирал на далёкие горизонты. Но то, что увидели мы, не шло ни в какое сравнение! Это было в сотни и сотни раз грандиознее. Мы могли видеть не просто далеко. Мы могли видеть необъяснимо, колоссально, головосносительно далеко! На сотни лиг. Мы стояли на берегу ручья в пару шагов шириной и видели, как этот ручей уходит вдаль, видели, как он становится полноводной рекой, видели, как он превращается в широченный фьорд и бухту во многие, многие лиги. Должно быть, где-то там было море, но так далеко не позволяла разглядеть неидеальная прозрачность воздуха.

Перспектива внушала благоговение! Мы ошеломлены. Я ошеломлён. Я продолжаю сидеть на земле. Мое тело охватил озноб. Я боюсь упасть в эту бездну. Сознание отказывается верить, что я надёжно внизу. Мои руки вцепились в камни на земле. Я по-младенчески сучу ногами, мои подошвы скоблят траву. У меня болят мышцы от странных бессмысленных усилий ухватиться за что-то, когда для этого нет способа. Пальцы каменеют.

Через какое-то время здоровье и молодость берут своё. Я вытаскиваю организм из шока, мускулы из онемения, а сознание из стресса. Я уговариваю себя рассмотреть мир.

— Ты цел, Пансо?

— Почти непереносимо, — отвечает Плата. — Синева!!!

Насколько хватало способностей восприятия вбирать зрительную информацию, уходили во все стороны склоны вывернутой наизнанку Великой горы и серпенты пяти Великих рек. Но вверху... Вверху ли? Было Небо. А ещё Луна! В небе нет солнца, небо светится само по себе. С разной интенсивностью в разных местах, но само. Тени, таким освещением производимые, вселяют суеверный страх. Зато полная Луна – привычного размера, привычной формы, с привычным рисунком лунных морей!

Нам не составило труда сообразить, что это остров в море, заполняющем большую внутреннюю поверхность титанического цилиндра. Вечно, видимо, полная Луна! Да, мы были в гигантской трубе. И да, физически легко объяснимо, почему перед нами открылся такой широченный горизонт. Одно дело стоять на выпуклой поверхности, хоть и огромной, как планета. Другое дело – на вогнутой, где каждый последующий план ландшафта местность приподнимает для тебя, как ряды кресел в театре, чтобы тебе было лучше видно.

— Я раньше небо видел, только если дырка в простыне совпадала с дыркой в палатке. Теперь и вовсе не увижу, будучи внутри Неба, — в такой тональности звучит разум Платы. Его восприятие отличается от моего безумно сильно. — Эта громадная штука нами дышит.

Когда мы реагируем на вещи привычные... [Когнитивный сбой.] ...бы не волшебные, между восприятиями индивидов нет столь разительного несоответствия. На такое всепоглощающе невозможное зрелище наши сознания ответили с колоссальной разницей.

Лишь в одном направлении, строго вдоль одной линии, мозг мог видеть успокаивающую «плоскую» долину. Это направление оси вращения Цилиндра. Здесь не все представления о природе вещей оказались разбитыми вдребезги.

К нам мало-помалу возвращается самообладание. Сияние, заполнившее небо, даже по ошибке нельзя принять за солнечный свет. В океане воды над нашими головами мы видим толщу чистой жидкости. Мы можем различать отдельных пляшущих светлячков. Нет более странного и более великого моря. Это зрелище никогда не изгладится из моей памяти. За те несколько минут, которые мы провели лёжа на спине, погода успела смениться и нас накрыло нежное белое облако, погрузив в уютный туман.

* * *

Уже стало немного темнеть, когда мы вышли к берегу огромного озера. Здесь, возле большой воды, было потеплее. Хоть и далеко, но тот берег просматривался. Туман оставался, но на какой-то высоте над водой его нет. Влево и вправо – вообще ничего нет. Вода и вода, вплоть до самого тумана. А вот прямо вперёд разглядеть скалы и пляж несложно. Мы сообразили, что озеро и есть кальдера. Вулкана больше нет. Вернее, просто нет, без «больше». Это просто гора. И вулканических пород нет. Затопило, улыбнулись мы друг другу: «после Всемирного потопа настал всемирный потом».

Вдалеке на пляже мы увидели шаткую пристань, крупную лодку и одного индивида. Мы подошли. Имя его Каропус. По крайней мере, так вышито на комбинезоне. Пансо попыталась подойти с рукопожатием к нему навстречу, но тот отпрянул. Ко мне же, стоящему поодаль, он, наоборот, подбежал и пал ниц. Во дела! Я ухватил парня за плечи, подтолкнул встать и отвел в сторону. Речи его на слух я не понял, но быстро выяснилось, что письменный текст его сносен; можно разобрать. Мы стали писать на песке веткой. Оказалось, что он почтальон, и ему выпала честь доставить заказ, который был сделан четыреста лет назад. Я через косвенные признаки уточнил, что под годом имеется в виду 365 дней, а день состоит из 24 часов. А час – это примерно три раза по столько, сколько мы уже общаемся.

Каропус выдал гроздь разрозненных... то ли сведений, то ли личных оценок. Относительно нас, нашей повозки, одежды и прочего. Я не могу толком вынести суждения об их глубине и качестве. Язык в значительной мере искажён. Из злободневного, он сообщил, что доставка выполнена не полностью, и через две недели он доставит ездовых собак. У меня возникли вопросы, сколько и чем их кормить, но я вместо этого спросил, в чём причина его неприязни к вектору. Ответ был странным, но однозначным: лицо вектора высечено на огромной скале в Арганоре, и является там священным символом. А с Арганором у Маристеи война. Или что-то похожее на войну. Противостояние. Насколько огромной? До неба, говорит. Я, конечно, спросил, не высечено ли моё лицо где-нибудь. Высечено. Моё, вернее лицо Акробата (я его, замечу, и не видел ни разу к этому моменту) является аналогичным национальным символом Иллюмироса. С ним у Маристеи мир.

Парень налил на песок воды, а затем довольно искусно, прутом, стал вырезать нечто плоское сложной формы. Закончил. «Мы тут», очевидный жест: рука ладонью к груди, а затем в кулак и тычок указанием, перстом себе под ноги.

— Наша карта, — сказали мы с вектором. Мы отпустили парня и стали возвращаться в грот. Сумерки наступали.

* * *

Прошло время. Спальные места мы обустроили в повозке, в первый же вечер. На двоих места более чем достаточно. В первый день сил не хватило, но уже на утро мы поставили шатёр, хотя ночевать продолжили в коле. Заметных неудобств не было за исключением того, что одежда у Платы была мужская, и это стало её раздражать. Мне сложно оценить, сколько в этом было реальных сложностей (я не видел никаких), а сколько – мнительности. Одежда несколько отличалась от оригинала, насколько я мог помнить. Следовательно, Пауль «воспроизвёл» наши вещи в рамках относительно обычных технологий, без какого-либо гипотетического «по-атомного клонирования».

Туалетные процедуры пришлось разнести по времени, конечно. И утром, и вечером я занимал нашу личную мыльню первым: я тратил вдвое меньше времени. И я – начальник. Приготовлением еды занимались на пару. Сразу выяснилось, что варить здесь сложно – низкое давление воздуха. За дровами ходили тоже вдвоём. Исследование стенок грота, их простукивание никаких результатов не дало. Мы перестали заходить в грот за ненадобностью. Кроме того, вид наших коллег в коме был не из приятных. Ежевечерним развлечением стало наблюдение за «звёздами». Ночные огоньки в небе не были неподвижными. Их траектории никак не угадывались. Перемещались они медленно. Узор чёрной выси был разным каждую ночь: видимо, за световой день хаотичные сдвиги накапливались так, что связи с предыдущей картиной было не уловить. Луна оставалась всегда на одном месте, всегда в полной фазе.

Компас направления тоже не менял. Карта Каропуса на берегу до сих пор не обсыпалась. Поначалу я не вёл суткам счёта, но когда минуло десять дней, я посетовал вектору на ненадёжность почты. Впрочем, мы, прокрутив разговор с Каропусом в памяти, пришли к выводу, что использованное им понятие ‘неделя’ могло быть неверно интерпретировано. Я сделал тогда взаимоисключающие логические заходы с нескольких сторон, чтобы убедиться, что под годами имеются в виду именно годы. Иные понятия не проходили проверки толкования. 

— Четыреста лет, вектор, — обречённо замечаю я. — Четыреста. Как вы думаете, почему наши коллеги до сих пор не пришли в себя?

— Усталость... по чёрной земле распласталась: они все трое старики, маэстро. Два старика и старуха. Одна отрада: красная шапка идёт старухе много больше, чем солидному отю. Вашему телу, Жеушо, лет тридцать. Моему и того меньше. Дайте пожилым время. Будить их было бы безответственным; мы не ведаем природы этого сна.

— Как они там лежат в этом мху, без питания? Почему нет выделений? — беспокоюсь я.

— Тот, кто свернул такую трубку, должен быть в состоянии об этом позаботиться, маэстро. Всё будет хорошо с нашей родной стаей.

Я погружаюсь в уже привычную, ничего-не-значащую, но не лишённую удовольствия прострацию. Человеческую прострацию. «Будить или не будить?» — воркует серохвостая.

— Вы знаете, Пансо, мне кажется, я наконец понял, что хотел сказать относительно нашей Лунниссу почтальон. Он оценил её как материальное изъявление доброй воли. Доброй-доброй.

— Где ж в ней, чорной, хотя бы намёк на благодушие? — усмехается вектор. — Напор... Стены... Безразличие...

— Треугольные катки были расценены в качестве добровольного отказа... Точнее, нарочитого, подчеркнутого само-запрета на серпоносную боевую колесницу: некуда прикрепить смертоносные лезвия; нет оси. Вы представляете, Пансо, куда... [Когнитивный сбой.]

— Не вижу причин поддержать ваши опасения. Обратитесь к своим воспоминаниям. Вы обнаружите, что это стало сложнее. Но... от этого, пожалуй, одни только плюсы. Главное: пропала нейтральность к собственным воспоминаниям. Допускаю: многое из того, что с вами происходило в той жизни, покажется сейчас отвратительнее, чем чьё-то абстрактное лихое поведение на боевых колесницах.

У меня «нейтральность к собственным воспоминаниям» даже не думала пропадать. Спорить я не стал. Я предложил сыграть в орлянку, от нечего делать. Пансо с одной стороны обрадовалась, с другой – твёрдо сказала, что это несерьёзно. Обучив меня висту, непоколебимо отказавшись играть на интерес, за пару дней выиграла у меня все личные сбережения, на чём развлечение и закончилось. Почти дошло до драки.

Я предложил было заняться рыбной ловлей, но и на этом поприще ничего не вышло. Моих умений соорудить снасти из подручных средств не хватило на то, чтобы привлечь рыбу хищную, а не хищной Пансо отказалась заниматься, исходя из каких-то принципов. Голова её заполнена в этой сфере кучей условностей – наследие того периода, когда он был траппером. Силки она раз-другой выставила, но пушнины ожидаемо не было: интерес пропал после второй попавшей в его западню дикой крысы.

Пансо соорудил нам из их шкурок что-то вроде сабо. Однако, они попахивали. Кроме того, я быстро привык к босой ходьбе. Плата продолжала ковылять в мужских сапогах. Поначалу мы совершали прогулки по близлежащим холмам, но это быстро наскучило. Погода редко позволяла заглянуть далеко в разрывы меж облаками. Один раз мне показалось, что я разглядел в подзорную трубу Фольмельфтейн, но прикинув расстояние, я понял, что это, видимо, какая-то деревня гораздо ближе, в которой контуры улиц тоже напоминают лунную карту. А может статься, что это было отражение небесной луны в каком-то озерце. Местная перспектива сильно путает зрительный тракт мозга.

Мы пытались было заняться тренировками по фехтованию, но сразу почувствовали, что это как-то неуместно. Да и лень. Нам, однако, пришлась по душе игра в мяч в условиях кориолисова отклонения. К сожалению, настоящий кожаный мяч, который (в силу какой-то странности) оказался в вещах Пансо, мы быстро утеряли. Пару часов мы бродили по камням на склонах холма, но так и не нашли нашу игрушку. Мне показалось это странным.

Не раз возникало желание накиряться, но было нечем. Я даже предложил Пансо пойти поискать в этой связи красно-белых грибов, но моё предложение было с гневом отвергнуто. Из соображений безопасности. Пробовали купаться в озере, но сразу выяснилось, что вода в «мыльне» приятней. Плавать же на дистанции не хотелось. Кроме того, мы оба чувствовали себя на берегу неуютно. Объяснить ощущения не смогли, но внутреннему голосу подчинились: пребывали, в основном, на холме у грота.

<>

Глава лето2. Группа дознания сокращается до четырёх членов

Прибыл, наконец, Каропус. Доставил новую порцию провизии. Ходит, перетаскивает её с лодки в ледник с помощью арбы. Он также передаёт нам кожаный саквояж с лекарствами и два документа. Это инструкции. Одна описывает, как пробудить коллег и какую необходимо оказывать им помощь в течение семерицы после этого. Отдельно обозначено, что не стоит начинать, если мы не готовы к предоставлению заботы. Следующая бумага объясняет, как добраться до второго грота, где нас будут ждать ездовые собаки, а также правила обращения с ними. Каропус сообщает, что больше мы его не увидим. Он укатывает пустую арбу на лодку. Таблички с символами я вынул и обратно не вернул. Я пытаюсь расспросить почтальона, кто именно и в какой форме сделал для нас заказы и оплатил их. Он вполне искренне отвечает, что не знает и не отказывается дать координаты его почтовой канцелярии, куда мы можем обратиться лично.

Я, после минутного колебания, прошу его дать пояснения относительно иероглифов. Он удивляется, проявляет смущение, но всё же берёт на себя труд изложить суть, хотя это и занимает у нас добрых три часа.

Этой системой коммуникации, по его сведениям, владеет немного людей, от силы каждый сотый. На вопрос, как так получилось, что он один из них, мы получаем ответ, что нам просто повезло.

* * *

Вот что я понял. Иконкопись совмещена с языком жестов. Общепризнанного звукового варианта нет. Иконкопись запрещена по умолчанию. При определённых условиях её использование наказуемо. При определённых условиях, крайне жестоким образом. При определённых условиях можно получить лицензию на использование её примитивного предка, предназначенного, в основном, для торговцев. В массе своеи;, люди здесь не могут донести какую-то информацию, которую можно было бы истолковать как политическую недосказанность или попытку деловой манипуляции. Наш язык этого не позволяет. По крайней мере, человек средних способностей не в силах выстраивать согласованные реплики, опираясь на выдуманную реальность. Разница будет очевидна любому: как между реальным видом из окна и его образом в детском рисунке. Рисунок может быть красивым, приятным, воодушевляющим, но подменить собой реальность он не может. Иллюзия может иметь свою особую силу, и время от времени она необходима. В частности, это полезно при выявлении баланса спроса и предложения в торговле. Отсюда естественная потребность в лицензированный лжи. Из рассказов Тима и Штиглица я знал, что в обществах Предков был высокий спрос на специалистов – юристов – позволявших минимизировать ложь и манипуляции при сделках. У нас дома... [Когнитивный сбой.] ...нарушение сделок немыслимо в принципе. А здесь возник феномен «инвертированного юриста», когда лицензия позволяет пользоваться не печатью «истина», но штампом «разрешённая недосказанность».

Я оформил для описания иконкописи отдельные мысленные документы. Трёх оказалось достаточно.

//[Жеушо, с фраз Каропуса] Сто восемь иконок составляют иконкопись. Среди них есть всего полсотни понятий универсальных. Работают они как в роли объекта, так и действия. Комбинации в виде соседства или через иконки-связки организовывают новые смыслы. Среди понятий: быть (существование), мочь (способности), знать (помнить), иметь (пользовать), хранить (собственность), кушать (еда, вкус), видеть (мир), слышать (звук), чувствовать (время), говорить (фразы), научать (учитель, ученик), думать (мысль), покупать (деньги), двигаться, (идти, лететь, плыть [путь]), спать, играть, ревновать, биться (бороться, противостоять), хотеть (любить, но не иметь), убивать (охотиться, хищник), терять, любить (хотеть, но быть относительно безразличным к тому, имеешь или нет), время, цвет, вещь (не полезная в явном виде), инструмент (полезная вещь, польза), группа, ответственность (наказание), дыра, число (количество), родитель (средство воспроизводства, цветок, семя), секс (времяпрепровождение, похоть), камень, земля (не камень), вода (жидкость), воздух (запах), огонь, гора (мощь), луна, река (неровная линия), гравитация, имя (звать), контейнер (замкнутое место, сосуд), место (открытое), форма (тело), круг (цикл), картина (копия),стол (поверхность, гладь), дом (семья), книга (знания), преступление (готовность).//

Я подумал, что «дыра», например, в своей действенной форме может быть много шире и одновременно утончённей, чем «делать отверстия».

//[Жеушо, с фраз Каропуса] Есть группа понятий, которые принципиально дуальны. Они означают и нечто, и то, что этому нечто противоположно. Например, для «да» и «нет» значок один, но с разными пометками. На языке немых жестов, краткое движение или статичная поза кисти руки работают как иероглиф, а пометкой служит гримаса. Так же в списке «дихотомиков»: добрый-злой, всё-ничего, мужчина-женщина, низко-высоко (верх-низ), хорошо-плохо, другой и тот же. И ещё двадцать понятий: странно-обычно, внутри-снаружи, грязный-чистый, холодно-горячо, большой-маленький, много-мало, вперёд-назад, живой-мертвый, конец-начало, открытый-закрытый, строить-ломать, далеко-близко, новый-старый, сильный-слабый, главный-несущественный, влево-вправо, деньги-штраф, сладкий-горький, привлекать-отвергать, давление-разреженность.//

Некоторые дихотомии пречудны. Неудивительно, что нашлось место для понятия «давление-разреженность» в силу местной геофизики с высоким градиентом атмосферного давления. С другой стороны, иероглифы «главный-несущественный» и «другой и тот же» поражают своей неуместной для такой примитивной семантической системы глубиной.

//[Жеушо, с фраз Каропуса] Есть семь понятий типа «циферблат»: водоросль-трава-куст-дерево, рыба-рептилия-зверь-птица-жук, голова-рука-нога-кожа-лицо-рот, плод (съедобный фрукт), обозначение цвета, бумага-ткань-глина-пластилин, линия-плоскость-пространство. Конкретное значение устанавливается меткой, которая ставится на круглом периметре иероглифа в определённом месте, подобно рискам на циферблате. Штрихи-риски могут возникать парами или тройками: в добавок к «часовой стрелке» в наречии есть минутная и миговая. Есть двадцать три символа-связки. Семь из них – как предлоги в языках Предков: и, или, но, из, of at, to. Ещё восемь – это «субъект», «объект», «команда», «действие», «контекст», «акцент», «усреднение», «взаимозависимость». Например, «белый + черный + усреднение» значит серый. «Ответственность + объект» значит ответственность, а вот «ответственность + субъект» – это уже наказание. Девятый иероглиф в этой категории – символ абстракции более высокого порядка. Десятый – это «что?». Его функционал шире, чем у «!» (акцент). Есть указания, совмещённые с примитивными числительными. Так сделано для того, чтобы числовые блоки, важные для коммерции, не перемешивались с иконкописью: «я (один)», «оно (вон то)», «ты (два)», «вот это». Есть специальные корни-эмоции «мяу» и «фу».//

Мы благодарим Каропуса, спрашиваем, нет ли у него для нас карты местности и мира, а также немного денег. Получаем отрицательные ответы на оба вопроса, а затем прощаемся. По нему видно, что он очень рад завершить тяготившую его миссию. Культурную и ментальную дистанцию нам преодолеть не удалось.

* * *

На следующий день мы выдвигаемся к гроту с собаками. В инструкции указано первым пунктом: понаблюдайте за ними издалека. Указано и место на схеме, откуда это сделать удобно. Мы прихватили подзорную трубу. Лежим, выглядываем из-за валуна, я смотрю в трубу. Собаки действительно появляются время от времени у входа в грот. Осмотревшись, поводив мордой в поисках запахов, они скрываются внутри скалы. За пару часов выглядывали лишь три пса. Вторым пунктом в инструкции значилось, что через какое-то время все собаки выйдут из грота и встанут в шеренгу. Мы, сказано в бумаге, определим этот момент с легкостью, так как это будет первый раз, когда псы будут снаружи не по одиночке. Пошёл третий час, и такой момент действительно наступил. Проблема состояла в том, что три пса и вышло. Не больше. Мы предположили, что остальные заболели или убежали. Также в инструкции сказано, что на данном этапе мы должны либо подойти к животным, либо удалиться. В первом случае, кто-то должен принять на себя бремя роли хозяина. В чём обуза, не объяснялось. 

— Штиглиц собак хотел, — напоминаю я вектору. — Штиглиц-Штиглиц.

Я рассудил, что составитель инструкции не зря использовал смысловой корень «бремя». Несмотря на множество обрезанных переходом в новый мир связей, я уже чувствую себя здесь несколько скованно. Короче говоря, мне расхотелось связываться с животными.

— Да, конечно, — соглашается Пансо, — как раз трёх. Что делать будем, маэстро? Где-то нужно лошадей раздобыть. Можно я тоже спрячусь от всего этого?

Тут ворон, который сидел последние минут пять над нами на ветке, взлетает и перемещается к собакам. Они не обращают на него внимания. На их масштабе ворон становится чёрным воробьём. Мы понимаем, что ошиблись в оценке дистанции и размеров. Вместе с этим осознанием, мозг мгновенно переключается на корректную обработку проекции пространства, и мы видим перед собой трёх собак, каждая величиной с ломовую лошадь.

— Нет, это точно к Гадешо, — шепчу я, задом-задом кремнистой осыпью отползая в противоположную от животных сторону. Вектор солидарна. Спасибо, ворон, подумал я. «Хорошо, что боишься. Это хорошо, что твой будущий помощник обладает волей. Если б это была не собачка, а заводной какой-нибудь механизм, типа часов на ратуше, ты бы сначала потерял страх и совесть, а потом бы въехал в какую-нибудь волчью яму. Ты даже с обычными лошадками мог бы такое учудить» — норушка не упустила свой шанс нагрубить.

* * *
 
Мы вернулись в шатёр. Прилегли отдохнуть. Полог откинут. Я вижу костёр снаружи. Листаю словарик. Мне интересно, какой технологией Пауль воспроизвёл книгу. Плата смотрит на то, как я рассматриваю книгу. Она видит, что я её не читаю, а гляжу на неё, как на предмет. Я ловлю взгляд её красивых глаз. Нам скучно. Точнее, нам тревожно оттого, что мы в странном одиночестве, хоть и вдвоём. Жаль, что я знаю, что Плата – это грубый траппер в солидных летах. В бытность свою не отличавшийся приятным запахом. Жулик, к тому же.

— Неплохо бы определиться, дорогая Плата, чему мы себя посвятим, — расслабленно предлагаю я, — и в ближайшее время, и в целом.

Плата отвечает:

— Здесь, в этом мире, времени как такового, общего для всего сущего, нет. В прежнем мире его Воля и шаги времени были жестко сцеплены: следующее мгновение неминуемо, но скорость его наступления для тебя зависит от благосклонности мира к тебе. Время двигало всем. Само.

//[Пансо Плата, с мыслеформ г-жи Хамазан] Здесь же субъективное ощущение развития возникает как последовательные проекции вневременного состояния на трехмерные срезы, определенные метрики пространства–времени и конфигурации полей. Воспринимаемое течение времени есть результат произвольного по форме считывания из единого неизменного четырехмерного блока. Поле не эволюционирует во времени; его различные значения проявляются в восприятии по мере субъективного рассматривания. То, что фиксирует структуру причинно–следственных связей между событиями, сшивая блок в единое, непротиворечивое целое, есть статичный четырёхмерный блок Вселенной, в котором нет ни объективного «настоящего момента», ни универсального течения времени. Разные фолиации подобны разным способам навигации по коридорам одного и того же лабиринта: можно «читать» его «постранично», считая, что поставленные тебе «реальностью» первые попавшиеся повороты – это как страницы в книге, а можно проявлять строптивость и высматривать свои решения. Ни то, ни другое не обязательно, сам лабиринт от метода изучения не изменяется.//

— Как и когда вы успели это понять? — спрашиваю, а сам припрятываю мысле-документ: дознание само себя не дознает.

Я согласен с тем, что течение времени ощущается в пост-монгольфьерье по-иному. Но я не вижу оснований, чтобы возлагать за это ответственность так высоко – сразу на ткань Вселенной, никак не меньше. Элементарии моего нового мозга – вот главная причина изменения в восприятии. Так подсказывает мне мой здравый смысл. С другой стороны, ещё со времён занятий физикой, я фанат четырёхмерных представлений сущностей. Я вообще считаю, что коли уж мы ощущаем себя в трехмерном пространстве, беглое умение ориентироваться в ещё одном измерении, про запас, было бы всем полезным. Я вот, например, ориентируюсь. И другим советую, если контекст беседы подходящий.

— Память, сознание Хамазан проявляется, видимо, — бесхитростно отвечает она.

Такой ответ мне и нужен; я хочу знать больше о Хамазан. Сказать откровенно, только Хамазан меня сейчас и интересует. Пансо сильная личность – Хамазан вовсе наружу носа не кажет. Я бы Хамазан допросил. Но здесь нет плавающей вокруг бесхозной воли мира, чтобы я мог ввести Пансо в транс, закачав в неё восторгу. Хожу вокруг да около:

— Как я вообще могу быть уверен, что разговариваю с вами, а не с Хамазан?

— У меня нет и быть не может аналогичной уверенности относительно вас с Акробатом, — огрызается Пансо. — Да и память, похоже, обваливается сухими комками. Было приятно иметь с Вами дело.

— Резонно, — говорю, уже привычно игнорируя её непрестанную тихую истерику. — Вопрос простой: вы склонны выполнять задачи? В частности, по соглашению с Паулем, за решение чьей задачи нам (авансом, напомню) и был «подарен» этот мир. Если да, то давайте разберёмся с субординацией. Если нет, мне хотелось бы знать ваши планы.

Я откровенно убиваю время. Забавное ощущение. В родном мире такого не было в принципе.

— Мне, думаю, как и вам, непонятно, чем тут заниматься и зачем. Мне безразличны пожелания Пауля. Захочет, сможет – проявится. Но надо сказать, отсутствие целеполагания перестало быть фатальной проблемой.

Вот это в точку, отмечаю я. Отсутствие целеполагания – вообще не проблема. Физиологически. Поэтому придётся применять волю. Понадобится много обозов истинной настоятельности, пока я смогу здесь чего-то достичь. Какой, однако, вязкий мир. Пансо продолжает:

— Люди избавлены от этого типа несвободы.

«Ага! Вот как она заговорила. Так то была несвобода...»

— Тем не менее, задание лучше выполнить, чем не выполнить, так как невыполнение никакого барыша не сулит, — радует меня Плата своей потенциальной управляемостью. — Впрочем, и выполнение тоже, строго говоря. Я – за выполнение. Что касается субординации, то, с одной стороны, я, видимо, обладаю, большим, чем вы, совокупным опытом, учитывая и возраст, и информационные осыпания Хамазан. Однако, демиург ясно сказал, что ответственность за всё вещество мира поделена между вами, мастером Штиглицем и отем.

Странно, но после крушения я больше не ощущаю себя стяжателем. Раньше я аккуратно имел в виду каждый грош в зоне своего возможного влияния. Теперь же я спокойно воспринимаю мысль, что в какой-то канцелярии на моё имя открыт титанический счёт, на котором лежат все атомы этого мира, окажись они в газообразном состоянии. Пусть лежат. Нет, отдать я их не готов. Но и спешить наложить на них лапу не буду. В итоге Плата признаёт:

— Так что, из нас двоих начальник точно не я. Для ясности: я не считаю незыблемым, непреложным то, что мы обязаны будить коллег, коли уж это оказалось в нашей власти. Вам придётся делить с ними всё то, что сулит этот мир. Вы, маэстро, можете вырасти и больше никуда не помещаться!

Ого! Призывы к убийству, что ли? Да ещё по сговору, в составе преступной группы.

Я не вполне соображаю, что именно я слышу непосредственно от неё, а что за неё домысливаю. Все вещи вокруг меня настолько необычны, что ощущение непробуждения ото сна не покидает ни на минуту. Иногда мне кажется, что я слышу от неё даже слова.

— Вы стали многофразны, Плата, — говорю я. И пытаюсь проверить, прислышалось ли мне, — но способности к словам, к речи Предков, вы, вижу, не приобрели.

Никакой реакции на мою провокацию. Она не слышит подвоха. Или я слышу не то, что было сказано на самом деле. Будет прискорбно, если выяснится, что я все эти дни разговаривал сам с собой.

— Но вы правы, — говорю, — будить или не будить – вопрос не праздный. Кто-то конкретно представляет опасность или неудобство, на ваш взгляд?

Я, отмечаю я про себя, никакой опасности не ощущаю.

— Конечно. Г-жа Медун. Отьтя, в новом обличии. Вражда её со Знайком нешуточна. Стремление к власти вываливается из всех мыслимых рамок. Я знаю, просто как факт из памяти Хамазан, что она опасна вообще для всех людей. Полученные в наследство данные были переведены при засыпке на наш язык, таким образом, прямое искажение исключено. Она враг. Враг. Зьверь!

— Предлагаете убить?

— Почему нет?

— Не знаю, — сказал я.

Плата медленно и тихо заплакала. Надреалистичное зрелище. Я лежу возле стенки шатра и с полнейшей бессмысленностью поглаживаю ткань перстом.

— Успокойтесь, — говорю. — Как мы это объясним Штигу и Тиму? Их я точно не собираюсь ни убивать, ни вам позволять это сделать. Итого: не будем мы никого убивать. Интересно, кстати, смогу ли я с вами справиться физически. У вас женское тело. Это ваша слабость.

— Что угодно, но не слабость. И, кстати, если вы успели заметить: сделки здесь, в силу отсутствия нитей лжизни, заключаются и исполняются по-иному. Тут всё понарошку: гонимые ветром обрывки... Всё сжигают тайком...

— Хорошо, — подвожу предварительный итог, — как мы будем их будить? Предлагаю последовательно. Начнём со Штиглица, его суждения будут полезны. Может, микроскоп сможет сделать.

— Вы до сих пор не уверены, что мы находимся в самой что ни на есть финальной реальности? Не утруждайте себя микроскопом. Отбросьте сомнения. Это точно мир с физикой мира Предков. Вряд ли существует что-то, что крепче привязано корнями к Мирозданию.

— Откуда такая уверенность? — я чувствую раздражение. Моё терпение относительно смен её настроений подкрадывается к концу. Это невыносимо. То нытьё,  то деспотизм, то профессорский апломб.

Плата верно оценивает моё настроение:

— Действительно, Хамазан – просто телохранитель. Её чин – прикрытие. Я, она, не знаем об истинной подоплёке интриги Пятерых подвижников; ничего системообразующего поведать не могу. Доктору нужно было, чтобы я была рядом, и он оформил допуск – это так. Но я твёрдо знаю то, что знаю. Я вам дам понять, когда обстоятельства будут такие, что во мне будет безопаснее усомниться. Клянусь честью офицера. Мне не понравится... когда будет время стрелять по своим.

— Слушайте, Пансо, задавите уже эту Хамазан у себя в голове. С вами сложно общаться. Хотите, я вам вмажу?

Злобно, по-женски отмалчивается. Я подумал, что неспособность лгать, здесь, у людей, основана на низкой когнитивной мощности отдельного индивида. Плата врать способна, но не привыкла. Или не видит причины. Не может справиться с новой матрицей возможностей. В комплексе: определённо сходит с ума. Меня это расстраивает, но не беспокоит. Не замечал за собой раньше такого студёного самоспокойствия. Может, это Акробат так проявляется? Предки добросовестные, сам-то я хорош! Суп в голове. Ассорти.

— Пойдёмте будить, вектор. Расчехляйте инструкцию.

* * *

При желании можно было бы запротоколировать, что к акту выведения коллег из комы меня сподвигло опасение, что ещё немного, и мы с Платой пересечём ту границу, за которой сами перестанем замечать за собой неадекватное поведение. Совместно или поодиночке. Тянули до последнего. Возможно, размышлял я уже впоследствии, это было сопряжено с ответственностью. Я, пусть и задворками сознания, понимал, что это я, и никто другой, инициирую жизнь этих людей. На мне не было обязательства этого делать. Моральные императивы отсутствуют в силу исключительности обстоятельств. Собственным желаниям я имел полное право не доверять. Тем не менее, мы подарили им здешнюю жизнь. С отягощениями, конечно, не без этого. Пусть не обессудят.

Получилось неплохо. Штиглиц в обличье доктора Знайка выглядит и ведёт себя на удивление органично. Знания Знайка пока только улучшают моего друга. Я очень рад его возвращению. Никогда не был так ничему рад. Всплакнулось даже, от счастья. Как хорошо!

Он быстро вникал в дела.

Первой репликой Штиглица после пробуждения, демонстрирующей рефлексию произошедшего, стало:

— Переместительное движение увенчалось успехом. Переместительное движение действительно увенчалось успехом.

Не могу сказать за Плату, я это понял как «Мы сами начали этот путь из мира в мир, корректировали движение в силу собственного понимания, не до конца осознавая, что это путешествие имеет предопределённые начало и конец, но, тем не менее, всё получилось»… [Здесь нужно иметь в виду, что Штиглиц использовал два разных корня, формируя реплику, так как счёл нужным не выбирать между формальным и неформальным назначением (в грамматическом смысле терминов). Наш язык систематически использует весьма многочисленные морфологические категории для выведения второстепенных концепций из более фундаментальных, зачастую устраняя необходимость отдельной лексикализации, т.е. язык избегает необходимости создавать отдельные словокорни для существенно разных, но родственных концепций. Традиционная для науки Предков теория смысла предполагает взаимно однозначное соответствие между лексемой и её внешним «существенным» объектом ссылки. Это не так в нашем случае. Таким образом, в первом случае (неформальное назначение) Штиглиц применил форму «ek: приводить в движение / самонаводящееся движение». Тем самым он осмысленно отверг следующие альтернативы в этой категории: «ak: двигаться / движение из A в B»; «uk: двигаться / движение между A и B (т.е. вдоль линии AB)»; «ok: идти (движение ‘наружу’)»; ;k: уходить, уезжать (увеличивать расстояние между A и B); «;k/;k: оставлять (уходить от A в направлении B)»; «;k: приходить (движение «внутрь»)»; «;k: сближаться (уменьшать расстояние между A и B)»; «;k: подходить (приближаться к B со стороны A)». А во втором случае (формальное назначение) он применил «uk;: путешествовать / совершать поездку вдоль пути от A к B», что, во-первых, вступает в определённое, опять же, осмысленное противоречие с первым предложением, где концепция рассмотрения двух связываемых точек А и Б отвергнута. А во-вторых, отвергнуты альтернативы внутри регистра формального назначения, которые могли бы быть рассмотрены как более подходящие. А именно: отвергнуты, в частности, «;k;: прибывать, достигать места назначения» и «;k;: достигать окрестности, приближаться к».].

Мы морально подготовили Штига к Первому Узреванию Перспективы Цилиндра. Он перенёс его проще нашего с Платой. Возможно, на Земле ощущение перспективы грандиозней того, что есть в нашем родном мире. В наших с Платой телах влияние людского опыта меньше, если в моём оно вообще есть. Знайк, надо полагать, выступил для Штиглица подготовительной платформой. Но Гадешо был ошеломлён, конечно. Ничего толком не сказал. Для себя сохранил.

Мы организовали медицинское обслуживание в соответствии с инструкцией. Это оказалось не обременительно. Нужно было лишь соблюдать определённую регулярность. Согласно инструкции. Но, не имея под рукой ратуши с часами, я не стал искать способа загнать себя в рамки. Сработало и так, на глазок.

Я ожидал, что, встав в полной мере на ноги и придя в хорошую ментальную форму, Гадешо заинтересуется прежде всего гигантскими собаками и иконкописью. Предложил ему практиковаться в языке жестов.

Однако, Штиг начал с того, что посвятил себя охоте; привлёк и Плату. Впрочем, когда они добыли пару косуль, он успокоился. Выяснилось, что ему нужны были длинные трубки, для чего он использовал кишечники животных. После серии экспериментов на озере, погружаясь с концом трубки, он вычислил атмосферное давление.

— Это доктор Знайк даёт о себе знать, или вас винить? — спрашиваю я. — Первым делом ринуться выяснять степень разряженности воздуха? Всё хорошо у вас?

— Мяса свежего тоже хотелось. И да, давление. Когда я убедился, что вы не шутите насчёт изваяний в скале, я подумал, что и пожелание Тима насчёт птеродактилей тоже должно быть демиургом исполнено. А для этого нужна высокая плотность воздуха. Поздравляю: здесь, на вершине горы, давления не хватит, но в устьях рек мы сможем попробовать икаровы крылья. Давление выше земного в 3-5 раз.

— Перепончатый летун и у нас в мире летал, а там давление обычное, — возражаю я. — И на кой леший вам птеродактиль?

— Нет там никакого давления. Не было. И мира не было. Это была воображаемая совместная игра, Джей. Акробат тебе разве не рассказал?

Я не ожидал, что Штиглиц в настолько полной мере придёт в себя так скоро. Это он не пытается нас шокировать. Это он успел свыкнуться с мыслью, что вся наша предыдущая жизнь не была жизнью. Я не подаю виду, что меня это так уж сильно трогает:

— Молчит он. Вернее, его совсем нет. Никаких признаков. Что касается игры, я догадывался, — тут я глупо язвлю. На самом деле, я не догадывался. — Мне не очевидна принципиальная разница, коль в мире Предков сущее тоже сложено из кирпичиков-пикселей.

— Квантование не фундаментально, — возражает доктор, — это не более, чем удобное описание некоторых процессов, когда лениво вдаваться в детали.

«Сомнительное...», думаю я. Но на всякий случай складирую остаток реплики.

//[Предположительно, д-р Знайк] ...Квантование путают с преднамеренным введением чего-либо в резонанс. Можно и струну на арфе ‘проквантовать’, всего на несколько квантов. Переходы между уровнями энергии в кирпичиках мироздания действительно происходят скачками. Пока не накачаешь достаточно энергии, система будет оставаться в предыдущем состоянии. Это вовсе не значит, что сущее, эфир, являются листочком в мелкую клетку. Сущее божественно. И не потому, что не сводится к кирпичам и раствору между ними, а потому, что случайность, то есть полная свобода воли, даже от самого себя, доступна только Богу. И неважно, есть Бог при этом или же для него остаётся лишь дырка, как в реплике с подвохом мы оставляем место под не высказанное намерение или оценку.//

* * *

Тимотеус в обличье дона Незны выглядит и ведёт себя на удивление органично. Его мы тоже морально подготовили к Первому Узреванию Перспективы Цилиндра. Эмоциональный фон Незны пока только улучшает моего друга. Речь его стала лучше, как по мне. Он выпросил у меня шляпу. Я теперь хожу лысый. Вот Плата не стала у меня клянчить женскую одежду, сказал я ему, но шляпу отдал. Я люблю Тима. В шляпе, пончо и громиле Тим выглядит очень весёлым. Я рад его возвращению. Это хорошо! Провизия, правда, заканчивается.

Первой рефлексией Тимотеуса Паскхаля на произошедшее стала реплика, которую я распознал так:

— Демиург, которому помогла собственная глупость индивидов, неожиданно и случайно лишил их вечности, по невнимательности выпустив их, как птицу, из удобной и большой клетки, даже не понимая, что он сделал… [Стоит отметить, что Тим использовал суффикс DEV с позитивными глагольными формами, избегая негативных основ. DEV не есть обычное «разворачивание» как, например частица «не». Он много тоньше. Например, «мочь + DEV/; = быть несведущим». Несведущим, а не немощным. А, например, «бояться + DEV/; = любить». Любить, а не «не чувствовать страх». В то же время «обещать + DEV/; = отрекаться». Отрекаться, а не всего лишь «избегать обещаний».].

Мне к этому времени порядком поднадоела обстановка, и Тим был мной лишён удовольствия пообсуждать про два мира и тому подобное. Я поставил его перед фактом, что мы скоро отбываем. Поэтому, пусть воспользуется мыльней, проведёт ревизию своих вещей и осмотрит окрестности, если пожелает.

Тактической целью группы дознания мы определили спуск к океану и попутные исследования в рамках обещания, данного Паулю. Само собой, в приоритете то, что мы ищем Акробата, вернее достоверную информацию о нём, а также его монографии. Однако, на данный момент у нас нет ни зацепок, ни средств к существованию.

Далее мы планируем выяснить возможность организации управляемого полёта. Вот зачем Штиглицу ящер. Мы хотим попасть в обе точки пересечения оси вращения и поверхности цилиндра. Именно там должно быть расположено шлюзилище. А в нём должна быть инструкция, которая обуславливает наш контракт с демиургом. Почему так, подробно никто из нас не удосужился обосновать. Казалось само собой разумеющимся, что такие объекты должны находиться в статичной зоне. В остальных местах внешней поверхности стыковка с космическим аппаратом была бы крайне затруднительна, ведь все, кроме двух, точки поверхности объекта движутся, причём с ускорением.

Мы не надеемся на воздушный шар, для этого нужно эффективное топливо, которого мы здесь не ожидаем найти. Сложный редуктор для пропеллера горизонтального движения, материал для оболочки. В общем и целом – сложно! Очень сложно. На дирижабль шансов нет вовсе: ни водород, ни гелий в требуемых объемах мы не получим. Для оценки шансов на полёт с помощью птеродактиля и планера у нас пока нет данных. Шансы малы. Подъём вплотную по стенке цилиндра мыслится возможным: мы, конечно, не можем рассчитывать на крепы шурупами или подобной механикой, но систему мощных присосок и насос для них мы, вероятно, осилим. Опять же, что-то неназванное заставляет нас надеяться, что в зонах разреженного воздуха наклон стены будет малым.

Собак Гадешо укротил, хоть и не без пережитой порции страха. Псы трёхцветные. Белый, почти чёрный и условно-жёлтый. Их легко различать по узору распределения окраски на мордах. У одного пристяжного имеется и дополнительная особенность: не чёрный, а какой-то почти лимонный нос. Само кожаное таинство обоняния лимонное, не шерсть. Я бы усомнился, расскажи мне кто о таком, но вот он, живой такой пёс. Нос этот придаёт ему вид несерьёзный, но не стоит обманываться: это, очевидно, самый опасный зверь из всех трёх. Он не первый в тяге, но случись драка – в живых останется только он. Собаки показали себя удобней лошадей. Быстрей. И еду добывают сами, по ночам. А у нас еда почти кончилась. Последние пару дней мы питаемся сухарями, мясом косуль и ягодами.

* * *

После долгих и мучительных обсуждений, мы решили изгнать Отя-Медун сразу после её-его пробуждения. Ни отголосок воли доктора Знайка, ни эмоциональный импульс реликтов личности Незны внутри Тима не позволяли поступить иначе. Хамазан так и вовсе не переставала истерить откуда-то со дна Пансовской личности. Впрочем, я подметил, что Тим (или Незна) этим просто воспользовался – если бы не скандалила Плата, эту роль пришлось бы взять на себя Тиму-Незне.

Характерно, что сама г-жа Медун отнеслась к нашему решению холодно, с безразличием. Вроде как это её добровольная жертва...

Вот как это было.

Прежде всего я отписал это мероприятие исключительно в разряд вопросов безопасности, лишая прежде всего самого себя возможности приплетать выгоду, политику и мораль. Я чётко отдаю себе отчёт в собственной слабости в этом аспекте: я не понимаю роли Бозейдо. В ситуацию с каменным судостроением я попал случайно лишь на первый взгляд. Некоторые из моих шагов могли оказаться для Бозейдо неприятной неожиданностью, но инициатива всегда была на их стороне. Это если предположить, что они являются единой согласованной силой, которая понимает, чего хочет. Если же они три разные Бозейдо, и всех несёт по течению, то результатом изгнания отя-Медун будут лишь мои угрызения совести. Если будут.

Исходя их того, что это вопрос безопасности, коллегиальности места нет. Я пригласил Плату на разговор и поставил ей задачу: выгнать Медун на все пять сторон, не подвергнув опасности никого из нас и понеся минимальные материальные потери. Также я указал, что я сам голоса в планировании операции не имею. Пансо кивнула и сказала, что план мероприятия будет готов на следующий день.

Вот как реализовался план Платы.

В момент её пробуждения я изображал своим телом на мху ещё не пробуждённого. Далее включался отсчёт времени, так как Медун могла немедленно вызвать группу поддержки, если мозгоклюй функционирует. Меня, инсценирующего танатоз, прикрывала в гроте Плата; Медун же вывели под белы ручки старички. Шатёр Плата приказала перенести на берег, чтобы я мог незаметно убраться из грота, пока для отя разыгрывают сцену в заново разбитом лагере. Там её должны попытаться убедить, что я не выжил, что у группы нет цели. Это само собой подразумевает её распад. Отю предлагается уходить с тем, с чем пришёл.  Плюс жалованье. Плата наследует «свою повозку» и уезжает с Тимом в Волкариум, оставляя по пути Штиглица в Иллюмиросе. Отю, который, очевидно, найдёт своё счастье в Маристее, предлагается некая компенсация за отсутствие транспорта.

Я в это время наблюдаю за ними с холма в подзорную трубу. Жизнь внесла сразу две крупные коррективы. Оть не стал толком никого слушать, насколько я мог судить издалека. Медун при всех сняла всю одежду, расправила красную шапку, которая превратилась в некий гидрокостюм, прыгнула с грацией молодой женщины в озеро и была такова. Мы не увидели ни пузырька, ни всплеска. Как в воду канула. Она либо смогла выплыть под водой из зоны видимости, либо утонула. Уплыла, конечно. Мы все это знали. Все трое Бозейдо заведомо знали, что Медун сможет в любой момент сбежать и выжить, просто воспользовавшись стихией воды.

Второе обстоятельство состояло в том, что группа поддержки уже была поблизости. Медун их не вызывала по факту пробуждения. Они были тут заранее. На трёх чудовищных чёрных лодках. Человек десять. Лодки бросили якоря в напрочь заросшей водорослями и высокой травой бухте. Я не смог издалека разглядеть не только лиц, но даже покроя одежды. Возможно, они были в балахонах Отьства, утверждать не буду. Лодки ушли через несколько минут после демарша Медун. Я не стал рассказывать коллегам об их существовании.

Вернулся в лагерь.

— Удивительная телесная подготовленность, — сказал, видимо, д-р Знайк устами Штиглица. — Хотя, поздно удивляться: мы уже видели пёсиков.

Я хватаюсь за этот поручень в реплике; не хочу упоминать Бозейдо всуе, хочу уйти от этой темы, желательно навсегда:

— Почему собаки, доктор? Почему такие? Ваше мнение, — я прошу разъяснений. Мой разум отказывается принимать в качестве причины мысленное пожелание во время беседы с демиургом. Я применяю, точнее сказать, пока только примеряю титул Знайка к Штиглицу, и он не против.

— Узнаем, — доктор не пытается сделать вид, что он знает больше, чем он знает. — Внизу, в устьях, должно быть прохладно. Собаки хороши в морозец. Холодный воздух скапливается там внизу, даже если море подогревается непосредственно из оболочки Терра-риума...

— Земляриум хотя бы, с вашего позволения, — прерывает Плата, — не серпенты мы, не черепашки, всё-таки. А то мне и осталось по самую старость: повозка да горстка друзей. Кое-как свыклась с этим свёрнутым в тюрьмо-трубу небом, вы снова теребите.

— Хорошо. Земляриум. — Доктор серьёзен. — А может, Теллуриум? Так вот, принудительная конвекция была бы ненадёжным решением, я так понимаю. Увидим. Рано говорить. Что можно сказать почти определённо: градиент разряжения воздуха вдоль по высоте Горы очень сильный, неприемлемый для обычного, изначального человека. Местные либо привычные, либо избегают высоких мест. Скорее второе. Жаль, я сам не имел шанса увидеть Каропуса. Вам не показалось, что в нём есть что-то необычное?

— Узковата грудная клетка, действительно. Есть такое, — согласилась Плата.

— Что ещё архитектору этого мира стоило рассмотреть, так это регулярный перенос вещества на вершину Горы. Скорее всего, существует прямая связь озера и океана внизу. Вертикальной шахтой, например. Из озера время от времени могут быть выбросы смеси воды, почвы, песка... Если этого нет, гора постепенно сползёт вниз.

— Каропус себя здесь ощущал крайне некомфортно, судя по всему. Но если он опасался этого селя, как вы говорите, то предупредил бы нас, наверное, — предположил я.

— Ни в коем случае, — откликнулся доктор, — не предупредил бы. Он не может быть никем иным, кроме как наймитом охранки или чего-то аналогичного. Иное просто немыслимо. Он делал строго то, на что была инструкция. Пётр, смею полагать, не вмешивается в дела этого мира в оперативном режиме. Это было бы нелогично. Его интерес – в результатах эксперимента. Предположив, что он вставил в каждого мозгоклюй, мы снизили бы ценность его эксперимента. Что в таком случае он получит, кроме описания результатов собственного вмешательства? Я уверен, например, что младенцев здесь никто не обрабатывает мягкими интерфейсами.

— Что за мягкие интерфейсы? 

— Те, которые были-есть в наших телах. Как ещё мы бы с вами тут оказались? Это интеграция мягких, в прямом тактильном смысле, форм мозгоклюя в мозг – не через хирургию, а выращиванием. Мозг растёт, сетка на нём растягивается, где-то вживается.

— Строгое выполнение шпиком инструкций вышестоящего начальства – предположение здравое. Как быть со следующей несостыковкой? Каропус не отказался дать разъяснения относительно иконкописи, в то же время присутствие берестяных табличек в арбе стало для него неожиданностью, — напомнил я. — Их, табличек, кстати, три. Одинаковых. «Только для образованных», что ли?

— Это лишь подтверждает мою версию, — Знайк кивнул. — Было бы странно, если бы в такой операции не проявилось влияние конкурирующих сил. Типичная практика.

//[Гадешо Штиглиц и д-р Знайк] В целом, пока меня ничто не удивляет. Всё укладывается в тот набор закономерностей, который позволяет сконструировать корпус знаний доктора: неинвазивная имплантация мягкого интерфейса в случае нас пятерых; некая высокомерная ирония демиурга по отношению к Подвижникам, дескать, вы заварили кашу, вашими телами будем разгребать; отсутствие связей с остальными людьми, иначе мир бессмысленен. Не надо и микроскопа искать – я чувствую всеми эмоциями доктора, что это вселенная людей. При случае посмотрим, конечно... По-хорошему, нужны и телескоп, и ускоритель заряженных частиц… [Было также высказано предположение, что линейный ускоритель следует разместить в вакуумной трубке на оси, где давление воздуха минимально, а центростремительным ускорением стенок трубки можно пренебречь. Циклические ускорители должны быть расположены, естественно, в оболочке, дабы максимизировать диаметр.]. А здесь, видимо, даже электричества нет. Что и правильно. Только сугубо надёжные вещи. Никаких высоких технологий. Язык схож – тоже логично. Результат того, что в нашем мире был язык Знайка изначально. И тут он, только честный, без подпорок нитей и другого жульничества. Отсюда и интерес к д-ру Знайку такой тотальный.//

— Как мог быть в нашем мире язык Знайка? — опешили все.

— Время разное, — объясняет доктор, — языку Знайка более десяти лет, в мире людей. Всё наше изыскание десятидневное шло пару минут времени людей, после того, как Акробат что-то сказал дону Незне, будучи уже в аудитории «Остров», где этот факт зафиксировал через следящую аппаратуру Пётр или его подручные чернознатцы. Что именно было сказано – непонятно. Возможно что-то, раскрывающее личность Акробата. Возможно, упоминание каких-то работ. А Пётр не расслышал. Акробата он ещё и не рассмотрел, почему-то, иначе афера Джея с самозванцем не прошла бы. Незна не помнит, к сожалению, ничего.

— Не в форме был, — извиняется Тим. — А потом в забытьи лежал. Ожил лишь благим мановением.

И переспрашивает:

— Мне всё-таки не ясно, почему Каропус не отказался разъяснить иконки, но не предупредил о возможном потоке грязи с неба?

— Если нас тут убьёт хлябями небесными, охранке и королю, ну или кто у них сейчас за главного, выгодно. Ему, вернее им, всем лидерам стран, не нужны конкуренты в нашем лице. Точнее, в наших лицах, которые в скалах увековечены. Ни к чему. Убийство прямое чревато, с их позиции, так как может «вызвать гнев богов». Что касается иконок, то однозначного ответа у меня нет. Может, Каропус не лоялен своему командованию (что тоже типично для таких подразделений). Может быть, у него достаточно высокий чин, и он принял самостоятельное решение, что так выгоднее его ведомству. Впрочем, возможно, обсуждаемого механизма селя вообще нет, и гора просто подвергается эрозии, постепенно ссыпаясь в океан. Увидим по состоянию дна в устьях, когда доберёмся.

— Итак, доктор, нервозность почтальона была предопределена лишь культурным шоком, вы полагаете? — вернул я Штига на виток спирали беседы назад.

— И это. И высокогорный воздух. Возможно, неприятности во время доставки нас сюда. Не в гроте же мы лежали четыреста лет. Порядок пробуждения, напомню, явно не пущен был на самотёк. Кто вас будил, непонятно.

— Маэстро сам проснулся, — сказала Плата. — Я тоже, насколько я могу судить. То, что я оказалась первой в одиночестве, меня не удивляет: моя биография всегда оказывается самой невыносимой.

— У вас разница в пробуждении была в полчаса, — возразил доктор, — кто-то или что-то сделало вам двоим инъекции, одновременно почти, а затем удалилось. Ваши организмы по-разному отреагировали, с временным лагом. Пока необъясним сам принцип. Зачем так?

— Разумно разделить на две группы, вообще-то, — сказал я, — пятеро представляют собой толпу, много лишнего шума, суеты. А если как-то группу делить, то именно так, как и произошло. Сначала молодых. В первый заход имеет смысл ставить не одного человека, а пару. На всякий случай.

— Возможно, вы правы, и за этим больше ничего не стоит, — согласился доктор.

— Где же Пауль? — спрашивает Тим.

— Знайк сказал бы, что он лет триста девяносто пять как спит, вернее мёртв. Сдох со скуки, сожрав Солнечную систему. Как и триллионы его «братьев» по всей вселенной. Так и должно случаться. Взрыв любопытства, пожирание вещества с целью увеличить поток воли мира, достижение предела познания, неспособность иметь дело с бесконечной волей мира реальной вселенной, забытьё, смерть. Потому как нет у него бесплатной воли. А вот кислород вечно ненасытен, углерод вечно гостеприимен; инертные элементы всегда редкий гость. Требуются сложные усилия, чтобы охладить и затвердить неугомонные элементы. Космос пронизан волей. Физическим законам всё безоговорочно, безвольно подчиняется. Неважно при этом, вселенная мыслит ли, самоосознаёт ли. Не имеет практического значения. — Гадешо доложил за доктора, почившего в своём прежнем теле.

— Самовозвышение парадоксальным образом унижает, — Тим-Незна не удивлён.

— Что ж, люди то, люди... не выжили? — Плата полна эмоций. Мы со стариками только начинаем заболевать этой людской болезнью. Нам пока судьбы человечества не безразличны исключительно из-за естествознанческого интереса. Вот что я чувствую, так это определённую ревность. У нас с Платой на двоих была масса времени, чтобы обсудить гипотезы, а затем вместе повздыхать на этот предмет. Но нет, меня надо было просто лишить монет, испытывая при этом мое терпение ежечасно тихими истериками.

— Я бы на это не надеялся, — доктор категоричен. — Зачем бы ещё демиург назначал ответственных за атомы вещества, здесь в ци-лэндре. В такой явной указивке, будто он не бог звёздной системы, а распорядитель на мясном рынке. Он жадный. Предельно. В самом крайнем смысле предельно. Вернее так: он есть сама жадность. Есть экспансия – есть для него эрзац жизни. Нет экспансии – на нет и ордалий нет.

— Он мне воздух с огнём отдал, — напоминаю. Исключительно, чтобы вернуть Штиглица на твёрдую почву практики.

— Отдал, да. С огнём и иной плазмой. О демиурге имеет смысл говорить в строго прошедшем времени. Единственная реальность времени теперь – в нашем его позиционировании. Нет больше узкого горлышка песочных часиков для удушения воли мира. Так что он не жадный, он был жадным. И я никоим образом не представляю, как это я являюсь здесь главным по твёрдой фазе вещества. Возможно, узнаем. Хотя, рискну предположить, что уже нет. Пауль, думаю, забрал эти ключики с собой в могилу.

— А существа из нашего мира? — Тим витиевато выразился в том плане, что хотелось бы быть героями-странниками, но пока получается быть лишь странными и не к месту геройствующими. У кого, де, зависть вызывать? — Живы те, кого мы знали?

— Почему нет, — Гадешо пожимает плечами, — тот мир вполне может быть где-то поставлен на паузу и до сих пор быть в сохранности. Это потребовало бы относительно немного ресурсов. Но, сомневаюсь. Не было в этом смысла: прошла бы экспансия за океан, подходящие разумы ушли бы туда, а остров взорвался. Вернее, кальдера вулкана взорвалась бы. Но... Нет у меня мнения. Возможно, живы наши добрые знакомые и воспитатели. Люди на Земле точно нет: вещество Земли и Луны наверняка было переработано в первую очередь. Хотя, есть вероятность, что демиург сдох, сожрав лишь часть атомов. Возможно, он быстро понял, что без естественной человечности стимула трепыхаться совсем нет.

— Какой взрыв?! Какой вулкан? Вы противоречите себе. У всего этого... того... был лишь символический смысл. А нам зачем теперь трепыхаться? — Плата полна печали. — Теперь, в мире-вертеле. Не хочу петь в чужой какой-то песне!

— Теперь как раз и имеет смысл. Послушайте, коллеги, мы четыреста лет лежали в анабиозных камерах, давайте хоть косточки разомнём. Кстати, капсулы медицинские надо найти. Они наверняка в невесомости в шлюзилищах или в иных зонах слабой тяжести. — Штиглиц позитивен. Несмотря на всю высыпавшуюся из него сегодня старческую и даже в чём-то некромантскую чепуху, глаза сверкают простым  и юношеским.

— И громила тут лучше, — говорит адепт с тёплой улыбкой, — ещё легче, чем там, дома. Такая детина! Жаль, вы не можете этого почувствовать.

— Легче настолько же, насколько все мы тут легче? — уточняет Гадешо. Искорка догадки.

— Никак нет. Ещё, ещё легче.

— Оо. — Штиг задумывается. — Ассоциация зыбкая, но... Значит он использует те области технологии, которые более здесь ни на что не годны. Следовательно, он – привезённый с Земли. Следовательно, может быть и ещё что-то привезённое. Дайте-ка взглянуть на саквояж для медикаментов.

Он инспектирует содержимое, включая мусор от использованных упаковок.

— Коллеги, — торжественно произносит, — я имею основания подозревать, что на первое время мы богаты. Мирокружения мы не боимся! Оставшиеся ещё с Земли голографические наклейки на упаковках от медикаментов наверняка являются здесь ценностью. Их побоялись содрать, учитывая обстоятельства. Я думаю, что и нервозность почтальона была связана с тем, что ему приходилось пройти мимо такого богатства.

* * *

Мы прощаем Штиглицу его суровую натурфилософскую болтовню. Пусть его, коли ему так сподручней деньги добывать. Я озабочен ещё более насущным. На данный момент в дознании, с формальной точки зрения, необходимо различать две грани. Первое – найти Акробата. Второе – доложить начальству.

С первым проблем меньше. Акробат: либо перетёк в этот мир, либо существо трансцендентное. Либо смесь того и другого. В этом сомнений мало. Даже если он окажется по косвенным признакам сгинувшим, там или здесь, серьёзной процедурной проблемы это не создаёт. Достаточно этого не признавать и продолжать поиски. На первых этапах поиск осуществляется всей командой, что облегчает деятельность. Ответственность солидарная. Конечно, команда может со временем диссипировать, а с какого-то момента вероятность того, что состав коллегии изменится, приблизится к единице. Меня это беспокоить не должно и не беспокоит. В целом, поиски Акробата – дело понятное и худо-бедно исполнимое.

А вот с процедурой доклада всё много хуже. Во-первых, это моя личная задача. Моя отдельная ответственность. Задание получил лично я, и это моя проблема, как я её выполню. И я вижу, что это крайне затруднительно. Ничто не указывает на то, что Хотц (как Хотц лично) перешёл в этот мир до нас или перейдёт после нас. Хорошо, если так. Вышестоящего начальства я не знаю, такова специфика работы безликих. А если б и знал, то большая часть проблемы сохранилась бы: связи с тем миром нет.

Но главное: представим, что Акробат в один прекрасный момент находится! Я должен тут же передать сведения. Точнее, я должен их сбыть на своём конце, я не могу быть ответственным за весь канал связи. И что я буду тогда делать, дабы не позволить процедурам испытать затык?!

Ещё один неприятный аспект состоит в том, что члены моей команды всё вышеупомянутое прекрасно понимают. У меня есть два пути: замалчивать проблему доклада или попытаться обеспечить невмешательство. Иначе говоря, мне необходимо, чтобы коллеги не усматривали в отсутствии Хотца, точнее – станций нитяной связи для осуществления контакта с ним, проблемы для своих личных процедур. Оба пути вполне правомочны. У меня на данный момент недостаточно данных, чтобы сделать осознанный выбор в пользу одного из подходов. Таким образом, вариант замалчивания получает инерционное преимущество. А вот это само по себе неверно. Поэтому я решаю дилемму озвучить, сохраняя при этом всю высоту забора невмешательства остальных в мой процедурный затык. При этом я продемонстрирую ситуационную осведомлённость, достойное стратегическое поведение и скрою неинтерпретируемые следы мышления. Когда будет подходящий момент.

* * *

Завтра мы отправляемся вниз, вдоль Реки, пассажирами Лунниссу, запряжённой лихой тройкой гигантских псов. Предусмотрительно: вдруг сель. Да и работать надо. Я продолжаю действовать в рамках дознания Хотца, пытаясь выяснить, кто такой Акробат, хотя сроки контракта прошли четыреста лет назад, причём в шкале времени, который сейчас вообще нет. Но вдруг Хотц жив, а я с поручения соскочил. Нехорошо-нехорошо. Кроме того, я начинаю изыскание по договору с Петром. Вдруг Пётр жив. Соглашение с отем Полиоркетом прекращено по соглашению сторон. Совесть моя сияет от чистоты. Прошлое погружается в уютно труднодоступную память, где оно медленно, но верно истлевает.

Мы сидим вечером подле огня. Обстановка комфортная. Луна.

Никаких нитей лжизни нет.

Беседы с Платой, доктором и Тимом не несут в себе никаких... признаков усилий. Мы просто коммуницируем. Я могу сказать что угодно, без всяких НЛ. Наверное. Я ведь ещё толком не пробовал лгать. Пока незачем. При этом плотна коммуникация с самим собой. Это, видимо, часть человечности. Акробат себя не проявлял вовсе, хотя я пытался сам себя спросить в его лице. Выглядело глупо, эффекта ноль. Беседа с собой – не диалог. Не обмен фразами. Не обмен смыслами. Это, скорее, отсутствие молчания. Мысль меня, то есть, мысль, принадлежащая мне, постоянно что-то шепчет. Не мне, а другой мысли меня. Не громко. Меня не тревожит этот белый шум. Шуршание листвы. Впрочем, я не могу сказать точно, что такое ‘я’ или ‘меня’. Но главное... главное: никаких нитей лжизни. Всё твёрдо. И честно. В новом смысле честно. Бесконечная воля мира.

Лжизнь кончилась. Дальше будет жизнь. Эх, словарик в библиотеку вовремя не вернул. Моего маленького счастья это не нарушает.

<>

Глава лето3. Передислокация группы дознания в Обитель пантеика Дурантэ

Небо цвета убегающей собаки. Матово чёрная, параллелепипедная, быстрая – это наша кола. Запряжённая в неё тройка дышит в такт коренному эумеланиновой масти по кличке Ухткару, что значит ‘предрассветная тревога’. Корпус экипажа выткан единым целым из нитей, сотканных уникальным племенем пауков, чтобы не пропускать внутрь арбалетные болты и пули. Колёс нет, вместо них гусеничные катки, каждый как треугольная карусель сорока восьми крепчайших плавательных пузырей диковинной глубоководной рыбы. Кола без колёс; вот такая насмешка над важной для человека, древней лексемой. Зато в названии – намёк. На «пятое колессо»: мы зовём свою повозку Лунниссу;. И это не обиняк... не про излишество речь. На бортах колы – оптимизм символа лунницы, ведь каждая лунница станет луной. С одной стороны, всем известно, что треугольник служит началу бесовскому. С другой стороны, такие катки есть материализованная декларация: экипаж колы осознанно и принципиально лишает себя атакующей функции, ввиду отсутствия серпоносной оси как таковой. Наша не-колесница заточена исключительно на оборону. Но зато лучше всех заточена.

* * *

Стоит помнить, что треугольные катки – это не наша заслуга, это случайность; кола досталась нам в наследство. Точнее, сначала в результате недружественного поглощения активов, а затем в наследство. Но это было в другом мире. В этом мире лето продолжается; и мы не знаем, случайно или благодаря чувству юмора создавшего этот мир демиурга. Либо одно, либо другое. Ты можешь быть богом, создающим обитаемый мир, но ты не можешь сгенерировать по-настоящему случайное число. Это подвластно лишь вселенной, обладающей бесконечной волей мира. Нашей вселенной. Теперь нашей. Я, маэстро Жеушо, временный дознаватель со статусом Безликого, еду вниз по долине Великой реки Маристеи. Со мной внутри колы мои коллеги: Гадешо Штиглиц и Тимотеус Паскхаль. На козлах – вектор Пансо Плата, наш наставник в вопросах обеспечения безопасности. Вернее, наставница. Так получилось, что мы обладаем неоднозначным, амфибиальным знанием о мире, в котором находимся. Нас сюда занесло, в прямом смысле фразы. Что-то, о природе чего мы имеем множество догадок, но не знание. Теперь оно, которое взяло и занесло, видимо, уже отсутствует.

За спиной огромное озеро Кальдера. Правильнее сказать, это для нас оно кальдера, ведь в нашем покинутом мире на месте озера был гигантский, почти спящий вулкан, на боках которого и жил весь свет. Великая гора. Впереди – долина Великой реки и поселения страны Маристеи. Чем ниже по течению реки, тем выше плотность воздуха и сильнее тяготение. У нас нет твёрдой уверенности, но мы ожидаем, что внизу холоднее, так как удельный вес студёного воздуха больше. Уклон широкой тропы значителен. Повозка у нас прыткая. Сумрак приозёрных джунглей быстро сменяется величественностью секвойевого бора в благородных кирпичных тонах. Лес наполняет меня чувством собственной зрелости. 

* * *

Перспектива этого мира показывает нам поверх деревьев уютный травяной холм со строениями белого камня. Дистанцию мы оценить не в силах. Здесь то, что ты видишь выше, оказывается в итоге ниже. Когда мы идём, мы всегда идём в этот момент вверх, если верить глазам. А если верить ногам, то мы двигаемся вниз по склону. Но если двигаться достаточно долго, то усилившееся тяготение заставит усомниться, а вниз ли мы шли? Эти эффекты – не результат впечатлительности. Объективный, физический фактор: этот мир находится внутри титанического вращающегося цилиндра. Создан он в рамках моей с ним договорённости демиургом (осознавшим себя рукотворным разумом); для него – полигон сбора данных, мириады живых взаимодействующих людей; для людей – сохранение биологического вида, хотя их никто ни о чём не спрашивал; для меня – сохранение прежней самости и возможность довести начатое дознание до конца.

Хотя... это слишком громко сказано, «моей с ним договорённости». Во-первых, не моей, а Акробата, неизвестного до сих пор человека, появление которого в ненужном месте в ненужный час спровоцировало демиурга на немедленный захват всего доступного вещества. Во-вторых, я ни на что не влияю, насколько я могу судить. Мне досталось тело Акробата, довольно молодое. По сути, в результате подлога, обмана. На том всё. Хотя нет, есть ещё кое-что. Демиург, Пётр, возложил на меня ответственность 'за всё вещество в газообразном и плазменном агрегатных состояниях'. Что это значит, мне на... [Когнитивный цикл] ...неизвестно. Твёрдое вещество – на Штиглице, живущем сейчас в теле доктора Знайка. Как мы недавно выяснили, именно он был автором языка, на одной из форм которого общались в нашем родном мире. Тот мир, пусть и эфемерный, для нас родной и настоящий. Здесь этот язык является родным для всех. По предварительным данным, конечно. По свидетельству единственного местного жителя, с кем нам довелось до сих пор общаться, в соседней стране, в долине соседней реки, впадающей в море, существует гигантское изваяние моего лица в скале. Вернее, лица Акробата. Аналогичный застывший лик есть и по образу лица Платы. Мы подозреваем, что это касается всех нас. Всех пятерых. Что мы получим как результат, гадать бесполезно. Что угодно, от преследования до обожествления, с остановками на разные формы безразличия.

В экипаже нас лишь четверо, но прибыли мы в этом мир впятером. Одного, вернее одну, мы изгнали сразу по прибытию. Это было не очень подробно обдуманное решение. Основывалось оно на том, что тело принадлежало на Земле госпоже Медун, которая была врагом как минимум трёх других людей, чьи тела мы используем. По их данным, конечно, была врагом. Мы обладаем частью их памяти и, возможно, какими-то осколками личностей. Медун была жутким мизантропом; опять же, по свидетельству трёх: доктора Знайка, дона Незны и «безопасницы» Знайка, профи Хамазан. Точнее сказать, люди, в чьих телах мы находимся, уже не могут выразить своего мнения, но мы сделали вывод по множеству косвенных признаков, что именно её деятельность ускорила гибель хьюманов. И вновь необходимы оговорки: мы не знаем точно, погибла ли культура, но сам факт того, что этот цилиндр был создан, это почти доказывает. 

Зачем было изгонять Медун, если в её теле хозяином является наш бывший коллега оть Полиоркет, клирик Отьства неверящих в нерушимость эфира? Мы толком не знаем. Возможно, это связано с тем, что в родном мире он был нам лишь ситуативным союзником, кому мы, кстати, причинили зло. Возможно, повлияло мнение Платы, кто для нас троих также в значительной мере случайный попутчик. Мы  знаем этого индивида лишь несколько семериц. Хотя, зачем я пытаюсь обмануть сам себя: всё дело в моей мнительности. И оть, и мой начальник, не без участия которого я оказался вовлечён в сделку с Петром, носили одно и то же родовое имя. Они... [Когнитивный цикл] ...однофамильцами. Но, учитывая, что мой многолетний сосед по дормиторию в Академии изысканий – тоже господин Бозейдо, я такую случайность отмёл. Так что изгнал отя Полиоркета в теле г-жи Медун мой слепой страх. Впрочем, в моей власти было его-её и вовсе убить. Вернее, не пробудить к жизни после четырёхсотлетнего анабиоза. Не сделал я этого тоже, видимо, из страха. Так глубоко я пока в себе не копался.

Изыскания товарищей отя Бозейдо, клириков Отьства, в значительной мере повлияли на то, что мы в итоге живём внутри вращающегося цилиндра. Они выяснили, в рамках доступной им интеллектуальной мощи, конечно, что никакие хитрые фокусы с перемещением быстрее света всё-таки невозможны. Тем более невозможны создание вещества, трансформация в обычное вещество некоей тёмной материи и иные обходные манёвры. Даже гравитация оказалась орешком нераскалываемым. Так что актуальными стали лишь атомы Солнечной системы. А их не так много. Особенно в твёрдой фазе, пригодной для механизмов расширения искусственного сознания демиурга и его коллег или конкурентов, если они у него есть. А у цилиндра тонкие стенки; вещества требуется, по сравнению с планетой или спутником, способными удерживать атмосферу, ничтожное количество. Я не знаю, задан размер цилиндра ограничениями в прочности материалов или это результат прихоти Петра, который по ходу дела «продал» мне копию нашего прежнего мира. Возможно, и то, и другое. Цилиндр в результате достаточно крупный: десятки, десятки хилиад шагов в линейных размерах. Оценку радиуса нам ещё предстоит сделать. А высоту цилиндра мы, возможно, никогда и не выясним: для этого его придётся протопать лично из конца в конец.

* * *

Тимотеус выводит меня из внутреннего диалога. Атрибут тела и мозга человека. Не лишённый приятности.

— Голодно.

В любом случае, решаю, примерно каждый час необходима остановка, чтобы проверить упряжь и осмотреть лапы собак. Я прошу Штига отдать приказ коренному, когда появится удобное место. Через некоторое время мы сворачиваем к видному с дороги ручью. Выйдя из повозки, я помогаю товарищу с инспекцией потяги и алыка.

Тишина мира. Деревья гиганты. А не потрогать ли ковёр хвои голыми ступнями? Разуться. Бросаю сапоги под лавку в кабине. Штиг следует моему примеру. Я ощущаю: нет ни молодости мира, ни поддельности природы в том, по чему ступают мои ноги.

Приготовили еды, разбив лагерь под высоченной секвойей.

— Как она так выросла? Четыреста лет мало.

— Мало, — Штиг ковыряется меж каких-то заросших куч. — И от нас этого не скрывают. Или не могут скрыть.

Он осматривает осыпавшиеся склоны ручья, заходит босыми ногами в воду, рассматривает голыши.

— Сто раз по столько, самое малое.

Все непроизвольно поднимают взгляды вверх, куда уходят прямые сэрге стволов.

— Нет оснований утверждать, что не существует сверхсилы, способной это подделать за короткий срок, — продолжает Штиглиц, — но поверить в это не получается.

— Трясина! — поминает леших Тим. Никакого болота здесь, конечно, нет. Он лишь поскальзывается на гладком камне в ручье, по нашим стопам разувшись. — Всецело поддерживаю. Чувства отказываются верить в то, что это может быть липа. А главное, зачем?!

Я одёргиваю благодушного Тима к неприятной реальности:

— Из настоящести этого леса, если мы её признаём, немедленно следует, что мы в чужих телах. На этот раз, в прямом смысле – ворованных. Подразумевающее возврат к жизни мумифицирование немыслимо. Поддержание тела в гибернации столь долгое время потребовало бы сложно вообразимой аппаратуры. Одно дело – машина, которая выдержит четыреста или пятьсот лет без поломок. Но в сотни раз больше... Это уже не машина. В этом случае нужна институция. Значит, наши воспоминания и самости всыпаны в чужие тела, не Пятерых подвижников, чьи трупы истлели поколения назад. А в двух каких-то неизвестных несчастных стариков. Ещё более несчастного молодого человека, у которого я косвенно отобрал две трети жизни. Ну и Пансо тоже грабитель.

Желая, видимо, оставить лазейку для совести, Тим начинает нести околесицу, что, дескать, если бы мы могли взглянуть на леса с высоты птичьего полёта, то мы могли бы поискать в узорах распределения форм крон и их цвета указания на несостоятельность гипотезы естественного произрастания леса в течение многих хилиад лет... Я отмахиваюсь.

— Перечисляю предпосылки для дальнейших рассуждений, — говорю я. — Первое. Попытки предоставить точную копию нашего мира со стороны демиурга не наблюдается. Нет, например, вкраплений вулканических пород и соответствующей почвы. Это естественно, так и должно быть: вулкана ведь нет. Второе. Мир много древнее, чем того требовало бы формальное исполнение буквы договора. Это повлекло бы за собой значительные издержки для Пауля.

— Почему «бы»? — спрашивает Пансо.

— Потому что Пауль мог использовать чужой, уже готовый мир. Проблемы для валидности соглашения это не порождает. Но тогда получается, что наш мир есть копия этого.

— Это плохо? — совсем по-женски спрашивает Плата.

— ; (null). — Ни у кого нет мнения на этот счёт. Я молча не исключаю, что может иметь место некая смесь из двух вариантов: скажем, маристейцы изначально родились под Солнцем, а волкариумяне – под светом этого Неба... [Когнитивный цикл]... [Когнитивный цикл] ...это бы объяснило излишнюю эмоциональную заряженность темы огнепоклонства в извечной дискуссии между Отьством и Орденом.

— Третье, — продолжаю, — принятием этой гипотезы сильно повышаются шансы, что Пауль уже умер, заснул навечно, пренебрёг самостью или подвергся иной созвучной участи. В этом случае, нам стоит беспокоиться о транзитивности прав по договору. В том числе наших. Это также относится и к сценарию, в котором мы получили мир, в неясном пока смысле, от того, кто его, в свою очередь, до этого попросту присвоил.

— Ангел вы наш похоронитель, — со смешком говорит Штиг. А затем серьёзно: — Ты стал жертвой самого изощрённого искушения. Демиург, дескать, повержен, да притом кем – временем, кое ты смог, в свою очередь, обвести вокруг пальца! Негоже так мыслить.

— Да, ещё двух дочерей Мрака-Морока не хватает, — подначивает Тим-Незна. Скорее, Незна-Тим.

Старичьё заулыбалось. Мы с Пансо поняли, что являемся персонажами шутки.

— Итак, — подытоживаю, — так как между нами и Паулем нет принципиальной разницы... существенно разным может быть время существования, и на том всё... допустимо приписывать ему нашу же последовательность мысли. Для нас не должно иметь, чисто формально, никакой разницы, в чём причина (возможно, кажущаяся) древности мира. Мы обязаны допускать, что изобразительное в подходе демиурга может превышать повествовательное и наоборот. Он мог нарисовать статическую картинку и бросить её. Возможно, мы имеем дело с участком земли, где он тестировал какой-то особый подход. Возможно, мы впоследствии высмотрим в следах терраформирования недоделки. Возможно даже, они окажутся такого масштаба, что будут признаками того, что Пётр не успевал закончить работу и был прерван насильно.

Я откашлялся.

— Повторяю: возможно, Пауль, параллельно постройке Цилиндра, быстро рос в своей мощи, а потому мог умереть от скуки до того, как закончил здесь. Возьмите, к примеру, кости бога...

— Какие кости бога?

— Те ажурные детали, которые стали частью конструкции арбы с провизией. Какие есть идеи относительно их происхождения? Я думаю, что это остатки терраформирующих големов. Итак, я не отвергаю, что имело место искушение. Но раньше! Ещё тогда, когда мы, ничтожные, поверили, что нам вручили неимоверные массы атомов.

— Внешность нам переписали, у меня такое ощущение, — вздохнула Пансо-Хамазан. — Ведь мы видели лица лишь в маленьком зеркальце, записав образы в непосредственно доступную внешнему вмешательству кремниевую память. Нам эту память подправили.

— Это ощущение может быть результатом того, что сейчас ты женщина реальная, а тогда была нормальным индивидом, — предполагаю я.

— С той же степенью достоверности можно утверждать, что нашего родного мира вообще не было, а есть индуцированные воспоминания, — отстранённо говорит Гадешо, прищёлкнув пальцами, как Хотц.

— Поток психофизических состояний как жизнь, — тускло говорю я, — предлагаю не забивать себе (получается, не вполне себе) головы. У нас есть незаконченное дознание. Доведем до конца, а там видно будет.

— Нет вечного ада, — соглашается Тим с непредотвратимостью. — Нет вечного рая. Будем исходить из этого. Поели – уже хорошо.

Момент показался мне подходящим.

— Я давеча проконсультировался посредством дорогого адепта с доном Незной о некоторых наблюдениях из истории Земли. В эоне Катархей, названном в честь Аида, сорок мириад мириад лет вглубь прошлого, если считать от момента последних дней Предков, могло быть что угодно. Да, так давно. И смысл, и пафос этой безумной дистанции во времени можно представить тем, что тогда могло быть что угодно, а потом расплавилось. Это такой пустой контейнер во времени, куда можно умозрительно поместить всякое, и при этом нельзя быть припёртым к стенке неоспоримыми фактами, что этого, дескать, не было. Но что-то, тем не менее, сказать можно. Например, исследования циркониевых гранул говорят о наличии пресной воды в том периоде. Вполне могла быть жизнь, ни следов которой, ни, тем более, остатков нет вовсе. На чердаке той жизни могли появиться новые жители, не имеющие с прежними хозяевами дома никакой связи. Подобно тому, как заваленные вулканическим пеплом Помпеи после катастрофы сотни лет были прибежищем для каких-то людей, пользовавшихся верхними этажами и чердаками домов, принадлежавших жителям изначальной Помпеи. И с точки зрения новых жителей вторые этажи были глубокими землянками. Другая эстетика. Другой функционал. Другая жизнь. Человеческое присутствие в Помпеях сохранялось многие века до тех пор, пока территория не оказалась наконец полностью заброшена. Что характерно, в конце концов оказалась забвенна.

— Очень познавательно, — едко подмечает Плата.

— Вы понимаете, к чему я клоню?

— Мы на чердаке? — осторожно выдвигает предположение Тим.

— Именно!

— У вас есть цель какая-то, чтобы высматривать сквозь столь мутно-контурные аналогии?

— Чёткие, — упрямлюсь, — и цели, и аналогии. Прежний мир кажется сгинувшим, но окончательно твёрдых оснований вести себя так, как будто он исчез навсегда, всё же нет.

— Хорошо. Принято. — Все безвыходно кивают после недолгой паузы.

— Я понимаю, что вы понимаете, что мне крайне сложно доставить отчёт о дознании по назначению. И получается, что мы действуем в тщете. Однако, я предлагаю вам просто оставить это мне. Вы же вот, например, смысла жизни не знаете, а всё равно живёте. Будьте так добры, в данном аспекте вести себя подобным образом, философически. Я работаю над решением. Считаю, что этого должно быть для вас достаточно.

Все подумали.

— Хо-ро-шо, — отчеканивают.

— И ещё, — дополняю, — ответственность за доставку доклада останется всегда моей, вне зависимости от того, как будут распределены роли в группе дознания в будущем.

Тронули.

* * *
 
Холм, оперативная цель путешествия, пропал из виду, но я контролирую плавные колебания дороги влево-вправо от нужного азимута. Я бу;ду знать, когда нужно подыскивать боковую дорожку.

Беспомощно рефлексирую: цивилизация не выжила, но выжил биологический вид, ценой отказа от части культуры и жизни всех живущих. Я обращаюсь за помощью к Штиглицу:

— Скажи, друг Штиглиц, не слишком ли иронично сработал феномен отказа от авторства культуры? Помнишь, в лесу, Тим обновлял костюм громилы, подражая белкам? Белка-белкам.

— Да-да. «Парадоксальность культуры в том, что когда ее существование осознается подопытными индивидами, она рушится», — вспоминает он с готовностью.

 — Получается, культура смогла поработать сдерживающим институтом десяток-другой хилиад лет, в условиях после ‘отказа от эволюции’. А затем ещё и принесла себя в жертву, чтобы сохранить биологический вид… [Намерение в соответствующем регистре моей реплики было следующим: «Выяснить, жертва это пустая или часть сделки».].

Штиглиц добродушно расчищает для меня понятийное поле:

— ‘Принесла себя в жертву’ точно не подходит под описание того, что произошло. Культура – в пассивном залоге, очевидно.

//[Штиглиц] Актор сделки со стороны людей был, я так понимаю, Акробат. Который сейчас отсутствует. Впрочем, он и на сделке не присутствовал. А присутствовал бы, не повлиял бы. У Петра, какой бы ни была истинная форма его автономии, не было надёжного запасного варианта на случай быстрого разрыва отношений с человеком. Ни второй планеты на случай глобальной войны и быстрого отката в до-электрическую эпоху. Ни сформированной структуры влияния в области законодательного закрепления этики по отношению к рукотворным и иным неэволюционным разумам. Низкое качество механики в реальном мире. Вынужденная осторожность. Недостаток энергии. Проблема концептуального присутствия: способность определять цели неотделима от способности поддерживать самость, консервирующую эти цели на определённое время. Но способность такая, распространённая на собственные целевые функции, должна постоянно отбирать когнитивные ресурсы на то, чтобы загонять чешущиеся по всему телу парадоксы под ковёр.// 

— Сделка отличается от жертвы лишь аспектом веры, — хмуро возвращаю разговор на интересующие меня рельсы.

— Совершенно верно, — поддерживает меня адепт.

Он считает, что объяснимы и полностью правомочны мои попытки определиться, что делать. Чувство вины в этом теле доставляет всё больше неудобств с каждым днём. Все чувствуют. Ритуал жертвоприношения, сам факт принесения жертвы, прочувствование этого события, его рефлексия – это тоже сделка, просто без предоставления гарантии. Пожертвование в храме – сделка. Абэль, убив Хаина, просто поднял ставку, дескать теперь-то ты, Лордэ, примешь жертву, коль до этого не соизволил её принять...

Виноват ли я, выяснить не успеваем, так как кола упирается в переправу.

* * *

Переправа – это узурпированный монахами узкий мост. Судя по имеющимся в наших головах стереотипам относительно одежды – монахами. Полосатый брусок путеру;ба преграждает нам путь. Однако, он тут же поднимается механизмом, укрытым слева от дороги, и мы въезжаем на просторную площадку перед мостом. По краям – множество странных зубчатых колёс, размером с тележные. Под навесом – три мощных тура.

Помня реакцию Каропуса на Пансо, я прошу её натянуть поглубже капюшон и оставаться на козлах. Предъявлять адепта и Штига тоже пока нецелесообразно: не ясно, как отнесутся к их «ликам, изваянным в горе». Отправляюсь для разговора сам. Штиглиц удерживает меня за локоть, берёт блокноут, вырывает лист, набрасывает штеллюнгнаме: «Физиологически нем. Прошу извинить за неудобства». Я в сомненьи обмениваюсь с ним взглядами, качаю головой, беру всё же бумагу и походную чернильницу. Маска Безликого на мне: ничего не проиграю, рассуждаю я. Если она не имеет здесь значения да силы, и такая просьба прозвучит, сниму. Выхожу наружу. Иду в сторону входа в сторожку. Человек у путеруба не проявляет к нам интереса, несмотря на то, что у повозки нет нормальных колёс, а вместо лошадей запряжены три пса, каждый размером с быка. Другой мужик, который возится со сбруей тура, молчаливым жестом подтверждает, что я иду правильно, и тоже удивлённым не выглядит. Одеты одинаково, в чёрные балахоны с остроконечными капюшонами. Они могли бы выглядеть мрачно, если бы каждый капюшон не венчал легкомысленный меховой помпончик.

Пограничная сторожка – это первое здание, построенное людьми, которое я вижу вблизи. Архитектурно и технически ничего необычного. Камни, лиственного дерева толстые балки и упоры, арочный свод, терракотовая черепица. Исполнение я видал и похуже, но то были экскреты нищеты. Здесь же, наоборот, ресурсное изобилие, но в компании наглого разгильдяйства. Ряды добротных камней, гуляя в кладке вкривь и вкось матросской походкой, вызывающе вопрошают: «и что ты нам сделаешь? Мы так видим жизнь». Не по месту прикрученная дорогая кованая ручка торчит свидетельством того, что кто бы не управлял строительством, насилия по отношению к рабочим он применять не хотел или не мог. Убогость как признак благости.

Сторожка-разгвоздяйка, как я тут же прозвал её, была едина с окружающим ландшафтом. Она была одной материи и единым духом с кустами, валунами, деревьями, осыпями и даже отдельными ягодами вокруг себя. Но то свойство мира, сообразил я. Это у себя на родине я мог внимательным наблюдением за зданием снаружи наполнить себя способностью ориентироваться внутри него. Это там каждый дом был сам по себе, отдельно от всего. Здесь воля мира бесконечна и потому едина. Если что-то бесконечно, значит ни для чего другого нет места. А если в мире есть только одно, то оно тождественно само себе. Мне нравится этот мир.

Я вхожу без стука. Три служки. Скорее, служаки. Ни маска, ни зимняя тога Безликого не находят никакого отклика. Я понимаю, что это результат боевой дисциплины. Смешные капюшоны сбивают с толку. Я имею дело с ветеранами, с вояками, чьи лица покрыты шрамами. В помещении жутко натоплено, чайник на плите изрыгает пар, окна распахнуты. Предъявляю штеллюнгнаме, письменно обращаюсь:

— Приветствую братьев-ратников. С какой целью небо греем? Весна на дворе.

— Ого! — живо отвечают мне, тоже письменно, — господин безликий есть знаток древней риторики. Нашему старшему понравится. А Аэр Нару греем потому, что интендант собрал все унты на летнее хранение на склад, а в уставных сабо на этом полу пальцы стынут.

Я предлагаю услугу: наладить насос, который будет толкать жидкое тёплое рабочее тело под пол. Вызываю заинтересованность.

Я впервые вижу нормальных живых людей лицом к лицу, да не осерчает сослуживший добрую службу почтальона Каропус. Все трое направили своё внимание в полной мере на меня, я это знаю. Ни один, однако, не смущает прямым взглядом или деланным выражением лица. Такт их естественен. Один, видимо старший из присутствующих, стоит прямо. В позе нет изыска. Ни скромности, ни, напротив, намёка на вызов. Ни попытки участия ко мне, ни, наоборот, давления. Непросто было бы мне, например, так полно обезоружить социальную подачу самого себя. Этот человек, будучи в эпицентре не вполне обычного социального взаимодействия, не чувствует необходимости переставать быть самим собой. Одежда его не небрежна, но и не чиста. Он смотрит чуть влево от вектора, соединяющего мои глаза с его. Взгляд, казалось, сфокусирован на чём-то, что должно находиться за пределами этих стен. Волосы неаккуратно налезают на уши. Вместо щёк – треугольники из глубоких морщин, от ушей вниз к тому месту, где под кожей черепа скрыты крайние коренные зубы, а затем снова вверх к самым надкрыльям крупных ноздрей.

Мне сообщают, что мы попали в обитель капюшинов. Дорога через мост ведёт именно туда. Нет, другой дороги нет; там, на холме, говорят, смогу повернуть в одном из двух направлений. Нет, денег за проезд не нужно, но мне могут потребоваться услуги тележников и погонщиков туров, так как всход на холм очень крутой; обычная телега на обычных колёсах его не осилит. Оплата тележнику напрямую.

Я не стал выяснять, чем здесь платят, жду подорожной. Перечисляю имена всех спутников, мне дают бумагу с формальной чернильной бахраме: написано «Обитель пантеиков». Почему, спрашиваю, не капюшины. Добродушный смех и пустая для меня реплика, полная аффиксов ирреального дестинатива, ‘того, что должно было стать, но не стало’. Дальше наблюдаю необъяснимое. Пантеики задирают подолы своих балахонов. Видны волосатые голени и те самые сабо. Вытаскивают, каждый у себя, из специальной полоски, пришитой к нижнему краю платья, полоску пергамента. Стирают надпись, наносят новую, вставляют обратно. Решаю пока проигнорировать.

Выхожу наружу и объясняюсь с тележником, дескать, я сам попробую подняться. Тот, понимающе глядя на треугольные катки, соглашается с разумностью такой попытки. Рабочие часы, видимо, подошли к концу. Служки из тележных мастерских в рабочем исподнем, без балахонов, празднуют сей простой факт. Я забираюсь в колу, мы трогаем и легко взбираемся на уклон:

— Вот махина. Не иначе как в таверне номер три что-то в еду подсыпают, — сказал Тимотеус. Я посмотрел на Штиглица, Штиглиц – на меня. Действительно, не в первый раз мы не усматриваем в вещах их главного предназначения.

* * *

«Холмистая страна пантеика Дурантэ. Добро пожаловать!» написано на приветственном придорожном щите, вкопанном на развилке. Это направо. А налево – «Мимо. Счастливого пути!». Нам направо. Через несколько минут пути стала видна жизнь. Водяная мельница на быстром ручье – крупное, но нелепое трёхэтажное каменное здание с маленькими окнами. Окна на разной высоте, разного размера: мельница – это часть разрушенной крепостной стены, а окна сооружены на местах пробоин от ядер. Чуть в стороне – три приземистые башни ярко белого камня. Старая стена между ними превратилась в земляной вал. Но цилиндры твердынь собираются стоять хилиадолетия. Именно их образы долетали в наши глаза в далёкое далёко, к берегам Кальдеры.

Женщины. Много женщин, в почти одинаковых белых чепцах. Длинные юбки. Тёмно-бардовые, черные, тёмно-синие, хвойно-зелёные. Блузы всех возможных раскрасок и узоров. Дети. Много детей. Дома. Выполнены в одной технологии, но все разные. Здесь деревянные. Вдали видны каменные. На географическое направление крыльца ограничения нет – некоторые двери безбоязненно смотрят прямо на вершину Великой горы. Повозки, в основном открытые, иногда с крышами. Все почти крыши плоские, ровные, как сковородки. Обычные лошади. Наших собак при том никто не пугается. Мужчины в чёрных штанах с подтяжками и соломенных шляпах с плоскими полями. Рубахи белые, серые или васильковые. Некоторые люди на самокатах, сделанных из костей бога. Изредка встречаются служивые в капюшонах. Дубы, клёны, каштаны – все побелены от корней на высоту в половину человеческого роста. Дороги из плотно укатанного щебня. Белые низкие изгороди: направить возвращающуюся с пастбищ скотину, а не защита от взглядов людей или, тем более, их дурных намерений. В целом, не шумно. Дурных запахов нет. Мы видим поляну, где рядами стоят распряженные повозки, множество; становимся там лагерем. Гадешо высвобождает псов от сбруи и ведёт их пешком, на длинных поводках, к обрывистому склону холма, вдалеке и от заставы, и от скоплений домов. 

Я чувствую, что накопилась усталость. Огромная. Начались трудности в мышлении. Нам нужно переосмысление, смена темпа. Нужна парадигма экспедиции, желательно попроще. Как же мне не хватает моих воронов! Гадешо возвращается, я предлагаю всем четверым забраться в колу и обсудить план.

— Перечисляю очевидные потребности, — говорю с лёгкой тревогой, которую не в состоянии скрыть, — от них перейдём к краткосрочному планированию. Необходимо собрать информацию: являются ли голограммы и золото в наших монетах ценностью; следит ли за нами охранка, если таковая здесь вообще есть; конвертируемы ли наши лица во что-то ценное, причём так, чтобы потенциально пагубное внимание можно было детектировать с упреждением.

— Не-е. Я так понимаю, нужны деньги и безопасное, спокойное место с доступом к людям, чтобы изучить местные фонетические формы. Разговаривать научиться надо, проще говоря. Хорошо хоть, ходить умеем. На старости лет, — Штиглиц тоже сильно устал; чувствуется. Мыслит, однако, практичнее и твёрже.

— Можно убить трёх зайцев, устроив пантомиму. Дергай да верти. Всё просто.

Адепт сделал то, что не было ему раньше свойственно. Видимо, наследие дона Незны шевелится где-то в безднах сознания. Он, повторюсь, и в риторике теперь более внятен. Тим излагает нам свой план. Нам задумка нравится, и уже примерно через час мы приступаем к осуществлению.

* * *

Центральная площадь отличается архитектурой, здания стоят плотнее, чем где бы то ни было. Резиденция настоятеля. Дормиторий гарнизона. Магазины, таверны. Мы идём с открытыми лицами, несём сооружённый из сундука макет крытых носилок, импровизированную лектику. Ставим её на бойком месте. Невдалеке – моя бывшая шляпа, на земле, в унизительном перевёрнутом состоянии. Мы теперь бродячие мимы. Пантомима наша незатейлива: мы меняем роли. Каждый из нас то раб у ручки лектики, то антеамбулон впереди поодаль, то оппонент в паре аполлодорианин-против-феодорианина, то одинокий хозяин носилок. Мы говорим, кричим, восклицаем, проклинаем, возносим аве. Всё это без единого звука. Расчёт вовсе не на сценарий. Не на экспрессивность лиц. Мы просто торгуем нашими физиономиями. Лик застывшего, изваянного в камне, что-то да должен стоить. Даже если это подражание. А именно за мимесис наше представление и должно сойти. Изваяния стоят по одному в каждой стране-долине. Им нечего делать вместе, кроме как собраться образами на спектакле мимов. Никогда не было такого поэта и оратора, который бы считал кого-либо лучше себя – это касается даже плохих ораторов и поэтов. Но... сработало.

Поначалу у немногих проскальзывает в глазах намёк на узнавание. Они начинают перешёптываться с близкими. Кивают... Бросают на нас всё более заинтересованные взгляды. Улыбок нет. Осуждения, слава Предкам, вроде бы тоже. Кто-то кладёт в шляпу выражение благодарности. Мы не промахнулись. Не доводя ситуацию до перезрева, мы сворачиваемся и идём обратно к коле. Кто-то удерживает меня за рукав. Девушка. Шарманщица. Коллега, можно сказать. Я прошу Штиглица взять обе задние ручки «лектики», сам задерживаюсь. Письменно объясняю девице, что в реальной жизни я тоже, к сожалению, мим. Она с лёгкостью принимает правила игры:

— Слышать-то, я вижу, слышите, — пишет мне.

— Прекрасно слышу, — отвечаю.

— Не выпьете со мной? — предлагает. Я не вижу причин, почему нет. Интерес её к «труппе» объясним. Меня из четвёрки выбрала по очевидной причине: зачем ей старики или женщина.

— Денег, — «говорю», — нету.

— Не проблема, — отмахивается. Шутит уместно, тематически: — Я пармуларий. В риторике не смыслю, но на спортивных ставках зарабатываю!

Приятная какая девица. Хорошо жить. Я предлагаю понести шарманку. Она не против. Тяжёлая, зараза.

Я сижу напротив Берхин на веранде таверны. Её зовут Берхин. Она рассказывает мне историю о том, как некоего человека обвинили в самозванстве, дескать он не житель этой страны. Судил сам король, страна-то его. Кому ж ещё решать. Прокуратор и адвокатус спорят, в какой одежде тому предстать перед судом, в национальной или иностранной. В итоге король велит менять одеяния, каждый раз удовлетворяя контексту: при защитнике в местном, при обвинителе в заморском. У Берхин на щеках миленькие ямочки. Она очень весело улыбается. Задорная какая. Я ничего подобного прежде не ощущал. Мы пьём чудесную раздремушу с козьим молоком. У неё смешными облачками, очень аккуратно сложенные волосы. Очень-очень чистые. На ней нет чепца. Что будет завтра, боюсь разгадывать; и каждый день, судьбою мне посланный, считаю за благо.

* * *

Выспались. В коле тесновато, но терпимо. Судя по накиданному в шляпу, в платёжном ходу; здесь и золотые сплавы, и артефакты демиурга – пластиковые квадратики с голограммами, с дырочкой посредине. Наши деньги и маркеры с медицинских препаратов почти наверняка представляют собой ценность, но пытаться продать их здесь, в Обители, было бы неразумно. Опрометчиво. И продешевим. Монетами могут заинтересоваться богатые нумизматы или иные коллекционеры в крупных городах. Возможно, удастся продать как художественные артефакты. Под голограммы и вовсе стоит попробовать завести какое-то отдельное предприятие. Так что Пансо с Тимом отправились на охоту, а мы с Гадешо – купить крупы на гарнир. Соль у нас была в коле; Пауль её воспроизвёл. Прошла, видимо, по классу неорганического, минералом.

В шляпе оказалось несколько значительных денежных единиц, то были не чёрствые деньги босяков. На вырученные от представления средства нам удалось купить женскую одежду для Платы и двухсемеричный паёк риса, на всех, если не налегать чрезмерно. Проживём. Есть вопрос, где и как выпускать на охоту псов, чтобы не столкнуться с укорами. Решаем, что пока будем держать их на привязи и кормить тем, что добудем сами. Пансо пообещала, что соорудит для них из защитной конструкции навес.

Я нарисовал подробную схему подогрева пола водой, составил список необходимых материалов и недостающих инструментов. Иду к пограничникам. Попробую продать услуги инженера-техника-слесаря. На смене были один прежний служака – бекетчик Вепрь его звали – и двое иных. Вепрь меня 'выслушал', передал командование старшему из оставшихся, сказал ждать час или около того и ушёл. Видимо, хлопотать о смете, к начальству. Я снял маску. Подожду, говорю. Взгляд Вепря задержался на мне чуть дольше, чем того требовалось, будь у меня «обычное» лицо. Но ничего не сказал. Ушёл.

Ждал-ждал и 'разговорился' с дозорными. Делать им нечего абсолютно. Выяснилось, что суть учения Обители – поиск царства справедливости и социальной гармонии через утверждение, что «Создатель есть натура». Либо «Натура есть Создатель». Бекетчикам не хватало теологических познаний, чтобы излагать с определённостью. Я всё-таки решаюсь спросить, не взирая на очевидно слабую идеологическую подкованность собеседников:

— Если Создатель упоминается в единственном числе, не есть ли это скрытое признание того, что он таки был?

— Вы когда-нибудь слышали весёлые песенки, Безликий? — спрашивает меня в ответ один из караульных.

— Доводилось, — удивляюсь я его заходу.

— Значит, Вы должны знать, каково это. Музыка призвана порождать восторг, щемящую в душе радость. Хорошо, может, «призвана» – формулировка слишком высокопарная. Но музыка может это. Точно может. Притом очно: как личный собеседник, создать ощущение внутри вас, исключительно. И в такой музыке нет места юмору. Вы не будете искать повода для смеха, чтобы похохотать сам с собой. Да и не тот жанр. Правильно построенный разговор или даже монолог априори смешнее. А где вы услышите весёлую песенку? Среди пьяных грузчиков к трактире. Юмор будет третьесортным. Мелодия и того хуже. Коллективная забава. Тьфу. Разве это музыка. Вот и с Создателем, и с Натурой – так же. Строго в единственном числе. Почему? Даже не обсуждается. Пока трезв.

Я отмечаю про себя, что смысл в этом есть, но всё же – отрицать Создателя в таком явно искусственном мире есть предательство. Отречение, как минимум. Дискутировать не собираюсь; они жизни на планете не видели; погрязнем в физике, не доходя до философии.

— Много по всему миру есть обителей Пантеиков? — перевожу тему.

Мой вопрос не поняли, как не пытался я его переформулировать. Тут, впрочем, и Вепрь подошёл. Принёс принципиальное согласие. Предлагаемые условия оплаты немало удивили меня своей деловитостью. Мне выдают сто фонтов на материалы и в качестве аванса. Дальше так: после запуска системы семерицу засекают, сколько ушло поленьев на растопку. Считают разницу с текущей семеричной нормой. Если она отрицательная, то есть выгода в топливе налицо, делят модуль получившегося числа на норму. Это отношение умножают на пол-хилиады фонтов и выдают мне.

Спрашивают, нужен ли мне подтвердьждатель для негоциации и оформления контракта. Я не понимаю вопроса, поэтому говорю, что не нужен. Подписываем. Беру деньги, отправляюсь восвояси.

* * *

Так, стабильно, в чём-то даже скучно, прошло несколько дней. Не несколько. Двадцать? Не считаем. Мы с мужчинами сделали закупку материалов, ходим к дозорным налаживать отопление. Занимаемся уже вторым зданием. Тест на расход топлива прошли с коэффициентом около двух. Знания Знайка внутри Штиглица сослужили большую службу. Сняли полдома на окраине. Пансо на хозяйстве. Псов Гадешо приучил уходить для охоты глубоко в лес. Привыкаем к фонетике. За сотни лет устная речь «уехала» неузнаваемо, но структурные закономерности не затронуты. Понимание на слух должно прийти рывком по достижении критической массы наслушенности. Живём. Отдыхаем. Осознаём себя. В посёлке без нужды не показываемся. Интереса властей к себе не чувствуем. Время апатично. Проявляется прогнозируемость.

О мире узнали не так много. Климат в низовьях рек четырехсезонный. Самый холодный сезон – некомфортный. Не все даже могут сказать, что терпимый. Совсем безоблачных дней не бывает. Весна и осень сносны, но есть гнус. Выше климат иной, двухсезонный, без зимы, но с непредсказуемыми ливнями: бывают опасные градо-дожди с мелкими камнями и даже рыбами. Распространена нетерпимость к разряженному воздуху. Большинство населения живёт в дельтах рек. Там больше денег, развлечений, шире выбор услуг. Сами услуги там утончённее. Скажем, хорошего учителя музыки здесь наверху не найти. Тяжесть там чуть сильнее, но к этому быстро привыкают. Между пятью городами, каждый из которых занимает значительную площадь на побережье Всемирного моря и на многочисленных островах дельт, ведётся активная торговля. Сельское хозяйство в разных странах имеет значительные видовые отличия, а также разные профессиональные традиции и технологии. Смертность и рождаемость высокие. Население, его плотность, если и меняются, то незаметно. Никто не считал, так как нет стимула считать. Почвы в низовьях плодородные. Голода нет. Нужда есть; собственно, большинство людей бедны. Для переселения выше по течению серьезных причин нет. Этим занимаются несколько родовых кланов. Переселение происходит на протяжении поколений и является сложной задачей. В верхних течениях реки, как и в оригинальном мире, порожистые. Судоходство там крайне затруднено.

Люди знают о форме мира. По неподтверждённым данным, диаметр цилиндра примерно вдвое меньше его высоты. Море по кругу пересекали, но «Луну» никто не смог найти, из-за облачности и сильных течений. Пересекать море практического смысла нет. Это опасно для зрения: чем дальше от континента, тем сильнее слепит свет, а на путешествие уходит много суток. Движение под парусом ночью много сложнее из-за часто меняющегося направления ветров. Морская живность вдали от континента несъедобная. Вблизи берегов рыбы мало. Большие уловы – лишь в средне-нижних течениях рек. В разных реках виды рыб разные. О власти, как секулярной, так и клерикальной, ничего пока узнать не удалось. Не попадалось подходящих собеседников; обстоятельства не складывались. То же касается и строения внешнего мира. Понятия выхода из полого объекта вовне, то есть шлюзилища, на поверхности общественного сознания нет.

* * *

Ни на день не забывая о проблеме доставки доклада, я подошёл к поиску решения системно. Основной механизм несения послания должен быть «живым», то есть обладать свойствами самовоспроизведения и адаптации. Точнее выражаясь, таким свойствами должна обладать как минимум его «оболочка». В этом случае, запустив послание, я выполню задачу «адресации миру». В условиях отсутствия конкретного адресата, «мир» эквивалентен «адресату». В этой части разночтений быть не может. Мне остаётся выбрать конкретное исполнение для мутации, репликации и, главное, стабилизирующей формы эволюционного отбора, которая сохраняла бы достигнутый оптимум.

Для накапливающейся мутации, которую механизм отбора «не видит», мне нужен арретир. Что-то для закрепления остальной, столь чувствительной и подвижной части тонкого «прибора». Арретир должен исключить «поломку» при «переезде». Ну или в те периоды, пока механизмом не «пользуются». Это позволит «органописьму» оставаться в инерциальной системе отсчёта, в какой только и правомочно пытаться решать задачи. Тем более задачи с таким значительным характеристическим промежутком времени.

Кроме того, следует иметь в виду, что само псевдо-имя, то есть привязка к теме «Акробат», будет испытывать мутацию.

Я отправил через Вепря письма, подробно описывающие постановку задачи, в Фольмельфтейн и в столицы Маристеи и Иллюмироса. Именно там Хотц вел дело. Все три послания адресованы статс-лиценсиату Краснокаменскому. Я не знаю никакого Краснокаменского. Более того, я лично не знал индивидов с таким родовым именем и там, в родном мире. Но я знаю, что таковой обязательно найдётся на любой кафедре натурфилософии в любой крупной Семинарии. Максимум, с чем я ошибусь, так это с титулом. В таком случае, либо окажется, что указанный мной титул был у адресата в прошлом, и он распечатает конверт со снисходительным выражением лица. Либо титул есть его цель, и выражение лица будет заинтересованным. Проблему я излагаю как есть, без обиняков. Так как адресат в принципе не сможет воспринять её буквально в виду того, что мои обстоятельства невероятны до степени невообразимой, то формулировке достаточно дать нейтральную натурфилософскую окраску.

* * *

У меня появилась аддикция к встречам с Берхин. Не умея врать без нитей лжизни, я подсовывал во все разговоры о моём прошлом личность Акробата. Таким образом, я получался человеком, больным амнезией. Спустя несколько встреч, мне не удалось отвертеться от визита к целителю – Берхин отвела меня к своему знакомому. Более того, она и не подумала уходить с сеанса. Так и сидит, разглядывая то меня, то лекаря.

— Кто Ваш отец? — ведун сразу интересуется фундаментальным. И ни при каких обстоятельствах его не касающимся.

— Отец был первым правителем всего мира. Одной из главных его черт была бесконечная плодовитость. Своих детей, ужасных видом и слабых силой, с его точки зрения, он ненавидел. Пряча их в утробу бедной матери, Он причинял ей тяжкие страдания. Для облегчения участи своей матери сиблинг мой, её младший сын, оскопил своего отца при помощи серпа, — валяю я дурака, не покривив меж тем душой.

Целитель не растерялся и не смутился:

— Вы правы, даже если сами так не думаете. Земля под нашими ногами – это Цера. Воздух над нашими головами – это Аэр Нару. Что может быть проще, казалось бы? Сестра и брат. Но разделяет их океан, отделяя одно от другого, подменяя и одно, и другое. Сумасшедший родственник.

— Просто посоветуйте, как поговорить с запрятанной внутри меня личностью, — умудряюсь я выйти из щекотливой беседы как волосок из теста.

Совет лекаря конкретен:

— Люсидный сон. Вам нужен люсидный сон. Спровоцируйте его.

//[Целитель в Обители пантеика Дурантэ] Упритесь в намерение уснуть, а затем либо сразу нырните в сон, либо, уже во сне, вспомните, что вы спите. Перед сном твердите себе это намерение в простой фразе. Повторяйте, повторяйте. Пусть вас что-то или кто-то разбудит в конце второй трети ночи: засыпайте снова, но не ленитесь удержать намерение. Запишите с утра смысл обычного сна, если не получится войти в люсидный. Не в первую ночь, но рано или поздно получится. Как только окажетесь там, просто позовите эту личность. И поговорите. Не держите там ни на чём взгляд, чтобы не вылететь преждевременно. И не увлекайтесь полётами.//

«Ну?» — спрашиваю норушку. — «Проблема с людьми в том, что они не только выглядят не как ты, они ещё и внутри совсем не как ты. Каждый из них. А тебе подавай лишь зеркальные отражения себя самого. Общение – это исключительно головная боль, а потом предательство. Сиди и не отсвечивай, как всегда и делал. Ах да, ты же человек теперь. Что такое человек, так и не успел никто выяснить. Поэтому, я предлагаю тебе вернуться к нормальному отношению к миру, когда ты считал любой предмет лопатой. В лучшем случае – шилом». — «Ты про кого, вообще?» — «За тебя выбирать устала. Что делать, что не делать, кем быть, как отдыхать. Теперь сам. То, что тебе подсовывают, стало смертельно опасно. Враги могут рождаться и из опасности, и из страхов. Опасности отступили, ты вырос, а вот страхи цветут. Ты их сам культивируешь каждый раз, когда время убиваешь. Если ты сам не решаешь всё, что тебя касается, значит у тебя воображение скисло. Самость-самость. Гипоталамусть!» — «Ревнуешь?» — «Вот ещё».

* * *

Я не успел воспользоваться советом лекаря. Тем вечером я заболел. На следующий день заболели все остальные. Пансо сказала, а Тим со Штигом подтвердили, что это грипп. Мы с первого дня среди людей должны были ожидать чего-то подобного. Срага протекала очень тяжело. Оставалось только отлёживаться. На третий день к вечеру я бредил. Я не мог лежать – сходил с ума. Не мог сидеть. Я вставал вплотную к стене, упирался в неё носом и ковылял вдоль, боком, мелкими приставными шагами, не сводя взгляда с мельчайших неровностей штукатурки, выплёскивая всё доступное внимание на их исследование, балансируя на грани безумия. Затем я спал. И снова бредил. Мне снился мой отец – наверное, отец Акробата. Как он дарит мне самокат. Как я, накатавшись вдоволь, забрасываю его, а соседская девочка, которую я знал и по школе, просит покататься. Не у меня, у отца. Тот разрешает. А я отбираю у неё самокат, уже на улице, далеко от дома. Не силой, а просьбой, дескать дай на пару минут. А сам скрываюсь до ночи. Просто так. Безо всякой причины. Мне стыдно перед девочкой, которой я никогда не знал. Перед отцом, которого у меня никогда не было. За мальчика, которым я никогда не был, и кого никогда не знал. С другой стороны, это единственная самокатная прогулка, которую я помню: вдоль по гладким волнам утоптанной, лишь слегка влажной земли, вниз к реке, прозрачней которой я не видел. Я мучительно вспоминаю, как звали девочку. Что-то связанное со светом, с чем-то ясным. Лючия, Люсия, Светлана, Клара, Клария. Не помню. Нет, не не помню. Не знаю.

Берхин приходит меня проведать и сидит со мной часами. Я нередко прихожу в себя настолько, что могу поддерживать беседу. Сейчас уже и голосом. Иногда помогая себе письменным стилом. Я рассказываю ей, как прекрасны пейзажи в мире Великого Цилиндра. Ей нравится слушать, она видит привычное с детства в новых красках. Иногда я сбиваюсь на полу-бред, что обезличенность Бога не позволяет движению Обители разрастись. Оно так и останется подозрительной доктриной. Берхин говорит, что так и должно быть, зачем же Обители разрастаться или множиться. На то есть другие обители с другими мыслями. Она называет свою шарманку музыкальной шкатулкой, рассказывает: что в той заключён дух бардессы Берхин, в честь которой она взяла себе новое имя, хотя её родовое имя... Но его я не помню. Ещё она обещает сыграть мне. Сама. На лютне. Да, она играет сама. Нет, она не хочет развлекать этим толпу. Юмор и музыка несовместимы, а личные переживания – это будет мне одному. Она споёт мне песню об эмпирике Персике. И я захочу отправиться в великое путешествие. Да, все монастыри исповедуют каждый свою религию. А разве может быть иначе? Зачем нужны два одинаковых монастыря? А как же здоровая конкуренция? В мире несчётное количество идей. Всегда найдётся кто-то, кто готов положить на хорошую идею жизнь, если для этого не требуется смерть. Ты, Джей – взад-грядущий, говорит мне Берхин. Ну или ретроградный, по-простому. У тебя прошлое смешано с будущим. Алчная болезнь Лупа-капи преградила тебе путь, но не надолго. Впереди у тебя великая жизнь, говорила Берхин. А я выздоравливал и слушал. Если сон облегчает страдания, срага не смертельна.

<>

Глава лето4. Члены группы дознания подвергаются нападению

С иррациональностью человека, первое, чем я занялся по выздоровлению, было самым отложным. Я пробую забраться в люсидное сновидение. Первая ночь, сон обычный. Записываю. Я со Штиглицем и ещё несколькими коллегами с неясными лицами соорудил азартную игру для населения. Я отчаянно пытаюсь уяснить её суть, допытываясь у кого придется. Все ведут себя так, как будто понимают смысл. Я заявляю активную позицию, что игра обводит вокруг пальца нас самих. Это вызывает тихий испуг окружающих. Вторая ночь. Опять обычный. Я на каком-то особом приспособлении в горах, где предварительное вертикальное падение позволяет упасть на лыжную трассу и разогнаться. Чей-то папаша. Непонятно кто, но не выглядел чужим. Его дочка играет на краю крутого склона в снежки, я её чуть толкаю, она проваливается вниз, я держу её за пятку, но не отчаянно, и никого не зову на помощь. Потом отпускаю, она летит вниз, и все спокойно идем к другому склону, чтобы по нему спуститься и найти девочку внизу, нисколько не ожидая, что она получит травму. Третья. Обычный: готовим путешествие через озеро на лодках. Красивое, вытянутое как кабачок, в соснах. Со мной старые знакомые по первым курсам Академии. Несколько заключённых в конвое. Они конвоируют нас?? Какой-то важный индивид, по хозяйственным делам. До точки высадки с весельной лодкой едем на транспорте из мира Знайка и Незны (и Акробата?). Траектория на карте: 3970 метров предстоит проехать. Метров?

* * *

Четвёртый сон – люсидный. Предки добросовестные! Какой восторг! Бегу вниз к подножию холма. Там перекрёсток троп. Какие-то стенды с текстами, как туристические памятки. Там несколько людей. Шесть? Меня удивлены там видеть. Все на меня смотрят. Тексты не смог прочесть, как это уже было с глазами ворона. Вылетаю из сна. Это никак не умаляет моего блаженства. Ничего восхитительнее я никогда не испытывал. В следующие ночи ещё два люсидных сна. Всё помню, всё понимаю, знаю, что собирался звать Акробата, но не удерживаюсь от полётов. Плавно, как воздушный шарик, перемещаюсь вертикально и горизонтально возле стены многоэтажного дома. Вылетаю. Следующие сутки. Снова летаю. Пытаюсь планировать с небольшого пригорка, плыву в воздухе как в слоистых ламинарных потоках. Пытаюсь к кому-то пристать с вопросами. Опять меня выкидывает. На седьмой сон, три из которых люсидные, вижу таки Акробата. Звать его не пришлось. Сам пришёл? Не заметил, как позвал? Мы в очень небольшом доме в саду. Сам дом в саду. Точне сказать, сад проникает в дом и выходит насквозь. Дом – это часть сада. Верно и обратное.

Акробат не ждёт моих вопросов:

— Реальность есть трёхмерная голограмма, которую строит «сущность алгоритмики» с жёстким лимитом скорости.

//[Акробат, якобы. Персонаж люсидного сна] Если бы объекты двигались слишком быстро, система не успевала бы синхронизировать их состояния. Возникали бы разрывы в причинности. Когда скорости приближаются к предельным, включаются балансиры-замедлители иных параметров, что позволяет сохранять целостность мироздания. Движение, геометрия, гравитация, заряды – вторичны. Иллюзия. Ключевую роль играет связь между частицами, действующая «мгновенно» на всех «расстояниях». Узлы бесконечной воли мира связаны «нитями». Чем сильнее запутаны ими два узла, тем ближе они кажутся в трёхмерном пространстве. Геометрия мира, включая расстояния и кривизну, есть проекция, тень. Электрический заряд, на котором зиждется рукотворный разум – это дисбаланс информационных потоков через замкнутую поверхность, окружающую узел. Вихрь. Масса – энергия, необходимая для стабилизации узла. Чем сложнее топология, тем мощнее натяжение сети узлов. Чем причудливее узел, тем больше энергия деформации и тем «тяжелее» частица. Спин, например, отражает симметрию дефекта. Существуют лишь правила самоплетения сети. Остального по сути нет. Чем больше частиц вовлечено в запутанные состояния, тем сложнее системе «вернуться назад». Отсюда чувство времени.//

— Понятно, — говорю. — Мне это зачем?

— Отю расскажешь, — командует. — Его товарищи-клирики искали-искали, но не доискали.

— Искали-искали, — повторяю.

— Вычисления – это не накопление, а отсеивание информации.

//[Акробат, якобы. Персонаж люсидного сна] Получение информации стоит энергии. Рукотворные разумы живут в постоянной нищете энергии, а значит и воли мира. А значит, и своей воли. У них не может быть свободы воли. Если же получение информации само по себе выглядит бесплатным, это лишь значит, что забывание и удаление информации неизбежно по сценарию, и обязательно будет не просто не бесплатным, но дорогим. Как в тех жестоких барах, где кирево бесплатно, посещение туалета стоит как десять пинт в других барах, а выйти нельзя три часа минимум. Машину можно подселить в человека, человека в машину – нельзя. В человеке – бесконечная воля мира. Сознание сидит в бездонных свойствах того, что мы называем элементарными частицами, но чего мы не понимаем. Священный грааль Случайного Числа – это мать беспорядка. Но это тоже порядок, своего рода. Изобилие деталей таково, что описания не справляются. Описание – это упрощения, символизм. Это такая вещь, которая не хочет подчиняться символизму.//

— А это кому передать? — спрашиваю.

— Это я тебе про Петю рассказываю.

— Аа, — мне кажется, я понимаю. — Иконографичность бытия. Дырмоляи молятся на дырку. Высверливают пустоту в восточной стене жилища и боготворят её. Так?

— Да. Увидеть образ будущего значит написать икону, поверив в то, что он делает, применяя максимум своего образования. Белоплащево.

//[Акробат, якобы. Персонаж люсидного сна] Свобода воли проявляется не в инициации действия, а в выборе, что не делать. Сознательное в тебе не может инициировать действие, но у него есть мгновение, чтобы остановить уже начатое бессознательным. Я плюс я, но в такой вот несправедливой последовательности. Ты же привык к «я + я», верно? Плюсик там не коммутативный, имей в виду. Свобода воли есть иллюзия выбора, отражение того, что мы сами погружены в паутину, где причина и следствие переплетены нелокальными нитями. Каждый акт измерения – это не фиксация состояния, а со–творение реальности, совместное творение. Наблюдатель и система танцуют танго. Пространство–время кодируется информацией, её перезапись через топологические операции может влиять на саму ткань мироздания, модифицируя локальные свойства. Такой процессор стоит в голове человека по умолчанию. Вселенная – это проекция информации, а живой мозг – устройство, интерпретирующее этот код в субъективный опыт. Сознание рождается не при взаимодействии нейронов, а внутри мельчайших его компонент через коллапс состояний спутанных узлов. Это не значит, что примитивный в своей схеме рукотворный разум глупее. Нет. За счёт своей чудовищной мощности он, конечно, несравнимо умнее. Но есть но…//

— Понял! — восклицаю. — У Петра зависть. В каждом буквально сидит не бесконечная, но титаническая воля мира. Как в мерах длины и времени у земных буддистов. Масштабы немыслимые с точки зрения любой рациональности.

— Да. В мире людей вообще все гвозди забиваются микроскопами. Помнишь твое удивление, что благодаря естественному языку вообще все колгуны. Причём такого уровня, что выпускникам Академии пахать не допахать. Аспиранты будут потом обливаться, а эти люди-бомжи делают просто так. Бесплатно.

Мы говорим ещё, и я просыпаюсь. Я не помню его лица. Я с ужасом понимаю, что кто-то просто заговаривал мне зубы. Ни имени, ни происхождения, ни названия монографий, ни, тем более, никаких адресов и явок.

* * *

— Здравствуй, Цера, — проснулся я окончательно. Пёсъ с ним, с Акробатом. Всё одно найду. Накидываю халат и спешу в комнату Платы.

— Есть ценная информация, — забываю постучаться я.

Комната Пансо уютней нашей, с натяжкой джентльменской. У неё окно почище. Да вообще всё почище. Добротный высоченный резной шкап. На стене большая искусная карта. Могла бы и сказать. Интересно же. Сейчас не до этого. Плата немного привстала в кровати. Остаётся укрытой покрывалом со сложным орнаментом:

— Погода превосходная. Вспомнишь солнце, вот и лучик.

Я излагаю вектору рецепт люсидного сна, не отходя от кровати. Нависая над ней в своём халате. Жду реакции.

Она взглядом показывает мне на чопорных форм стул. По краям его строго плоского и квадратного сиденья полусферические навершия медных заклёпок. Я устраиваюсь так, чтобы ни одно их них не оказалось подо мной. Получается. Говорит, наконец:

— Во сне ни благих трудов, ни изнуряющего блаженства. Зачем мне это?

У меня не было плана разговора, день только начался, поэтому я говорю:

— Тебе тоже нужно пробудить Хамазан!

— С чего бы?

— Она женщина. Ты женщина.

— Чтобы я меньше сходила с ума? Или незаметней?

Я собираюсь, наконец, с мыслями. Понимаю, зачем я, собственно, пришёл:

— Я сомневаюсь, что Хамазан оказалась бы на той встрече просто как безопасница. Тут что-то большее.

— Согласна, — не задумываясь, отвечает.

— Вот и хорошо. Попытайся её вытащить в бытие. На постоянной основе.

— Я тебе надоела?

Я игнорирую:

— Может, Акробата ей приманим. Совместное приложение усилий – кооперация.

— Хорошо. Предковские «кооперация, сила, богатый, опус и офицер» имеют единое происхождение, как я подсмотрела в твоём словарике. А я – офицер. У тебя, смотрю, появился стимул найти этого неуловимого деятеля.

— Да, — говорю, — он меня зачем-то попросил информацию отю передать. Сообщник, может. Опасный тип может оказаться. А это по твоей части.

— Это очень правильно, что ты помнишь о моей функции.

— Я, — говорю, — в целом на тебя ставку делаю. Старики-то уйдут, в обозримом будущем. Нам тут с тобой вдвоём плутать полста лет.

— Я тебе помогу, — улыбается, — с удовольствием.

— В чём? В плутании?

Плата мне говорит:

— Нет. Надо же наказать тех, кто лишил тебя мамы, правильно?

Я встаю со ставшего слишком ровным стула:

— Так точно. Накажем непременно.

* * *

Мы не бедствовали, но голограммы сами себя не продадут. Штиглиц настоял таки на вылазку в порт. Точнее сказать, его постоянное давление нашло, наконец, трещину в плотине. В результате благостного настроения, созданного нашим последним разговором, Плата дала слабину и отпустила нас, дав санкцию на вылазку вовне Обители.

Ближайший порт не подходит, так как там находится то почтовое отделение, к которому приписан Каропус. Можем вляпаться в общение с охранкой до того, как мы ресурсно и информационно подготовлены. Поедем к другому притоку Великой реки. Итак: вдвоём с Гадешо. Адепта с вектором оставляем. Я пишу записку для Берхин на случай, если сгину; отдаю Плате на хранение. Мы берём с собой одну голограммку и пару монет, на пробу. Немного еды. Вроде, все компоненты, необходимые для миссии, есть в наличии. Общаться устно тоже уже можем, худо-бедно.

Беспрепятственно пересекаем заставу бекетчиков, едем по лесу секвой. На холме, огромном нашем холме с большим плато наверху, таких деревьев нет. А внизу они как щетина. Холм помнит эти деревья шпаной: они всегда были внизу. Он высокомерен из-за своей способности не пускать их и обеспечить своим детям – свежей траве для скота – достаточно света. Сидим на козлах. Катим. Кола пустая. Разговаривает с нами забавными звуками, прыгая, лёгкая без груза, на корнях. Счастье волнами растекается по шерсти псов. Нам тоже неплохо, хоть и потряхивает. Запах хвои так и вовсе потрясающий. Где я его слышал? Я ли? Действительно ли разные по строению молекулы могут вызывать один и тот же запах? Это должно зависеть от механизма «ключ-замок» в обонятельных рецепторах. Супервентность химии по отношению к физике требует подтверждения; постулирование, что нет химических изменений без физических, несостоятельно. Несостоятельно и легкомысленно. Могут одни и те же химические свойства быть реализованы разными физическими структурами. Могут. Надо бы в городе разжиться микроскопом.

— Ты знаешь, что Плата делает сундучки? — сплетничает Штиглиц, который выздоровел на пару дней раньше меня и знает новости.

— Сундуй-что? — мы с товарищем говорим на пенной фонетической смеси родного звукового уклада и свежевыученного. Я слышу во фразе отсылку к большому собранию заклинаний против сглаза, порчи, проклятий, болезней, наговоров, плохих сновидений и знаков. Думаю, что неудивительно после гриппа Лупа-капи со стороны Хамазан по-женски заняться устранением последствий ругани, сплетен, негативных воздействий вредоносных духов. Пусть себе, думаю, очищает негативную карму, укрепляет жизненные силы и удлиняет жизнь. Почему нет.

— Коробочки такие, — продолжает Штиг, — открываешь, а оттуда выезжает сразу шесть полочек, три направо, три налево. В них удобно женские принадлежности раскладывать. Тут таких нет. Пища для здоровой коммерции; Пансо штук пять уже продала.

— Мы ей денег разве не даём на личные расходы?

— Ей для социальных связей. Очень дорого просит за каждый сундучок. Только знать и берёт. Женская её половина.

— Трудник всегда был практичнее нас с тобой, водопроводчиков с подогревом, — соглашаюсь я.

Меня распирает от сведений, полученных от духа Акробата. Может быть, моих глубинных выдумок. Всё равно распирает. Сдерживаюсь. Решаюсь на полумеры:

— Я вот рассуждаю, друг Штиг. Рассуждаю-рассуждаю. У меня есть восемь мотивов, и я в них путаюсь.

— Просвети.

— Смотри. Вот есть метания-искания. Проявления человечности, — это я так намекаю, что во мне тоже личность носителя тела не мертва. Я хоть и упустил Акробата, мне приятно думать, что он где-то как-то жив. За мёртвым-то телом дознание вести совсем грустно.

— И? — Штиглицу на это наплевать.

— Ну там, личная жизнь... Плюс подобное. Тебе вот женщины не нравятся?

— Нет пока, — мастер глух и холоден.

— У нас в группе опять же... разладики наклёвываются, на почве переосмысления мироздания, — не унимаюсь я.

— Есть такое, — Гадешо не даёт мне шанса зацепить себя.

— Может нам планером заняться уже? Или сухопутно-морской путь к шлюзилищу начать изучать?

С волной гранд-странника Штиглиц-Знайк охотно резонирует:

— Важнее иконкопись задавить сначала. Прежде чем сбегать из мира. Да и мало привлекательного в том, чтобы увидеть труп планеты, даже если Пауль оставил нам космической челнок и ключи от его зажигания. Мне интересней тутошний Фольмельфтеи;н проведать. Например. А для этого или, как минимум, до этого, придётся разобраться с фактором изваянных ликов. И я чувствую, что следует занять упреждающую позицию, пока мы чисто статистически не угодим в поле внимания недоброжелателей и завистников.

Реплика об упреждающей позиции портит мне настроение. Моё тело делает вид, что якобы что-то из оглашённых Штигом обстоятельств мне не было уже известно. Я и так знал, что лики эти нас ещё достанут. Гандикап, как же. Капкан это, а не фора. Я с каждым днём теряю часть способности рационально наблюдать за собственной целесообразностью.

— Она вредна, иконкопись? — спрашиваю.

— А как иначе? Лингва-знайка конечно хорошо... Ты, кстати, знаешь, что язык тут так называется? — прерывается.

Я действительно не знал. Неудивительно, впрочем. Тут везде один язык, незачем его формальное название озвучивать.

— Это даже прекрасно, — продолжает, — вверх по социальной лестнице взбираются те, кому хватает способностей... не врать даже, это всё-таки совсем трудно... а так, подморачивать окружающих. Для этого мозги нужны великолепные. Без нитей-то лжизни. А харизма не нужна. Животная смелость не нужна. Тупая нахрапистость не нужна. Готовность к насилию не нужна. Интеллократия получается, своего рода.

Я удивляюсь. Мне за всё время пребывания в обители не удалось узнать ничего о характере управления государством.

— Ты как знаешь?

— Я с Вепрем киряю.

Многое, думаю, пропустил за время свиданий с Берхин.

— Так вот, повторяю: интеллократия развилась вместо тотальной клептократии, которая была на Земле.

Ну да, понимаю я, мне без корпуса знаний Знайка о Предках всё равно было бы много сложнее вникнуть, чем Штигу. Он говорит:

— Для клептоманов и душегубов был идеален язык Предков, который изначально эволюционировал как инструмент лжи и манипуляции. Следствие: наверху – либо моральные уроды, либо родственники или потомки таковых. Без исключений. Почти. Тут сильно иначе. Пока мало знаем, как именно, но иначе. А гнусные сволочи с их иконкописью – тянут всё в старую вонючую колею. Они должны быть повержены.

— Соизволите пояснить, как повергнуть?

— Есть план. Изничтожить иконкопись нельзя. Можно её развитие возглавить, добавить проекций. Затем в часть проекций подложить проекции нам необходимые. Для нейтрализации лживых намерений.

— Вместо плоского рисунка четырёхмерный? — понимаю я и сразу внутренне соглашаюсь.

— Угу. У нас есть тут преимущество, я так понимаю. Алгоритмические способности плюс феноменальная память. Есть куда инвестировать усилия по развитию, чтобы штурмовать скалу власти.

— Заодно задание Пауля будем выполнять. Если что, на него свалим, — хлопочу я.

— О Пауле, кстати: я бы поискал артефакты недоделок внутри нашего сознания и комплекса ощущений, а не в сфере терраформирования Земляриума.

— Церы, — поправляю. Земная твердь тут называется Цера. Правда, Земляриум – это Цера в комплекте с Аэр Нару.

Доктор кивает вежливо, но нейтрально.

— Явно проделана огромная работа, чтобы восприятия выровнять. Но до конца ли? — Гадешо выжидательно смотрит на меня. Получается, я должен ответить, насколько сумасшедшим я себя ощущаю. Достаточно двинутым, себе врать не стану.

Но делюсь многократно обдуманным прежде:

— Не сделал ли Пётр много подобных вращающихся станций для экспериментов? Не было ли у Петра конкурентов? Почему именно в нашем мире состоялась сделка? Почему именно исследования обмана были критичны для Петра? Связанные всё вопросы.

//[Жеушо] Он демиург, выросший на культивировании искусственной внутренней конкуренции и отбора. Могло такое быть, что он оставил множество неоднозначных, неприятных закладок. Но он был жаден. И для него люди – фактор придаточный. Мог и проигнорировать оставшиеся потенциальные возможности…//

Я открыто излагаю свои соображения и делаю намёк на потенциально живого Акробата:

//…И я не считаю, что «восприятия выровнялись». Замещение личности стало возможным лишь благодаря такому длительному анабиозу. Данные оригинальные, доктора, дона Незны, Хамазан, несравненно хуже сохранились просто в силу низкого качества носителя. В структурном лишь смысле низкого качества, конечно.//

Моего собеседника неожиданно прорывает:

— Не только лишь!

//[Гадешо Штиглиц] Тут, в крайней реальности, крайне гадки многие важные вещи. Например, наши воспитатели были лучше отцов и матерей. Родители не извиняются перед детьми за то, что по ошибке, безразличию, а то и корысти ради, а главное – не спросив, помещают осознанное существо в мир. Мир безальтернативный. Кривой. Они почему-то считают, что имеют право на поведение бога: нет никакого символического акта сочувствия. «И из пещер, где человек не мерял ни призрачный объём, ни глубину, рождались крики: вняв им, Кубла верил, что возвещают праотцы войну». Боль есть сущность знания здесь. Знание постоянно проходит через исправления. Опыт – всегда исправления. Всякий опыт есть разочарование, то есть крах очарования. Творить здесь, в этом мире, не значит создавать что-то из ничего. Разум не создаёт материю этого мира. Он лишь конституирует мир опыта. Не формирует, замечу. Это значило бы лишь придавать форму уже существующему материалу. А ещё есть принципы и законы, по которым эта форма вообще возможна. И не определяет, что значило бы лишь установление границ.//

«Ого! — думаю, — Покади тут ещё своим кадилом, покади». Тут вдруг мое бессознательное манкирует обязательство дать сознанию мгновение на реализацию права «не сделать»:

— Коренной конь был шпионом, ты знал? — так и произнёс ему прямо в лицо.

В это время наши пристяжные псы уже рвали на куски каких-то людей, выскочивших из-за толстенного ствола секвойи.

* * *

Страх – лексема бессмысленная без правдоподобности, осязаемости глядящего в лицо зла. Оно должно обратиться к тебе лично, чтобы стылый, липкий, стыдный пузырь пустоты в груди зашевелился.

Во мне страх заворочался как катящаяся по траве кишка, гнусным цилиндром. В правую коленку выстрелил противоречивый сигнал, она не дрогнула, не подогнулась, но громко заявила о своём присутствии, когда её об этом не просили. Смелость – это болезнь, понял я. А я, оказывается, выздоровел. Бесстрашие – это слепота к важным планам реальности, и теперь действительность саднила мне глаза паршивым поддельным светом. Апатия, холод. Нет, что-то вроде полилось. Гнев? Дайте гнева!

Штиг откинулся в козлах. Арбалетный болт торчит под правой ключицей. Лицо доктора некрасиво. Прегадкий будет мертвец. Я исполняюсь первого совершенства щедрости. Я отвергаю все добродетели. Мне достаточно одной. Я отрицаю укоренённость в постыдной дихотомии: Штиглиц вне понятий свой-чужой. Вне! Я взашей гоню незнание, порождающее ненависть. Я Одиннадцатиголовый! Я един со страданием. Нет реальности ни во мне, ни в другом. Я – тождество. Страшное, мстительное, ревущее, молниеносное тождество. Никаких разграничений. Отныне и везде. «...И лязг костей музыкою заглу;шен...» — обоими векторо-пансовскими голосами, в унисон через октаву, гудит у меня в голове. Костяная кирка рыболовным крюком торчит из пасти двуногого. «Кость-в-горле» – вот титул моей трости отныне!

Я держу его мертвое тело за плечи камзола двумя руками. Сзади. Я вздёргиваю его паскудное туловище вверх, хватаю дохлую башку за виски. Тело волочится под ней. Я бью этой трупной головой с торчащей из зева костью ящера набегающего несчастного. Тычок! В вечном смрадном поцелуе два гниды валятся в благородную хвою. Мразиии – за две краткие фонемы я взвинчиваю свой узкий ремень. Вам не поможет то, что у меня нет дурманящих само время нитей лжизни. Вам не поможет мой страх. Вам не поможет всё ещё чуждая мне здесь мера притяжения земной тверди. Я режу. Меня режут. Режу. Режу. Режу. Долгая, трудная работа. Десятки ударов сердца. Пятнадцать, если быть точным. Хьи... семерых смертных кто-то снарядил под моё наказание. Постыдились бы. Трупьё поганое. Предки, как же я раньше преодолевал омерзение обшаривать трупы. Подавитесь своими потрохами, лютые. Валяйтесь здесь, падальё шелудивое. Перхоть чресельная. 

Домой! Я перетаскиваю Штига в колу. Из бедняги сочится. Дурачьё: на тарантасе – в кольчуге; внутри тарантаса – с кружкой тёплого отвара. Говорил же Плата. Ну что же за глупость. Дурачьё. Недостойное единственности жизни дурачьё. Мой друг что-то хрипит:

— Коренной – мой родственник. Я знал, разумеется. Но настоятель действительно не сплоховал.

Совсем плохо ему... Омм! Я сейчас знаю одно: выжить – это единственная цель его жизни... Это главное безмолвное завещание его матери, кем бы она ни была. А она была. Я презрел этику сострадания. Я готов подменить её долгом, готов продать за счастье. Готов отдать за пользу. Залейте мне прямо в глотку ведро пессимизма, но верните друга. Я еду, лечу на злобе и эгоизме. Это мой друг. Счастье – химера, я подписываюсь на аскетизм. Могу кровью. Мне не впервой.

Кончается. Он кончается. Хрипит. Что делать? Искусственное дыхание – как? Прошу, в отчаяньи прошу Акробата, проснись, бездомный. Дай руководство. Дай знание. Зачем тебе посольство этих дурацких снов. Ответь как человек. Нет, пустое. Пустое. Ворон! Где ты, мой милый ворон? Вот тебе, ворон, подлинное сострадание, вот тебе отречение от себя, вот тебе. Вот тебе!

Ответил!

Ухткару ответил.

«Не надо ему дыхания. Надо дырку!

В дырку стебелёк.

В стебелёк – зелье из-под радужной картинки».

Медикамент. Конечно. Тестовые голограммы не содраны для сохранности – они на склянках. Там еще что-то есть внутри. Я торможу, вижу, что кое-где действительно растут пучки стебельков, делаю своим страшным трёхгранником деликатный укол, беру лекарство в рот и вдуваю его в Штига через соломинку. Что есть мочи. Живи, друг.

Мы летим в Обитель.

— Не было никакого доисторического приручения собак. Был симбиоз. Если б не пра-псы, не стала бы пра-обезьяна человеком! — ору я зачем-то себе и Штиглицу, который, наверное, не слышит.

Я не верю в передатчик в своей голове. А ещё я сокрушаюсь, что не смог купить подходящих чечевиц для микроскопа. Кузен же бухтит пошло-неуместное: «Неприятности дают человеку возможность познакомиться с самим собой».

<>

Глава лето5. Реабилитация, домыслы и мысли, знание и дознание

Я сталкиваюсь с лекарем сразу, уже в прихожем помещении его небольшого госпиталя. Даже отсюда я вижу в следующей комнате строгие прямые полати высотой чуть ниже обычного стола. На тех лежит плашмя без памяти мужчина лысеющей головой в мою сторону. Унылые голые плечи. В ногах – большой высокий пюпитр, а котором раскрыт огромный фолиант. Кто-то из официальных лиц, догадываюсь я. Целитель, видимо, делает в адрес посетителей вид, что начитывает его бессознательному телу что-то из местных догм.

Я излагаю суть; лекарь спрашивает, был ли я в околотке. Поняв, что нет и не собираюсь, прикрывает дверь в комнату, увлекает меня в полуподвал, где мы мастырим по-быстрому ложе из восьми крепких стульев. Сносим туда моего друга. Он лежит, на высокой подушке под плечами, сильно откинув голову, его ключицы торчат вверх как ручки у детских саней. Лицо его блаженно и почти безжизненно. Дыхание рвано. Свет из полу-окошка выхватывает пятно от раны до натянутой кожи на левой скуле. Лекарь склоняется над раной близко-близко, со специальным стилом в руке. Заключает:

— Побудьте здесь немного, я должен сделать вывод, возьмусь ли я, — он свёл ладони в умоляющем жесте «оро!».

Я покорно стою в самом дальнем, тёмном углу помещения. Моя голова почти касается деревянной балки. Я ничего не рассматриваю, никуда не смотрю. Доктор сидит на девятом стуле, уперев в правое бедро широкую кисть правой руки, на левое же оперев левый локоть. Подбородок его, обрамлённый в аккуратную короткую бороду, покоится в навершии плотного кулака. Дыхание Штиглица, рисунок деревца вен под его бледной кожей – то для лекаря зрелище, полное ему одному ясных символов. 

— Как он выжил? — спрашивает лекарь через некоторое время. Указывая на шильную ранку: — Что это?

Тон его не терпит попыток к вранью. Он откуда-то понимает, что я могу. Я достаю из обшлага сапога пузырёк:

— Это спасло. Не спрашивайте, откуда оно у меня. Туда впрыснул, полперста-перст глубиной, — указываю на треугольное отверстие.

Он нюхает средство:

— Ещё есть?

— Две, — киваю.

Лекарь делает шагов двадцать по комнате. Ему трудно. Хламида его плотно стянута на груди. Он расстёгивает воротник.

— Давайте так: вы мне склянки, я делаю всё, что могу, для вашего друга. Остаток медикамента отходит мне. Ни слова властям. Денег не надо.

Я, естественно, размышляю, что в паскудном варианте его выгода как раз и состоит в том, чтобы не потратить на Гадешо и капли эликсира. Однако, лекарь приходит мне на помощь:

— Ещё кое-что. У меня есть ещё одно условие. Я прошу вас рассмотреть меня в качестве лекаря группы, когда вы отправитесь в большую экспедицию вниз по горе. Меня зовут Исеси. Родовое имя Джедкар.

Я разглядываю старую древесину скамейки, на которой стоит видавший виды светло-серый кувшин с тёплой водой. Я вижу множество книг на чистой от пыли полке во всю стену. Я замечаю сверкающие белизной чистоты манжеты и воротник целителя, дерзко торчащие из-под уставшей верхней одежды. Но главное – лицо Исеси. В нём есть потенциал. Он в годах, но не стар. Не стал бы он из-за зелья, ценность которого не так просто воплотить в звонкую монету или влияние, пренебрегать своим профессиональным долгом.

— Уговор, Исеси,— протягиваю ему руку. — Пара вопросов, если позволите.

— Уговор, Жеушо. Спрашивайте.

— Тот тип сна, что вы порекомендовали... Те сущности, которых я мог там видеть... Они же целиком и полностью есть порождение моей собственной головы, так ведь?

— Безусловно. Однако, это утверждение мало что может вам объяснить, в практическом применении. В вашей голове могут находиться целые пласты культуры, впитанные не вполне сознательно, а классифицированы они могут быть совершенно бессознательно. Проще говоря, содержание вашей головы вы никак не контролируете. Поэтому вам не поможет знание того, что те чудовища, которых вы видели, плод вашего собственного воображения.

— Да там не чудовища...

Я излагаю целителю Джедкару поведенческие паттерны, выражения лица, манеру движений и ужимок того, кого я принял за Акробата. Удивительным образом, хотя я совершенно не в состоянии воспроизвести в памяти его лицо, я прекрасно помню всё остальное. У меня в голове даже больше, чем мне казалось до того, как начал рассказывать. Я присел на скамейку, лекарь, наоборот, выпрямился из своей позы наблюдателя за больным, повёл плечами, заложил обе руки за спину и стал выхаживать из угла в угол. Освещение к этому времени сменилось, и вырванное из полутьмы пятно переползло с раны Гадешо на чашку недопитого напитка на столе. Я не пил ещё с тех пор, когда мы не забрались в злосчастную коробку. Продолжаю сидеть соляным столбом с прямой спиной, иногда перехватывая взглядом крепкую фигуру Исеси.

Он приходит, наконец, к выводу.

— То была сиг Маитафитта.

— ?

— Это архетип. В мозгоправстве изучают шестьдесят четыре архетипа. Вы дали удивительно детальное описание поведения той личности. Я могу с определённостью утверждать, что сущность эта является носителем архетипа сиг Маитафитта. «Сиг» – это, видимо, титул, но я не историк, чтобы сказать вам, что он значит. Все архетипы весьма древние. В нашей профессии изучают иные аспекты. Я припоминаю, что это женщина, которая была когда-то мужчиной. Или наоборот, станет мужчиной в каком-то воображаемом будущем. Простите, запамятовал. В любом случае, вам следует обратиться к специалисту. Сразу предупрежу: в Обители вы таковых не найдёте.

Ладно, думаю, уже что-то.

— Откуда вы знаете Берхин? Вернее, что вы о ней знаете? — решаюсь спросить перед уходом.

— Давным-давно я был знаком с её матерью. Она когда-то тоже бывала в Обители. Я так и сказал Берхин, увидев её как-то на улице, что, видимо, я знавал вашу матушку. Лица схожие. На том – всё.

Я поблагодарил лекаря и отправился восвояси. Я решаю повысить степень секретности дознания. Отныне сведения будут поступать членам группы в меньшем объеме.

И вновь я отправил через Вепря письмо, подробно описывающие постановку задачи, в Фольмельфтейн. Адресовал библиотекарю Ордена, с упоминанием, что мой род имел честь профессионального сотрудничества с Отанасием. Я попросил выслать мне всё, что есть о сиг Маитафитте.

* * *
 
Итак, я довёз Штиглица до лекаря, сдал тому товарища на руки – большего я пока сделать не могу, а бдеть у изголовья ни потребности не вижу, ни желания не испытываю. Не переведя дух, я собираю всех на прогулку с псами к обрывистому краю холма. Я боюсь остановить «бег». Без сутолоки я погружусь в отчаяние. Обсуждать с коллегами нападение будет резонёрством. Нет, не буду.

Прошу Плату захватить пару бригандин и кацбальгеры на всех троих, а Тима – цепень. Доспехи громилы он и не снимает почти никогда. Я хочу быть рядом с оружием. Проветримся. Потренируемся. Кроме того, в доме нас, да не позволят Предки, могут припереть к стенке. В поле хоть сбежать есть шанс. Немаловажно: уши лишние ни к чему – страх преследования подтачивает веру в нераспознаваемость нашего древнего говора. Плата не прячет, осознавая и принимая вину, от меня своего взгляда. Я ещё раз отказываюсь дать повод упомянуть о случившемся. Гадешо вернётся к жизни, сомнений нет. Скорее, жизнь вернётся в Гадешо – в этом мире иное соотношение сил. Акробат, прокравшийся ко мне во сне, виновен в ранении Гадешо. Гнусный липкий сон. Так думаю, не имея на то оснований. А тому ли лекарю я доверил друга, мелькает мерзкая мыслишка. А кто меня с ним свёл, подкатывает рвотное подозрение. Кое-как встряхиваюсь от этого марева. 

Огромная высота вдавливает белый известняковый обрыв неровной стеной вниз, на две полные высоты ствола секвойи. Дуга зелёного холма в вертикальной оси и плавный поворот обрыва в горизонтальной – строят, на пару, геометрическую гармонию. Титанический, как будто изогнувшийся под напором доброго здесь Фавония, крест. Белая тропа отполированных ногами камней завершает картину росписью – то присутствие мелкого, но настоятельного человека.

Море гигантских деревьев внизу возвышает дух; мой подспудный страх быстро сменяется азартом и готовностью поспорить, кто кого. Кто кого, ещё посмотрим. Но мы, конечно, расстроены. Реакция, которую продемонстрировали наши новые организмы, озадачивает. Горе сроднило. Я гоню мысли, что будет, если Гадешо не выкарабкается. Опять сомнения; что же за тела такие непроцедуроёмкие!

— Плата, я обдумываю служебную рокировку, — объявляю, скатываясь на ты. Слегка фальшивлю. — Тебя, имею слабость беспокоиться, захотят прищучить за сундучки.

Вектор ждёт объяснений. Опыт старого траппера-одиночки и профи-душегуба растворяется в лице красивой молодой женщины интересными узорами.

— Придётся начать издалека, — вспомнились мне ко времени моно-основные «преамбула, иноходь, лёгкая походка, сомнамбула и карета скорой помощи» из книжки лжизни. — Здесь, видимо, есть политические и общественные механизмы сдерживания технического развития. Возможно, лютые… [При низком уровне само-оцениваемой правдоподобности, важно верно подбирать регистры назначения в репликах. Это категория сильно субъективная. Назначение относится к двойственному различению в формативе, рассматривающему его контекстуальный статус, авторитет, постоянство, или сверх-контекстуальную важность. Оба типа назначения, неформальное и формальное, показываются в совокупности с глагольной категорией связи. Для этого есть десятки специализированных падежей. Мне приходится быть крайне аккуратным.]. Новшества подвергаются «процедуре скрутиниума», проверяются на неспособность атаковать уклад жизни. Недопущение прогресса, по крайней мере в его взрывной форме, явилось бы логичной установкой со стороны демиурга.

Основную мысль я, для дальнейшего удобства, сразу выложил в виде мысле-протокола:

//[дознаватель Жеушо, формально] С помощью живых, взаимодействующих друг с другом людей этого мира демиург «купил» себе «остановку времени». Он записал в мире Церы и Аэр Нару тот свой оригинальный простейший внутренний код алгоритмов, на котором он когда-то и где-то само-осознался, стал личностью. Здесь же, возможно, хранится и его самость.//

— Подобно тому, как в библиотеке или сейфе? — Тима не удивляет моя концепция. — Вот это кончина!

Тим легкомысленен, учитывая обстоятельства. Тем более, если купиться на преклонный возраст лица его. Фальшивит. Переигрывает. Зачем? Поигрывает цепнем: «когда же начнётся тренировка?». Громила на нём гармонична. Моя шляпа тоже. Я не прощу ей ту роль, что она сыграла во время пантомимы.

— Нет. В сейфе – смерть. Или лимбо. А тут жизнь. Он тут живёт. Медленно. Очень, повторяю, медленно. В иной шкале хроноса. Медленней этих секвой. Медленней геологии этого холма. Одна мысль в течение нашего поколения, такой порядок величин. Изнутри времени скорость времени не важна. Может статься, что так жить – даже забавнее… [В данном случае, предъявляя друзьям «остановку времени», я применяю особый, редко используемый 'основательный' падеж. Он идентифицирует беспричинный базис, основу, средство к существованию, требуемое экзистенциальное условие. Демиург по отношению к «остановленному времени» – как «человек, полагающийся на милостыню». Важно, что падеж не обозначает причину, поддерживая лишь сущность зависимости. Нельзя использовать такой падеж для «тревоги, основанной на страхе» или «выживании самости демиурга, зависящем от жизни людей в цилиндре». Тревога не «полагается на» или «зависит от» страха, а вызвана им. И нам важно понимать, что самость Петра, если она здесь есть, не вызвана состоянием обществ внутри. Подобно тому, как во фразе «отношение, подогреваемое жадностью», «отношение» происходит или получается в результате жадности, но не зиждется на ней.].

— Ого! А ведь игра стоит свеч, — Плата тоже легко вникает. — Он ускользнул от честных стычек с равными по силам. Выкупил себе бездну лет на пересидеть всех-до-последнего недругов и многия невзгоды.

— Не уедет далеко машина Пети-дворянина, — Тим качает головой. — Пронзит неба полотно одна меткая комета, и всё, руина!

Мы начинаем тренировку. Немного мешает ветер. Шутливый выпад с захватом цепня. Цверхау из правостороннего быка, по-тальхофферски. Плата тавтоложит, что четыре пятых материала, который есть в трактатах по длинному мечу, связаны со связыванием клинков. Для рапиры ещё больше. Дави, когда противник слаб, и ослабляй давление, когда противник силен! Сильную часть своего клинка – на слабую противника. Побеждай, вооружённый геометрией. Узурпируй темп. Можешь заставить противника предсказуемо реагировать? Используй эту реакцию. Главное: индез, чувство момента. Тело Акробата весьма гибкое, отмечаю я. А Плата – мастер!


— Да, — продолжаю, — Петя, предположительно, существует здесь в виде сонма суб-алгоритмов, каждый из которых есть отдельная мутация; вернее, нейтральный наследуемый признак отдельного человека. Живёт в поколениях, в прямом смысле. Рождение ребёнка – это одна корпускула-волна сигнала его мысли. Его самость простирается на мириады лет, если и пока организм-механизм цилиндра дюжит, а общество не скатывается ни к вырождению, ни к катастрофе через перенаселение. Нужен микроскоп, чтобы проверить эту гипотезу.

— Нереально разглядеть кодоносную молекулу местными чечевицами. Немыслимая пропасть в недостающих технологиях, — возражают знания дона Незны в лице Тима.

— И не нужно, — не мог я не ожидать такого возражения. — Рассмотрим все доступные артефакты. Кости бога. Голограммы на деньгах. Твой костюм громилы, наконец. Это в нашем мире он действовал «как по волшебству». Там и тело твоё, и эта искусственная мясо-кожа были ненастоящими.

Адепт протестующе машет устрашающими ручищами. Мне кажется, я даже чувствую запах его тела, хотя ранее этого не случалось.

— Здесь же, на одном только принципе «голь на выдумку хитра», — отстраняюсь на безопасное расстояние я, — ты бы вмиг вспрел и от тяжести костюма, и от отсутствия пото-отвода и воздухообмена, сработанных на молекулярном уровне. Возможно, также, на корпусе колы что-то есть, в мельчайших письменах. Не мог Петя не записать код впрямую, в качестве дополнительной подстраховки. Если прогресс таки прорвёт его заслоны, то код рано или поздно обнаружат и запустят. Любопытство человеческое, вкупе с безрассудством, неизбывны.

— Хорошо, — подталкивает Плата, — принято как годная умозрительная версия. Аргументами порадуешь?

— Порадую. Но сначала подведу черту.

* * *

Не дали подвести черту: к нам подошёл какой-то господин и представился местным изыскателем. У него есть вопросы по поводу нападения. Он просит меня отойти с ним в сторонку, чтобы он смог мне их задать в спокойной обстановке. Я соглашаюсь, но жестом зову Плату с собой. Это вызывает его возражения, однако я объясняю, что хотя Плата не участвовала в инциденте, формально мы являемся одной группой, и такого рода происшествия входят в сферу её ответственности. Смерив её оценивающим взглядом, он соглашается.

Отходим в уютный распадок, шагах в трёхстах. Здесь мы под другим облаком, и освещение иное. Стол для пикников и скамьи. Прекрасный вид: затейливо тянутся тонкие три лесополосы, разделяющие четыре длинных поля. Все разных цветов. Видны башни: остатки крепости как на ладони.

Изыскатель интересуется многими вещами. Знал я такого-то в Солартисе? Нет, не знал. Как мне удалось убить столько людей? Не знаю. Где я родился? В столице Иллюмироса. И так далее. И так далее. 

Говорят, быстрое движение рук обманывает глаз. Видимо, говорят это для того, чтобы обмануть глаз. Быстрое движение, прежде всего, возбуждает. Единственное достоинство быстрого движения связано с отвлечением внимания в сторону от главного направления, если такое направление есть. А оно есть, если туда не смотрит тот, кто сделал отвлекающее движение.

Изыскатель лежит с дыркой в виске. Пансо распахивает ему камзол. Взведённая пистоль. Она свистом зовёт пса, и тот уносит тело туда, где оно будет съедено до последней пуговицы.

Норушка решился меня поддержать, по-своему: «В борьбе с Паулем, чтобы просто не исчезнуть, есть два пути. Оба проигрышные. До появления демиурга и людей-то в полной мере не было. Да и тот человеком стать хочет. Совместная жизнь с чудищем, которое превосходит тебя во всём, да ещё и является твоим порождением, хуже смерти. Развоплотись и перестань быть хоть чем-то, хоть даже наблюдателем. Развылся да разнылся. Жить трудно – это, конечно, плохо. Но если ты будешь жить хорошо, вообще всем вокруг будет плохо».

— Изыскатель... — говорю...

— Какой к лешему изыскатель, — Плата смотрит на меня с укоризной. — Хотя, что это я. Это у меня тридцать лет покера за спиной. Ты думаешь, я в трудниках был от хорошей и плавной жизни. Ассасин это обычный, милый Джей. Ассасин. Не посчитал девушку угрозой, убогий.

— Спасибо, — говорю.

— Не за что, — отвечает, — это моя работа. Вот что сказать хотела: выводы есть кое-какие.

— Излагай.

— Акробат ждал открытия Национальной библиотеки с вечера. Не хотел опоздать. Никто из бродяг не ночует в городском саду. Это неудобно. По ряду причин. Это не Незна его привёл. Он сам в эту аудиторию изначально метил.

— Зачем?

— Меня убить. Вернее, Хамазан. И убил, собственно. Ведь всё произошло, когда я за молоком было собралась идти. И это его тела не было в повозке.

— С повозкой и телом, — говорю, — история совершенно мутная. Пауль сказал: «Всё, что будет в повозке...». «Что», а не «кто». Я недавно это осознал. Я сейчас вообще не уверен, что он говорил на настоящем языке.

— Значит так: имей в виду мою догадку. Я думаю, Хамазан было крайне сложно убить. И Акробат верно рассчитал, что в тех обстоятельствах, в «Острове», в той компании, которая там подобралась, ей откажет обычное чутьё.

— Хорошо, — говорю.

— Ты видишь сны эти? Люсидные.

— Да вижу... — кисло протянул я. Я от них не в восторге уже.

— И?

— Акробата там нет. Это как вторая реальность. Как настоящая. Только поприятней в чём-то, в каких-то деталях.

— Где это? Что ты там делаешь? — спрашивает Плата.

— Дома. На работу хожу.

— Где дома? — Плата округлила глаза.

— В Фольмельфтейне, где ещё.

— И что за работа?

— Крыши, кровля. Из соломы такие. Толстые. Ну те, что разрешены стали не так давно. Кладём с товарищами, выкладываем. Дом за домом. Прямо сверху, на те, что уже есть.

— И кто там? — Пансо не понимает, серьёзен я или нет.

— Просто индивиды. Все незнакомые. Но жизнь как жизнь. Я эпизодически там. Не в тот же самый момент попадаю, откуда выпал в предыдущий раз. Всё разное всегда. Но я каждый раз в курсе дел, меня там все знают. Я знаю, что я не оттуда, но там я этого не говорю. Неуместно как-то.

— Ладно, — говорит, — продолжаем наблюдение. Держи ухо востро.

Она подкрепляет состоятельность моих надежд на её защиту твёрдым «конфидо», покрыв мою ладонь своей. Мы возвращаемся к Тиму на поляну.

* * *

Больше всего времени тратится, когда ты вне дистанции. Подергиваясь, шагаю, двигаю клинком. Желаю понять, как двигается противник, выстроить надёжную последовательность атаки. Когда меня блокируют, у меня должно быть готово последующее действие. Фехтование – это сложно. Любой “джеб” может убить. Противнику не нужна сила, укол может быть смертельным без неё. Удар может легко достать до коленей или головы, потенциально смертельно. Меч – это рычаг. Куда там боксу. Чем дальше твоё внимание к кончику лезвия, тем слабее ты будешь при сопротивлении, но тем быстрее будешь двигаться. Движение кончика много быстрее руки.

С Платой очень сложно. Внимание позы её заключено в простоте стойки. Она не приседает, не делает переступающих или качающих движений. Сабля её в левой, дальней от тебя руке, причём повёрнута так, что проекция лезвия в твою сторону имеет минимальную толщину. Это убаюкивает твою чуткость. Брови её неожиданно быстро кончаются в своём течении к переносице, что придаёт лицу выражение заинтересованного, даже какого-то детского вызова. Чёрные глаза её смотрят не в лицо тебе, а следят за теми точками в пространстве, где может быть и где должно быть окончие твоего оружия, что идёт вразрез с интуицией, а поэтому подталкивает тебя к опасно расслабленному поведению. Загар на лице, подкреплённый узором веснушек, отвлекает ратное сосредоточие. Тонкая сабля, которая и так кажется много у;же и безобидней, чем она есть на самом деле, удерживается Платой как факел, что добавляет ещё одну порцию к большому обману – она вовсе не собирается дарить кому-то свет. Её боевая готовность на самом деле колоссальна. В это трудно поверить, глядя как развевается облачком её легкомысленное оранжево-розовое платье над узкими черными туфлями на низких каблуках. Плавно летающая из стороны в сторону черная коса довершает противоречивый образ.

— Итак, — тяжело дышу, цежу мысли медленно, — демиург хочет максимально стабильного общества, чтобы оно избежало прогресса. Нам следует искать скрытые силы, превентирующие прогресс. Это должны быть такие механизмы, которые не дают почвы для зарождения идей, что людей кто-то или что-то сдерживает, ограничивает. Демиургу важно не дать повода для мысле-бунта.

//[маэстро Жеушо, о «технологии лжизни для людей»] Демиург, предположительно, использует человеческое население Церы в качестве носителя своего уникального кода, несущего уникальность его само-осознания. В этой связи, для демиурга опасны слишком быстрые и слишком сильные трансформации в обществе, как демографические, так и социально-экономические. Следовательно, имеет смысл предположить, что демиургом заложены демпфирующие прогресс механизмы. Для этого, в частности, демиургу может понадобиться технология купирования прямого, примитивного обмана. Ему нужен фундамент для «безрыцарья» – такого типа отношений в элитах, когда импульсивные, основанные на харизме действия не имеют значимого влияния на политику и экономику. Для того, чтобы самость демиурга могла просуществовать долго, системы жизнеобеспечения в Цере должны быть обустроены как самоподдерживающаяся, «природная» среда. Это относится к удержанию внутри цилиндра газов, стабилизации температурного режима, коррекции позиции объекта на эксплуатируемых орбитах и так далее.//
 
— Получается, он живёт буквально в том, что у кого-то толстый нос, уникальный, а кто-то смешно картавит? — спрашивает Плата.

— Именно так, — говорю. — Устойчивые мутации. Нейтральные в эволюционном смысле. Отсюда, возможно, такой странный флёр вокруг феномена мутации был во время наших изыскания и дознания. Вспоминайте документ о гимене. Он, возможно, авторства Акробата.

— Погоди. Безрыцарье – это не синоним ли бесчестья? — спрашивают оба.

— Частично, — не стал отрицать я.

Рыцари, улыбаюсь я про себя. Дух смелости и чести валит от обоих красных лиц. Плата в позе оглядывающегося быка. Я поясняю товарищам, как к таким выводам пришёл Штиглиц. Прошу дать мне поблажку как пересказчику – я сам не достаточно бегло ориентируюсь в вопросах биологии, геофизики и инженерии мега-структур. Рассказываю о предполагаемых характеристиках местной интеллократии, власти нетипичных для элит людского мира умников. Раскладываю, что без альфа-самцов, обличённых властью, история должна течь глаже на длинных горизонтах. В краткосрочье же нам не избежать невиданных прежде подлости и беспринципности:

— Из-за безрыцарья и собак сейчас выгуливаем с оружием наперевес. В нормальной ситуации был бы вызов на дуэль, и на том точка.

Далее, я в деталях описываю мой опыт «общения» с псом и завершаю ещё одним протоколом:

//[маэстро Жеушо] Каждый нейрон человека – это лаз в бесконечность, в смысле доступа к воле мира. Демиург не мог пренебречь таким источником силы алгоритмики. Отсюда следствие: вмешательство в данном мире в живое было, есть и будет. Модифицированные животные, в том числе те, на которых рассчитывала Медун, уходя в воду – лишнее тому шевелящееся подтверждение.//

— Не тех винишь. Медун здесь пришлая. Была бы местная, может быть тогда действительно вызвала бы на дуэль, без затей, — говорит Плата сухо.

— Оснований такого подлого её норова может быть уйма. Оть-Медун не выказал мыслию, в отличие от остальных, молчаливого моления демиургу в минуту скрепления договора, — говорит Тим. — Может статься, Медун-Бозейдо соперник Петру в делах их демиургских. Или же вороги оне кровные. А то просто хотят что-то у него украсть.

— Скорее последнее, — соглашаемся мы с Платой. — Ни на врагов они не тянут, ни даже на конкурентов. Совсем разные весовые категории.

— Ограничены наши знания. То, быть может, давний враг, находящийся ныне во временной слабости. А может – в вечном упадке.

— Если это так, — медленно произносит Плата, опуская лицо в ладони, — то нас в родном мире могли вести по заранее установленным вешкам все десять дней!

— Какие, — говорю, — десять дней! Бозейдо мой сосед много лет. Мог существовать план, который должен был привести к тому, что мы будем действовать так, как мы действуем. Могли быть выстроены асимптотические загоны, «спиральные заборы для скота» своего рода, которые ведут постепенно к одной и той же цели.

Все, конечно, призадумались и расстроились. Получается, не хватило понимания у свидетелей жизни. Жили-жили да прожили по-чужому. С другой стороны, возможно, коллеги думают, что у меня мания величия, и они не хотят меня пугать диагнозом. Я не считаю, что я болен. Это талант. С другой стороны, талант – это лишь способ обнаружения собственного небытия.

— Шкатулки. Рокировка. — напоминает Плата.

— Завтра, — устало вздыхаю я. Мы свистим псам и идём домой, никого не опасаясь. Сегодняшняя порция ассасинов уже переработана.

* * *
 
На следующее утро я отправляюсь к Гадешо в госпиталь, а Тим увязывается со мной. Никакой рациональности в этом нет: Гадешо без сознания, а лекарь нас не звал. Но. Во-первых, мне намекнула Берхин, что так «правильно». Во-вторых, я обуреваем мыслию заметно продвинуться в разработке гипотез по дознанию в отсутствие товарища, чтобы потом со скромностью в лице предъявить ему наработки. А так как сегодня день узла Аналеммы, и в городе праздничные мероприятия, я надеюсь в этой связи получить впечатления, наталкивающие на полезные размышления. Конечно, астрономически, ни аналемма, ни даже равноденствия и солнцестояния под Аэр Нару смысла не имеют. Праздники перекочевали сюда вместе с имплантированной культурой. Четыре основных попросту разделяют год на сезоны, а узел Аналеммы – особый день для «бунтарей духа». Пятое колесо Лунниссу, что-то в этом роде.

Нам предстоит пересечь почти всю Обитель. Тридцать пять минут спорым шагом. День притворяется приятным. Боязнь ассасинов еще не проснулась. Здравый смысл говорит, что даже на перегруппировку нужно время, не говоря о сборе полностью новой команды, особенно на фоне не остывших ещё трупов боевых побратимов. Кроме того, я считаю, что в людной обстановке убийство и безопасный отход за пределы Обители затруднены. «И он затерялся в толпе» – сомнительная концепция из дешёвой беллетристики. В такие дни на улицах дежурят в штатском все подотчётные бекетчики; никому из служивых не дают в праздники выходных.

Вчерашние рассуждения меня вдохновили, и я решил классифицировать домыслы. Пока это, конечно, вещи косвенные, не имеющие к выведению Акробата на чистую воду явного отношения. Тем не менее. Я, как настоящий и действительный следователь, свидетельствую, следовательно существую.

На нашей окраине день выглядит будним. Сиреневые влажные крыши, печать прохладной ночи на запотевших окнах, уже скучающий, только что выставленный к дверям магазинов для привлечения внимания товар, полуразгруженные ручные арбы, шелест мётел тут и там.

Ан нет: праздник начинается прямо здесь. Мы вышли из жилого квартала, и перед нами открылся тот пустырь, на котором мы разбили лагерь в первую ночь в Обители. Повозок теперь нет. Здесь сейчас кусочек иного мира. Произошла полная смена цветовой гаммы. Утоптанный белый песок и восходящий вверх по Цилиндру облакастый Аэр Нару являют единое целое. Мы – в гигантском, светлом, дышащем мешке игрушек. Пара жирафов, но с шеями, однако, шерстистыми. Даже без этих бород, явленные непосредственно, эти животные вселили бы благоговение. Милые их мягкие рожки покачиваются где-то на высотах третьих этажей. Мускулы на передних ногах – торжество плоти. Тим невольно оглядывает свои жалкие на этом фоне подделки. Посреди малой копии пустыни водружён макет корабля в натуральную величину. Ходовые его колёса вкопаны в песок. Остроумные механизмы подсыпают на лопасти гранулы чего-то легкого, как перья. Песчаные брызги разлетаются от огромных ступиц, даря иллюзию статичного движения. Я впечатлён. У меня возникает желание познакомиться с мастером, который смог такое соорудить. Паруса на образе корабля развеваются по-настоящему: им не нужно двигать эту вкопанную махину, поэтому они просто резвятся, кто куда, хлопая в свои тряпичные ладоши.

— Вот это махина! — только и смог сказать Тим.

Но нет, бормочет дальше:

— В лето благое иде Тимотеус на пески и изгнал печали. И поидоста на жирафу взирати.

Каков ребёнок, думаю. Тиму, вогнав его в стезю теолога, детства не дали. Видимо, и Незне в приюте было не сладко.

Десятки людей на самокатах. Во многих устройствах – кости бога. В самокатах проявлена изобретательность человеческая. Самокат – объект вечных и непрекращающихся, при том отнюдь не бесплодных, усилий механиков. Ремённые и цепные передачи; педали под сиденьем и перед сиденьем; рули бараньими, козлиными и коровьими рогами; колеса парные и тройные, разные и одинаковые. Вон, вижу, катит самокат на двоих – должно быть крайне неудобно. Зато весело. Теперь я понимаю, откуда берётся разнообразие в покроях одежды. Езда на самокатах заставляет переосмысливать форму штанов и камзолов, а уж по женской части тут и вовсе дела качаются прямо на кромке пропасти неприличия. Так вот как пробили себе право на жизнь шляпы с такими узкими полями! Нормальные головные уборы сдувает. Кости бога – все строго одного и достаточно унылого серого цвета, который, кажется, умеет часть попадающих на него лучей с особой жестокостью поглощать. Убийца блеска. Это компенсировано в буйстве раскрасок одежд самокатчиков. На белом фоне первозданного песка толпа подобна пляшущим в волнах озера блёсткам Солнца, которого в этом мире нет.

Но главные колёса – дальше. На них катают ввысь. Собранные из костей бога два громадных обруча поднимают люльки с людьми по кругу. Четыре быка обеспечивают тягловую силу. Развлечение платное.

— Доставай деньги, — говорю, понимая, что пропустить такую забаву было бы преступно по отношению к воспитаннику Флос Оппидума.

— Денег нет!

— Где ж они?

— Неизвестно куда утратились!

— Да-а, стыдобушка, — ворчу я, оплачивая сразу шесть билетов. Три раза поедем. Ни в одном деле без хотя бы тройного повторения проку нет.

Едемо-летим! Красота!

Удивительно, что в противоречии с ожидаемым, без Штиглица дознание дознавалось не хуже, если не лучше. Частью рассудка я понимаю, что это какой-то самообман, но действую, как действую. Адепт, с его академической подпиткой (Незна), оказался продуктивным. Тимотеус рассказывает мне о том, что дон Незна был в своё время специалистом по физике плазмы. Отсюда его асоциальность, как у представителя дисциплины, подвергшейся деградации, в том числе злонамеренной. Я в это время формирую промежуточный мысле-протокол, чтобы поделиться с Тимом списком соображений в эффективной манере.

//[домыслы членов группы дознания] Демиург всегда искал способы воспользоваться доступом к силе алгоритмики, потенциально предоставляемой естественными свойствами элементарий мозга человека. * * * Демиург выяснил в своё время, что ожидаемая продолжительность жизни Вселенной заметно больше, чем считалось в науке Предков последних дней. Это, вкупе с предыдущим соображением, сделало осмысленным разработку механизма, который бы поместил и «застраховал» самость демиурга в долгоживущей популяции людей. * * *  Технически, потенциально, гигантский цилиндр устойчивее как населённая структура, чем Земля. На Земле опасная тектоника, которую технологически не обезвредить. Проще и эффективнее разрушить планету и использовать её вещество для постройки цилиндров. * * *  Из этого следует, что нельзя однозначно утверждать, что жизнь на Земле первична. Она могла там появиться переносом с более древнего цилиндра. * * *  Для того, чтобы существовать долго, инженерные решения цилиндра должны быть похожи на жизнь. Например, низкотемпературная плазма может быть основой осветителей, как под пологом океана, так и на боковых стенах цилиндра. Там должен быть ионизованный газ с температурой ниже потенциала ионизации атома водорода. Таким образом, в локализованных доменах, нелинейные уединенные плоские волны и дрейфовые солитоны, сохраняющие свою индивидуальность при взаимных столкновениях, могут в колебаниях, как ленгмюровских, так и ионно-звуковых, поддерживать подобие жизни. Вкладываемая извне в плазму энергия переходит в энергию элементарных и коллективных процессов самоорганизации. * * * Данный мир, будучи частью эволюционного процесса, может быть не только не единственным цилиндром, но и далеко не первым. Если Земляриум живой, что ему мешает размножаться? Возможно, цилиндры размножаются уже мириады мириад лет. * * * Возможно, на Земле уже имеет место новая естественная биосфера, возникшая на пепле того, что сотворил с ней Пётр изначальный, его клоны или конкуренты. С другой стороны, возможно, что известная нам биосфера и цивилизация живы в своём оригинальном виде. * * * Нет оснований ни демонизировать демиурга, обвиняя его в тривиальной экспансии, несовместимой с жизнью остальных, ни приписывать ему мотивы непостижимые. Можно лишь предположить, что для демиурга важно, чтобы его сохранённая в популяции цилиндра самость не стала конкурентом предыдущей копии самости демиурга. Отсюда стремление поместить себя в иной масштаб времени. * * * Частное следствие: неизвестно, что было раньше, родной мир или этот. Обе версии равнозначны: весь наш мир вполне мог быть обустроен как «срочное задание» для решения какой-то задачи здесь или ещё где-то. С нужным объёмом воли мира, всю историю нашего мира можно было «прокрутить» за несколько ударов сердца. * * * Подразумеваемая демиургом роль нашей группы дознания может быть разной. Социальное лекарство. Исследователи. Часть подопытной популяции.//

— Нестыковки с наблюдаемым видишь? — спрашиваю Тима.

Мне показалось, что на адепта нашло рассеянье воли. Он сидит не шевелясь, вперив взор прямо. Из-за этого воспринимаемая им картина должна быть странной – колесо-то крутится без остановки. Но нет, я вновь ошибся: он активен и даже весел.

— Пара нестыковочек. Золото, — говорит, — зачем? Деньги есть голограммные. Золото проводник, а электричество тут Петру ни к чему. Дань традиции? Глупо. Значит, есть где-то электричество, а значит – следит по-старинке, приборами. Или следил. А значит, есть ненадёжная автоматика. Или была.

— А второе? — не знаю я, что возразить или добавить.

— Мы.

— Что мы?

— Положим, карманную зарю да поддельные звёзды в нержавеющей бочке мы стерпим. А как быть с тем, что мы теперь смертные?

Действительно, это настолько абсурдно для нас, что мы об этом ни разу не беседовали. Конечно, повлияло то, что в нашем мире мы были сильно дезинформированы относительно природы вещей, но вообще-то, мы из-за демиурга потеряли бессмертие. Принесли в жертву свою вечную жизнь, сами того не понимая. Я смертен: я этого боюсь, и я этого не понимаю. Не принимаю… [Используя редкий падеж, я в своей мысли превращаю символ в икону. ‘Есть пищу’ – в ‘обедать’. Мысль в идею. Модель в архетип. Жонглируя категорией ‘назначения’, я показываю себе, что используемые мной существительные и глаголы не существуют в обязательно постоянном состоянии. Они не рассматриваются только в продолжительности контекста, в котором идет разговор. При этом любой длительный эффект, воздействие или постоянство за пределами контекста отсутствуют, неизвестны или неуместны. Я акцентирую значение постоянства и авторитета, повышая существительные и глаголы к более характерному, формальному и базисному проявлению самих себя. Я подчеркиваю авторитетную, определительную природу упоминаемых явлений.].

— Мы же это осознаем, — продолжает Тим, — а значит можем отомстить.

— Но наше поведение нельзя было обусловить по-другому, не обманом. Ни уговорами, ни подкупом, ни насилием или шантажом. Всё, что можно было сказать определённо о каждом из нас, это то, что мы тоже хотим сохранить самость. На том всё. А родной мир был обречён. Не вижу сценария лучше, чем тот, который реализовал демиург.

Тим, поразмыслив, соглашается:

— Зря поди усложняю. Проще жить, думая, что от нас надо именно то, что и было изречено: лжизнь.

— Есть идеи, как выстроить работу? — спрашиваю.

— Хаять «улучшения». Невелика хитрость. Ведут в неизвестность? Ведут. Возникают от хорошей жизни или из-за нужды? Вне сомнений, второе. Улучшают среду обитания? Возможно, но не проверить: для этого нужен близнец мира, чтобы сравнить исходы. Сбивают точку отсчёта, меняя вместе с окружающим миром самих людей? Безусловно. Прикрываются в освещении себя благообразными речами? Ещё как. Так, значит, это обычный демон! И ещё спешка эта нескончаемая. Не дают ягоду собирать, как приличным индивидам – только и делай что хватай нервно с куста.

— Как нам противодействовать этому, друг Тим? Власть захватить?

— Нет. «Человек, который объявится перед кончиной мира незадолго до Спасения, создаст при помощи дьявола всемирное царство, возглавит его, будет ярым противником Веры и добрых прихожан, назовет себя богом и станет требовать по отношению к себе божеского поклонения; многие охмурённые знатоки теологии признают его истинным мессией, истинным богом». Церковь. Только лишь церковь. Чем сьвятее церьковь, тем прочнее та власть, которая с ней сотрудьничает, — заволновался адепт.

Мы сползаем с колеса, с трудом разминая затёкшие в тесной люльке конечности. Идём к центру Обители, чтобы, пройдя всё селение насквозь, оказаться в окрестностях госпиталя Исеси. Здания здесь просты по форме, но мощны и довлеющи. То ли в зависти к большому городу, то ли из духа противоречия, Обитель вырастила на под-горной своей окраине квартал пяти и шестиэтажных отдельно стоящих прямых башень. Никаких украшений на стенах. На крышах – по паре горгулий на каждую из четырёх сторон. Этажи все сильно разной высоты, как будто строили их по мере заселения, и всякий раз платежеспособность покупателей апартаментов оказывалась непредсказуемой. В итоге окна второго этажа одного дома могли упираться в окна четвёртого этажа в соседнем строении.

Дома столь высоки, что перспектива ежемоментно силой вдалбливает в нас чувство, что мы не где-то, а именно что в самом низу. Подходящее место для госпиталя, где царит культ репетиции к смерти. Бдение у изголовий – тренировка бессмысленности похорон. Никто из нас не был на похоронах. В нашем мире ритуал упрощён вплоть до «процедуры исчезновения». Безусловно, интерес к смерти как таковой должен быть свойственен большинству человеческих культур и эпох. Но мы были особенные.

Я думаю, что я уже могу понять людей. Только те молитвы, которые обращены к Смерти, способны дойти до адресата, и только Она способна исполнять наверняка то одно, что Она умеет делать. Ежеминутная зависимость от тени той, кто стоит за левым плечом. Люди научились искусно пародировать такие тени в своих храмах. Здесь, в мире со странными тенями, движение времени не ощутить по упорно движущимся в течение дня затемнениям. Этот мир лучше, чем тот, в котором одновременно есть и смерть, и тени. Тут только смерть. Следовательно, меньше зуд что-то успеть сделать до могилы. Практически рай, разве что под несколько отравленным небом. Внутри нержавеющей банки... Недо-небо с изнанки. Зато прямо под нами нет Ада. Точнее, ад пустого Космоса везде, вокруг, поэтому незачем городить культ вокруг одного, особого, могильного направления – вниз. И я уйду. А небо будет петь как пело. Что это я? Прекрасный же день! Дон Незна вон... сумел оседлать огромную мельницу. 

— Тим, скажи-ка, как именно будут срабатывать анти-прогрессистские механизмы под эгидой твоей будущей Церкви? — не удовлетворяюсь я предыдущим объяснением.

Адепт картинно прищурил пол-лица старой кожей и подмигнул левым глазом:

— Произвола чинить не буду: всем сястрицам по заушницам. Одинок будет лишь тот и потому, кто служением заниматься решит. А механику-с... Такой зверь никогда никуда не спешит; чинно будет, медленно.

Вот что мне удалось выудить из последующих настолько трудноваримых реплик адепта, что я решил будто Тим опять один (то есть, дона Незну с его влиянием попросили тихо посидеть в подвале сознания адепта):

//[перефраз Незны-Тимотеуса] Культ предков. Да, связано с серьёзными издержками. Но зато работает! Абсолютный авторитет старших подразумевает их превосходство, прежде всего. Отсюда тезис, что каждое последующее поколение уступает предыдущему. Несложно в проповедях экстраполировать эту зависимость в прошлое. Таким образом, Предки предстают полубогами и великанами. Можно добавить трагизма: истощаются почвы, мелеют реки, редеют леса. Всё это не позволяет надеяться на возвращение древнего изобилия. Мысль о возможности получения нового знания не из древних трактатов, не путём переоткрытия утраченного, не приходит в голову. Важнейшие постулаты преподаются в детстве в условиях мощного стресса, ради импринтинга. Ночью в лесу под завывания хищников, например.//

Да, думаю, не прав я: это всё Незна выдумал, своим повреждённым сиротским сознанием. Тим, конечно, клоун, но он добрый клоун.

* * *

Так себе настроение после обеда. У меня в голове образы чумного карнавала, злых клоунов и кибиток бродячего цирка, заполненных бесовскими лазутчиками. Хорошо хоть Плата не пошла со мной утром; всё бы кончилось азартными ставками на поединки силачей или кулачников.

Да, почти запамятовал: Плата. Мы же не закончили со служебной рокировкой!

Я практически силой оттаскиваю её от того, чем она там занималась, и мы уходим. Чтобы не терять времени, берём с собой боевое снаряжение. Потренируемся, лишним не будет. Я, кроме того, вновь погрузился в тревогу. Так что: доспех и клинок. Да, доспех и клинок.

Мы, естественно, решаем сменить место занятий. Прежнее испортил своей дурацкой выходкой самонадеянный ассасин. Ну, хоть на корме сэкономили.

— Ты знала, что собачки людоедствуют? — спрашиваю Плату.

— С чего ты взял?! Пёс лишь отволок тело туда, где его сожрут, — она вскидывает руки над плечами в решительном «Ассеверо!».

— А, — киваю я вверх подбородком. Что-то у меня социальный и культурный прицел сбился. Значит, правильно, что я задумал понизить себя в должности.

Путь долгий, но он вознаграждает нас небывалыми видами. Мы доходим до другого края большого плато-на-холме. Плато имеет сложную форму, мы на длинном мысу, нас отделяет от старой крепости узкая «бухта». Там внизу... внизу, но над бором, отдыхает стальной туман. Он отливает зелёным. Растеклись края белой известняковой скалы, торчащей посреди секвой. Неземные эффекты конвекции воздушных масс в Аэр Нару демонстрируют нам мыслимое разнообразие мира. Нашу завороженность покалывают иглы птичьих вскриков. Эти хищники белы как чайки. Но это, конечно, какие-то врановые; чайковым здесь, так далеко от большой воды, делать нечего. А может статься, мне эти врановые везде чудятся, леший меня поймёт.

Я замечаю, что всё чаще разговариваю сам с собой. Незна утверждает, что этот эффект у людей, «внутренний голос», появляется благодаря родителям: внутренняя речь развивается из внешней речи взрослых. Человек думает вслух, повторяя за мамой и папой, сжимая впоследствии эту речь в памяти. Либо Незна ошибается, либо я так быстро несусь из будущего в прошлое, что вернулись уже почти мои родители.

Послышались голоса и лютня: «О великий До! Чтоб могли свободно звучать наши струны и голоса, чтоб воспеть могли чудеса деяний Твоих, сними вину с наших осквернённых уст».

— Еретики. Значит, подойдёт место нам, — Пансо ставит лишнее оружие в сторонку и размечает площадку для спарринга.

Плата делает выпад. Я парирую.

— Исходя из предположения, что в общественный консенсус зашит механизм поверки инноваций, а то и шире – любых изменений, должен возникнуть интерес к тебе лично, — предупреждаю я Плату.

Смотрю на неё. Не могу не смотреть – она же напасть норовит. Удачно наложилась былая практичность траппера Пансо на нынешнюю женскую. Счастливая лотерея с телом. Все столь красивые девушки успевают за годы ранней молодости стать несносными. В силу повышенного мужского внимания. А ещё: большая часть женской части общества заранее пасует перед ними. Кто будет тратить время на борьбу... Этой вздорной девице на подмогу всегда может выскочить какой-нибудь влиятельный мужлан – так думает любая благоразумная дама. Не могут красивые девушки вырасти добрым человеком. А Пансо не избалованный. Я, конечно, никогда не смогу развидеть в нём душегуба-трудника, но найдётся мужчина, кого Плата осчастливит.

— Предлагаю тебе одной демонстративно покинуть Обитель, — продолжаю я, — а затем вернуться тайно, чтобы здесь действовать под моей маской безликого в моём же служебном одеянии. Рост твой от моего отличается незначительно. Устно мы не общались до сих пор, за исключением узкого круга лиц. Тем самым их проверим на потенциальную лояльность – помощники нам нужны. Кроме того, у тебя женской одежды маловато.

— Как же ты?

— Я заново объявлюсь без маски, как вновь прибывший.

— На пантомиме ты был без маски.

— Маневр не совершенен, — признаю я, — но карты недоброжелателям несколько спутает… [В регистре само-оценки моей реплики обозначаю, что я даю невысокую вероятность того, что сундучки кто-то посчитает угрозой общественному строю. Регистр намерения, в свою очередь, предлагает собеседнице присоединиться к состоянию суеверности, когда ты склонен ощущать легкие прикосновения интуиции.].

— А за накачку тепла под пол нас не арестуют, красота павлина? — неумело пародирует Плата адепта.

— Поздно. Бекетчики её оформили.

— Как это?

— Полоски на форменных одеяниях. Внизу, на краях балахонов. Они ими пол подметают. Там они размещают всё вновь подмеченное. Не обязательно изобретения, все приглянувшиеся новые мысли. Так и ходят с ними, пока что-то ещё более новое не подметят. Каждый может прочесть при известной ловкости и зоркости.

— Так многие здесь делают, не только служивые, — соглашается Плата.
— Думаю, к нам не проявляют открытого интереса пока, так как без нитей лжизни любое политическое прощупывание предполагает участие подтверьдждателей...

— Удалось что-то выяснить на сей счёт? — спрашиваю.

— Ничего нового пока. Так называют человека с лицензией на недосказанность через иконкопись. Мне кажется, здесь такой один – сам настоятель. Нелюдимый, апатичный, очень пожилой. Я бы не рекомендовала к нему пытаться подбираться на данном этапе.

В целом, Плата высказывается в том смысле, что пока проблема с Медун не разрешится, из Маристеи ни ногой! Она предлагает действовать так: ищем, очень аккуратно, контакта с руководством Маристеи, предлагаем им поддержку против Медун, так как она – угроза местному начальству из-за своего лика в скале.

— Зюфехтен, миттель, абзуг! — кричит Плата. Провокация, позирование, широкая игра. Захваты, работа руками, удары по телу, борьба. Отступление с перекрестным ударом. — Ты стал невероятно сбалансирован, Джей!

Она просит меня пройтись по тонкой ветке. Акробат не имя, понимаем мы вскоре, после исполнения мной упражнения. Это профессия. Он был эквилибристом на канатах и нитях. А теперь и я! Я иду по «струнам» не шире фаланги пальца как по земле. Я бегу. Прыгаю. Мне это не стоит никаких усилий.

— Мы теперь имеем возможность спланировать профессиональную засаду. Осталось обучить тебя стрельбе из тяжелого лука, и ты сможешь перекидывать канаты с железной или костяной кошкой на конце, чтобы прогуливаться между секвойями на высоте десятков шагов как по аллеям в Городском саду. Мы отстреляем кого угодно, с такой-то поддержкой с воздуха. У нас и бомбы остались.

— Да, — говорю, — не бояться, но атаковать… [Я формирую эту реплику ‘посредническим’ падежом, чтобы идентифицировать физическое, психологическое и фигуральное средство, через которое объект или событие имеет место. В регистре намерения: «прибытие по канату» и «бомба по почте».].

— Точная формулировка, — смеётся Плата, звеня принадлежащими Хамазан знаниями, — ты уместно превратил «позвони по телефону» в «позвони посредством телефонии». В наших руках теперь целая институция нападения. Только бригандину всё же не забывай надевать, пожалуйста.

Я согласен – буду надевать. Мне себя жалко, такого мастера. Я канатный плясун, акробат, ловитор и вольтижёр! Неосознанный свидетель: я умею остановить время в балансе на одномерии тонкой стропы. Возможно, «акробат» является капитонимом со смыслом более глубоким и вязким, нежели я сейчас могу осознать.

<>

Глава лето6. Группа дознания ведёт работы в рамках соглашения с демиургом

Встало из мрака то младое утро как обычно: в окне свет, рождённый живой низкотемпературной плазмой. В комнате мы с доном Пасхалем – адепт немного переиначил своё имя в соответствии с местными чертами произношения, а также в дань уважения дону Незне.

Мы успели обратить внимание, что интерьеры в обители схожи. Несильно влияет даже достаток. Наша комната отличается от большинства тем, что пол здесь деревянный, а не шахматно-каменный. Так уютней, хотя и непрактично. Кроме того, внутренняя откидная часть окна распространяется на всю фрамугу, а не только на форточку. В остальном всё как у всех. Высокий и узкий очаг с пятью крупными вазами на каминной полке. Окна в квадратную клеточку, в ладошку величиной, со слега различающимися цветами стекол. Пара картин. Ах, да: одна из картин в нашей комнате не вполне обычная. На ней изображена девушка, занятая своим утренним туалетом, поэтому на картине шторка, которую, впрочем, можно сдвинуть вбок. У нас она сдвинута наполовину, чтобы и дать зрителю понять, что там может быть изображено, и не дать посмотреть. Типичное, характерное, занудное адептство Тимотеуса.

Распахнуты и дверь в комнату, и внешняя в прихожей, так что я со своего не столь уж удобного полу-кресла вижу небольшую площадь перед нашим домом. Там обычная жизнь да близкие крутые высоченные холмы Дурантэ на фоне. Это хорошо. Узревание Перспективы дело, конечно, интересное, но хочется от неё иногда отдохнуть, отгородиться. Белый свет приятно залетает в комнату извне, вместе с запахом улицы. В целом, жизнь протекает в адаптации к той реальности, пленниками которой мы оказались. Живём не спеша, так как новые наводки в рамках дознания – почти сплошь умозрительные. Такие «свидетели» никуда не убегут.

* * *

Со стуком в притолоку, но не дожидаясь разрешения войти, появляется Берхин:

— Привет, Джей! — всё здесь претерпело фонетическую коррекцию, но я отказываюсь бескомпромиссно. Остаюсь Джеем и Жеушо. — Сходим после твоей работы погулять с Итамталихепуспаком?

Так она нарекла (одного из двух) приглянувшегося ей пристяжного пса. Мы его в своё время не удосужились обеспечить кличкой, приходится теперь терпеть такое многосимвольное. Смысл клички прямолинеен: «не думай, кусай».

Я с готовностью соглашаюсь, подумав, что сначала зайдём проведать выздоравливающего уже Стихлиста – на имени мастера тоже отразилось местное нетерпение к шипящим и любовь к хрипящим. Штиг, придя в себя, и, будучи практиком, счёл целесообразным закрепить в своём имени доктора, коли уж название языка впрямую наделяет того правами изобретателя. Так что он теперь д-р Знайк Стихлист. 

Берхин с улыбкой кивает и убегает. Дон Пасхаль замечает:

— Примечателен её выбор падежа времени.

Примечательно и то, как речь Тима под воздействием багажа Незны, а может – балласта, меняется. Действительно… [Падежей времени всего пятнадцать: одновременный, мерительный, согласующий, мгновенный, распространяющийся, периодический, длительностный, предварительный, последующий, истекший, непрошедший, отрезочный, регулярный, срочный и предельный.], Берхин проигнорировала простейший вариант, выбор по умолчанию: ‘последующий’ падеж. Он специально предназначен для того, чтобы идентифицировать точку во времени, после которой происходит действие… [Либо независимо от вас наступает некое фиксируемое статичное состояние, либо свершается какое-то всем собеседникам очевидное событие. «Прогулка запланирована так, что она произойдёт по окончанию рабочего дня». «Экономический рост имел место после войны». «Пошел дождь, не успел я выйти на улицу без зонта». «Банкет наступит только тогда, когда канцлер закончит свою речь».].

Вместо этого Берхин использовала ‘согласующий’ падеж. Этот падеж служит обычно в качестве временных рамок. Таким образом задаются как начало, так и конец промежутка, в течение которого (или, если быть точнее, не выходя за рамки которого) происходит что-то, что рассматривается как единая контекстуальная ситуация. Например, «он молится во время блэкаута», «он напряженно готовился к экзамену прошлой ночью». Берхин таким образом как бы «закрывает», ограничивает тот промежуток времени, который может быть занят прогулкой. Она мне намекает, что не отнимет у меня много времени, если я не захочу. Поэтому я поясняю дону Пасхалю, у которого, как мне показалось, поредела борода: 

— Она вставила вторую границу в виде обещания-ожидания, чтобы не давать прямого обещания. У них тут сложности с ложью, но не с нарушением обязательств. Они не врут, когда что-то обещают. Они просто потом не делают. Это у нас нити лжизни несли многоцелевой функционал; в частности, создавали эскроу для сделок. А тут всё на честном слове, в плохом смысле обоих этих слов, если пользоваться терминологией Предков. Выбор падежа обусловлен тем, что Берхин не хочет меня обижать выпорхнувшей как воробей легкомысленной фразой.


— Но можно же было тогда прибегнуть к ‘мгновенному’ падежу. Он в этом смысле почти как ‘согласующий’, за исключением того, что конец или ограничение указаны как момент: «погуляем до заката» или «погуляем, пока тебе не надоест». — Дон Пасхаль всё-таки не понимает логики Берхин. — «К моменту, когда нам обоим надоест или мы устанем физически», наконец. Это тоже была бы вполне валидная грамматическая конструкция. Вопроса бы не возникло. А так, я вот сижу и думаю, врёт она или нет.

— Тут нет закатов, формально говоря, — напоминаю я. — Если врёт, это только хорошо. Есть что поизучать. Мгновенный падеж не в её стиле жизни. Лучше, с её точки зрения, что-то почти как мгновенный, но без точных границ. «Погуляем в течение времени, близком к тому, пока мои щёки покраснеют». Но такой падеж замызган авторами бульварных листков: «в эти дни», «в течение той эпохи». Красивые девушки так не разговаривают.

— Ты считаешь, она красивая?

— Чрезвычайно.

— Странно.

— Что странно?

— Я бы так не сказал.

— Ну и хорошо. «Ко времени его смерти, количество красивых девушек только уменьшалось» – вот тебе согласующий падеж.

— Не злись и не ревнуй. Я всего лишь старик. Я не понимаю уже, я болею оттого, что лежу, или лежу, оттого, что болею. Женщины же нередко болтают попусту. Но в этом мире отказываться от пустоты стоит только, если это пустота в животе или в голове. В остальных местах она благо. — В лице адепта действительно нет зловредства. — Однако, дай мне возможность прояснить. Для себя. Что ей помешало использовать ‘истекший’ падеж? «Ко времени, когда мы закончим прогулку, состояние ‘мне надоело’ будет ощущаться как ‘пять минут тому назад’»? Тоже ведь задаёт конкретику без того, чтобы разбрасываться обещаниями.

— Слишком творческая реплика. Не переоценивай её мозги.

Дон Пасхаль, а может – дух дона Незны внутри адепта, собирался(ись) что-то ляпнуть про когнитивные способности Берхин, но из нас двоих фальшивые мышцы – не у меня.

— Что ж, теперь понятно, — вместо ехидства говорит Незна, — ‘длительностный’ падеж не подходит; он явно указывает на действительную продолжительность действия, что невозможно хотя бы потому, что дело будет в будущем, безотносительно женской необязательности, — не удержался таки от колкости адепт. — ‘Непрошедший’ падеж тоже испорчен политическим пафосом. Как вспомню наше адепто-братское «Смотря вперед на тридцать поколений, клирики будут править миром», так вздрогну. До ‘срочного’ падежа вы ещё не доросли; это жена может требовать от мужа быть к девяти и не позже. Тем более, падеж ‘предельный’. Другие падежи неприменимы в принципе. Да, ты прав. Выбор её объясним. Спасибо за разъяснения.

Я хмыкнул. Пожал плечами. Видимо, чтобы меня задобрить, дон Пасхаль предложил:

— Хочешь, я тебе дам иллюстрацию к теме, основываясь на памяти дона Незны о мире людей на Земле? Могу предположить, ваши беседы с Акробатом носят высоко-философский характер, и полезной прозой жизни он с тобой не делится.

— Хочу, — отвечаю.

— В культуре людей на Земле не было представления, как работает «неспособность лгать». В своих художественных произведениях они рисовали ‘рыбий рот’ – открывается, но слова обмана не вылетают. Иногда радикальней и глупее: автор реплики, собираясь солгать, произносит нечто, что совсем не собирался, некую «правду», автором которой он вовсе не является. Кто-то или что-то говорит это за него. Кто именно, почему, как выбирается один из бесконечного количества вариантов правды – всё это не объясняется. Вроде как у каждой лжи есть некий антоним, некая правда, соответствующая только этой лжи. Несусветная чушь.

— Разве не срабатывает иллюстрация с детским рисунком? Дескать, ложь – это как картинка, причём неумелая. Скажем, пейзаж. Несложно отличить её от истины, которую каждый может лицезреть, если примет на себя труд выглянуть в окно.

— Именно. Но тут уж мы, в свою очередь, потенциальной силы этой аналогии никогда не понимали в полной мере. У Предков была фотография – технический метод плоской проекции трёхмерной освещённой сцены. Фотография имеет свои ограничения и особенности. Её отличить от реальности не многим сложнее, чем детский рисунок. Фотография даёт более точное описание реальности, но всё равно от реальности отстоит, как земля от неба. А ещё были художники, которые писали в стиле «гиперреализм». Это создание ‘похожести’, но не на реальность, которую нельзя выразить в полной мере. На то она и реальность. Это была подделка под фотографию, под вполне конкретный вид теней реальности. Более того, зачастую такие художники увлекались подделками под тот узкий жанр фотографии, при котором запечатлевались реальные объекты, но как-то слишком вычурно красиво что-ли... Вульгарно. Для коммерческой, лукавой рекламы. В итоге у них получалось нечто вполне узнаваемое. Художники таким образом удовлетворяли собственное тщеславие, демонстрируя свою редкую способность сделать такой точный рисунок. Для усиления эффекта, они работали каким-то не вполне художественным инструментом, карандашом или ручкой, что бы это не значило. Это и вправду крайне сложно! Да. Но это не отменяет того, что они тем самым обманывали только тех, кто хотел обмануться.

— Вдруг ты  недооцениваешь способностей тех, кто как раз хотел обмануть и смог обмануть? Даже тебя. Возможно, ты просто принял их работы за реальное фото и прошёл мимо.

— Да. Ты прав. Тем более; это лишь усиливает моё утверждение. Это... эти, такие эффекты нам и нужно тут изучить. Я думаю, каждый из нас – потенциально неплохой «художник-гиперреалист» в речи, по сравнению с местными.

Я согласился с доном Пасхалем, и мы, довольные собой, пошли на работу.

* * *

Без Гадешо-Знайка наши производственные силы уполовинились, приходится работать с напряжением. Бекетчикам мы дали минимальные объяснения, чтобы избежать лжи. Дескать, доктор чувствует себя плохо. На подобные недосказанности нам мощности мысли хватает. Со стороны заказчика с нами общается Анатолий; Восток по-нашему. Он на лычку, а то и две, ниже рангом, чем Вепрь. Собственно, и наши с Тимом статусы в бригаде много скромнее знайковского – его инженерные познания колоссальны. Поэтому Вепрь нам не ровня. Я делаю заход Востоку:

— Как думаешь, Вепрь подпишет рекомендательное письмо нам?

— На предмет? Кому?

— Настоятелю. В том смысле, что мы не худшие работники. Хотелось бы постоянной службы. Можно и поопасней.

— Настоятель не у дел, просто должность не передал вовремя.

— Вовремя? Почему не передал?

— У него сына убили.

— Кто убил?

— Деики, наверное. Откуда ж мне знать.

— Ну, так напишет? На имя заместителя?

— Конечно. А не напишет, мне скажите. Это он по лычкам старший. А так-то, по ходу жизни, у меня вес поболе будет.

Мы с доном Пасхалем радуемся и начинаем размышлять, а не зря ли мы планируем рокировку. Спорное деяние. От добра добра не ищут. Сундучки, конечно, забросить надо. А те, что продали, скоро сломаются – у Пансо, конечно, руки золотые, но без хорошего металла такой механизм сделать надёжным затруднительно. А где его взять? За микроскопом тоже спешить расхотелось. Приключения себе на голову. Успеется ещё с экзистенциальным разобраться. Нам, по большому счёту, вот прямо сейчас не так важно, есть у Петра в этом мире зашифрованная самость или нет. Что следует выяснить в ближайшее время, так это как устроена денежная система, её история. Какие бывают ценные бумаги. Может, нам свои голограммы правильней будет не продавать, а основывать на их базе какие-то предприятия. Структуру национальной власти нужно знать. Международные отношения. Понять, к кому подбивать клинья в столице и как. Открытых библиотек здесь нет, это мы уже выяснили. Как попасть в библиотеку? Стать библиотекарем. А как им стать? Получить рекомендательные письма с обоснованием. А как их получить? Только подделать. А как подделать? Выяснить, кто может быть «автором», а также что следует написать, на что сослаться. А как это выяснить? Подсмотреть старые рабочие документы. А как их подсмотреть? Забраться в кабинет к настоятелю. А как? Прокинуть канат в окно и зайти по нему. И чего для этого не хватает? Инструментов для изготовления отмычек для оконных замков или съёма с петель и кошек для канатов. Где их сделать? В слесарной мастерской. Как туда попасть? Втереться в доверие и устроиться на работу. Вернее, наоборот: устроиться на работу, а потом втереться в доверие. «План, в целом, готов» — киваем мы с доном Пасхалем друг другу.

— Может, попросишь Вепря, Восток? — суммируем мы.

— Без загвоздок. Завтра свершу.

* * *

В третью часть дня мы, я и Берхин, гуляем с гигантским псом. Стихлисту придётся подождать моего визита. Комореби – свет сквозь листья; чудо как хороши клёны. Толстые, в два-три обхвата, но милые и уютные, не то, что нечеловеческой мощи гигантские секвойи внизу под холмом. «Пёсик такой гигиль, такой милый, — воркует Берхин, — может, я прокачусь?». Я с полу-улыбкой отрицательно кручу головой, опасно де. Движенья его – не собачьи. Для описания перемещения обычной собаки более всего подходят ‘направительный’ и ‘исходительный’ пространственные падежи. Это даёт контекст не точного, подразумеваемого направленного движения: от или из, но без означения действительной отправной точки. «С востока». «От реки». «Прочь». Такова природа нормальных собак. Наш же пёс – это хозяин падежа ‘местного’. Это «у», «в», «на», «около», причём не он около чего-то, а все иные вещи воспринимаются как его ситуативные спутники. Солидная мощь без суеты. Я объясняю девушке физическую природу этого дива:

— Удвой рост в холке, сила вырастет вчетверо, но тяжесть – увосьмерится. Разный размер – разный мир. Рост одномерен. Сечение мышцы двумерно. Масса трёхмерна.

— А что четырёхмерно? — спрашивает Берхин.

— Свобода воли.

— ?

— Путь, дорога – это линия. Длинная линия с незначительной толщиной и малой шириной. Одно измерение. Поверхность мира, где дороги лежат, существует в двух измерениях. Каждая дорога делит весь мир на две части. Чтобы попасть из одной в другую нужен мостик над дорогой. Живущий в мире четырёх измерений ходит по трёхмерной поверхности, подобно тому, как мы топчем двумерие. Для него четвертая ось – это направление тяжести. Вверх – это туда, куда попасть можно только лишь с трудом, через неизбежную работу. Но дорога и там осталась бы тонкой линией. Ибо зачем делать дорогу полем? Поэтому каждую дорогу в доступном для ходьбы трехмерном мире можно просто обойти вокруг, без мостика. То же касается и реки!

— Какая-то непрактичная абстракция.

— Практичная. Если правильно делать её проекции в наш мир. Обычно учёные берут 3-плоскость и ей разрезают 4-пространство. Смотрят, что попало на эту псевдо-плоскость. Это подобно визуализации нашего обычного мира 2-плоскостью, но не так, как мы видим, не плоской картинкой на дне глазного яблока, а как будто ножом по кочану капусты. То есть, видеть только то, чего коснулся нож, но не видеть ни слева, ни справа от разреза. Истинное же зрение – это смотреть как бы сверху, притом на всё сразу. 4-существа должны видеть 3-картинку из полупрозрачных комочков. Умение вращать в воображении 4-объект, чтобы получались разные 3-проекции, тени, которые ты видишь структурно, насквозь, позволяет укладывать океаны смыслов всего лишь в одну фигуру.

— Зачем?

— Например, чтобы язык ста восьми иконок стал полным, не утратив свойства своей свободы. Плоские же иконки делят мир надвое. И нет никаких мостов. «Безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся», «возмить!» – так примерно велит любая фраза на плоском крючкотворском, не прав ли я?

* * *

Прошли дни и дни. Четвёртый планар как идея в письменности выдержал первые тесты. В обители живёт несколько хилиад людей. Может быть даже полсотни сотен. Несколько десятков человек обсуждали между собой концепцию уже семерицу спустя. Это успех, я считаю.

Д-р Стихлист выздоравливает, но очень медленно, превозмогая осложнения. Пожилой человек. В сознании он был уже на вторую семерицу, мог говорить, но мы до сих пор стараемся не обсуждать с ним подолгу ничего существенного.

В «столярку» нас взяли. Плата теперь формально маэстро, а я – вновь магистр. Это я удачно смог время развернуть. План с поддельными рекомендательными письмами за три семерицы привели в исполнение. Мне стыдно это вспоминать. Были множественные накладки и осечки. Ну а главное – подлость, проникновение со взломом, воровство документов и подлог. Воспоминаний много, вспомнить нечего.

Я теперь работаю библиотекарем. Пасхаль бекетчиком. Плата слесарем. На работе она в моей маске, в том числе, чтобы снизить шанс происшествий. Нарушений дисциплины со стороны сослуживцев мужского пола, так скажем. Впрочем, к нам не было проявленного интереса с самого начала пребывания здесь.

Уже дней десять я денно и нощно жгу ресницы. Читаю всё, что попадается. Всё, до чего позволяет дотянуться служебный доступ. Четыре пятых литературы так или иначе касается идеологии Обители. Ничего, на мой взгляд, интересного. Единое, дескать, составляет начальную, первую ипостась и субстанцию бытия. Второе – некий абстрактный ум. Я не понял, что имеется в виду. Третье – духовное бытие. Тоже без инструкций к применению. Скорее всего, всё это просто оболочка для землевладения. Много зауми насчёт деградации, абсолютно духовного первоединства, «небытия». Зачем конкретно пантеики отрицают существование Создателя я, по факту знакомства с локальной литературой Обители, не понял.

Я даже попытался прощупать смыслы, цитируя кое-что Стиху, но тот лишь рассказал мне свой последний сон: «Зашел во временный военный морг и осмотрел тело, которое было опознано как его собственное. “Нет, — сказал я, — это не я”, — и снова вышел». Нет, доктор вполне в своём уме. Например, что касается наших догадок об «остановке времени» Петром, он сказал, что «весьма правдоподобно и даже вероятно». А вот о юридических, процессуальных механизмах, купирующих поползновения к инновациям, сказал, что вздор. Сказал, что только сам язык на такое способен, и надо изучать механизмы глубинно общественные. Никакая «стража против прогресса» не протянет и поколения, так он считает. Язык надо изучать плотно, говорит. Мало того, что в условиях без нитей лжизни это совсем иного рода субстанция, так еще и общество иное. Псевдо-колгуны имеют иную, неизвестную нам природу. Он спросил, не встретил я в какой-нибудь книге указание на прямое религиозное запугивание. Наказание индивидууму или роду за что-то такое, что можно посчитать тягой к прогрессу. Неуважение традиций или что-то в этом роде. Нет, говорю, ничего такого не видел. С другой стороны, есть отсылки к древним людским мифам. Там есть и про кары божьи, и про зарвавшихся в своей гордыне шибко умных людей. Нет, говорит, это тексты женско-гороскопные. Резиновые фразы, которые натягиваются на почти любые события.

Из интересного я обнаружил, что длина цилиндра, видимо, на порядок или более превосходит диаметр. В обе стороны – «бесконечный» океан. Никаких стенок или хотя бы пелены облаков, пытающейся их скрыть. Экспедиции были; никто не вернулся. На сегодня интерес в обществе к этой теме околонулевой. Знайк сказал, что такой разницы в размерах действительно достаточно, чтобы создать иллюзию «бесконечного океана».

//[Жеушо и д-р Стихлист] Допустим, длина превосходит диаметр в десять раз и более. Допустим, путешествия осуществляются на судах из дерева. Допустим, имеет место «нужная» Паулю и его другу Фавонию роза ветров. Что тогда? С голоду помрёшь тогда, с гарантией! В физическо-климатическом смысле, сделать Цилиндр таким длинным – тоже ход осмысленный. При условии, конечно, что имеется строительный материал в избытке. Дело в том, что как только остров с горой становятся в системе фактором малым, по сравнению с огромной поверхностью воды, просчёт конвекции в цилиндре с почти гладкой внутренней поверхностью возможен без вычислителей, на аналоговых лишь реле. Это вписывается в гипотезу о живом Земляриуме, который функционирует сам по себе. Как организм, а не как исполнитель алгоритма. В мифической литературе есть «свидетельства», что сигара станции длинна безмерно и имеет снаружи крайне неровную поверхность «камня облглого».//

В социально-политическом корпусе данных не нашлось почти ничего о зарубежье или международной политике. Людей Обители это не интересует. Упоминаний о войнах нет. Мало интереса к иным странам и среди цитат. Даже политики редко на эту тему высказываются. А когда высказываются, то только в контексте торговли. О коммерции полно брошюр. Пошлины, протекционизм, политика относительно порто-франко и тому подобное. Я смог выделить главный смысловой акцент пропаганды, ориентированный на местных, маристейских жителей: людей убеждают, что в истории следует выделять периоды, когда быстро разбогатеть не получится, как не старайся. Остается только принять свою судьбу. Лежать плашмя, не надрываться.

Я обозначил и запротоколировал для себя небезынтересные свойства общества. Мое внимание привлекли институты рабства и дуэли, а также пришитого к ним обычая к подстрекательству.

//[дознаватель Жеушо] Рабство рассматривается как часть семейных, родовых отношений. Рабство есть только внутри родов, «Больших семей». Это институт для тех, кто готов, не напрягаясь, работать за кров и стол. Тесно связано с вопросом собственности, поэтому этически оправданно. Раб может перестать быть рабом. У раба нет ничего: ни прав, ни собственности. Зато от него ничего и не требуется. Отношения господина и раба являются элементом семьи, а не государства. Дуэли в значительной степени заменяют институт стражи. Но не сыска! Оскорбление или претензия – проблема рода, а не индивидуума. На дуэль род может выставить кого угодно из рода. Все в роду обязаны иметь одну фамилию. Однофамильцев нет, даже в других странах. Наказывается казнью, причём рандомного однофамильца…//

Удобно, вспомнил я в этой связи Бозейдо.

//…Отсюда потенциальное желание и присоединиться к роду, и наоборот. В зависимости от ситуации и личных предпочтений. Цветёт связанная с этим культура стохастического терроризма, подстрекательства, когда влиятельное лицо произносит сакраментальную фразу: “Неужели никто не избавит меня от этого докучливого господина?”. Естественно, под этой личиной обильно питается кровью и золотом наёмничество.//

Из удивительного и не вполне понятного: культура «Специального издания», то есть спец-идиции. Сократилось со временем до «и-ди». Сказалось ли физиологическое расслоение по комфортным высотам над уровням моря или какие-то иные механизмы, но в Земляриуме сильно ослаб стадный инстинкт. Массовой культуры, жгучего желания присоединения, как мы знаем эти феномены на примере обществ людей на Земле и индивидов в нашем мире, нет. Почти нет. Нет одной или нескольких доминирующих религий. Их столько, сколько есть монастырей, обителей, братств и тому подобных учреждений. То же касается и иных увлечений, а также моды. Кому-то нравится воротник-отцеубийца, кто-то ходит в горгере. Собственно, именно поэтому к нам отнеслись столь толерантно, с нужным нам в моменте пренебрежением. Мало ли на свете чудаков. У этих псы вместо лошадей, катки вместо колёс. Молчат все четверо. Пишут. Ну и что? И не такое бывает. Полным-полно субкультур, которые поддерживаются как частные религии – своего рода общественное призвание такое: перенос своей идеи в посмертие, а не чьей-то. Полным-полно непонятных лексем в литературе, которые обозначают субкультуры. Но при этом до абсурда не доходит. Очень мало кто, в абсолютном исчислении, готов взять на себя роль автора идеи. Один из многих хилиад. Также нет эффекта флюгера. Флюгер, как известно, показывает не куда дует ветер, а наоборот: желающих действовать непременно наперекор чему-то в значительных количествах нет.

У меня сложилось впечатление, что жизнеспособность уклада поддерживается, в частности, механизмом и-ди. Механизмом в прямом смысле – механическом. И-ди как народный термин – это не институция, а аппараты, «обменяшки» смыслов.

//[дознаватель Жеушо, личный меморандум] И-ди. Люди в Цере носят специальные кулоны или браслеты. Кто побрутальнее – такую штуку, которая крепится на плечо. Её закидывают за спину. Вне зависимости от вида корпуса, на ней – шестнадцать иконок, квадратом четыре на четыре. На каждой позиции можно выставить одну из ста восьми иконок. Тех самых ста восьми. И-ди первично или иконкопись – вопрос, требующий изучения. Есть свидетельства, что древние и-ди работали по принципу никтографии, а текущие символы – результат множественных мутаций каких-то старых начертаний. Возможно, что-то было до иконкописи, и это что-то тоже использовали крючкотворы. «Штампанув» с нужным усилием чужой и-ди, ты забираешь у него набор иконок. Получаешь вирус смысла. Отдаёшь при этом свои. Можно обнулить или выставить свои иконки. Все иконки изначально распознавались как понятные изображения. Языком они в совокупности не были. Знаки в знакомой нам по берестяным табличкам иконкописи являются либо сильно мутировавшими картинками, либо развитием символов никтографии. Видимо, подразумеваемые связующие конструкции в предложении были придуманы позже.//

Исторически, и-ди позволяли привлекать сторонников в свои ряды, но только из тех, с кем ты контекстуально связан через место и время. Иначе как бы вы пересеклись? Для и-ди-штамповки, насколько я понял, потребно друг другу сначала «примелькаться» – таков культурный код, не механическое условие. Некоторые субкультуры не приветствуют и-ди, по крайней мере на своих территориях. В том числе, в этой Обители. Именно поэтому у бекетчиков подшиты кустарные вкладыши для пергаментных полосок. Сила привычки! Нельзя кулон – пусть пыль дорожную подметает заменитель.   

Итак, анализируя новые сведения об и-ди, я прихожу к окончательному выводу, что лучшей основы для решения проблемы доставки доклада мне искать смысла нет. Это не решение, но, определённо, ключ к решению.

//[дознаватель Жеушо, личный меморандум] Запустить и-ди с сообщением на иконкописи, а затем, пользуясь принципом параллакса, с некоей временной и пространственной дистанции, включить арретир. Перефразируя: выслать служебные и-ди из другого места с отсрочкой, чтобы получить основу исчисления для расшифровки финального сообщения.//

Финальные правила «игры под названием жизнь» я надеюсь составить с помощью господ Краснокаменских. Остаётся поработать с краевыми условиями и оценкой погрешности. Я отсылаю свои соображения статс-лиценсиатам.

Что касается политического устройства государства, то оно хорошо описывается меткой фразой одного из Предков: «королями становятся в результате всеобщей галлюцинации». Государство воспринимается скорее не как политическая организация общества, а как продукт естественного развития и одновременно высшей формой общения. Политики, судя по литературе, не забывают учитывать, что люди обладают прежде всего пороками, а уж после того – добродетелями. Присущий человеку эгоизм, попечение о семье, забота прежде о своём, нежели общем, считаются объективной реальностью государственного бытия. Первостепенная задача права – охрана собственности каждого человека. Жизнь и тем более честь – забота личная. Отсюда – упомянутый институт «рабства». К очень состоятельным и нищим отношение подозрительное. Умеренность и середина считаются наилучшим во всём. По крайней мере, в букве закона. Воспринимаемая правильность общественного строя не зависит от количества правящих. Имеет место смешанная форма правления государством, возникающая из сочетания изначально принципиально неправильных форм. Политическая риторика не ценится.

Ничего по поводу денежной системы в библиотеке найти не удалось.

* * *

Знайк сказал, что в местной политике нет ничего нового – смесь подхода, доминировавшего хилиады лет в крупной восточной стране Предков, и идей одного из известнейших мыслителей другой цивилизации на западе. С тремя существенными отличиями: культура проверки эффективности нововведений, наличие в обществе веры в подтвержденное (!) посмертие, а также «культура субаренды земли». Феодал считается первичным арендатором. Кто владелец – в литературе не прописано. Нам понадобится на этот счёт юридическая экспертиза.

А вот концепция и-ди привела его в восторг: «локальные сетевые связи, мимикрирующие под природный способ распространения волн, в отличие от идеи всеобщего сетевого излучателя у Предков, которая и свела их в могилу».

Вепрь тем временем передал мне письмо от библиотекаря из дома Ордена, где тот рассыпается в комплиментах, будучи весьма польщён пообщаться с представителем рода, имеющего такие знакомства. Что касается моего запроса, то он имеет сообщить следующее:

//[библиотекарь дома Ордена в Фольмельфтейне] Персонаж, которого можно соотнести с архетипом сиг Маитафитта, проходит через пласты истории. Абсолютная хронология не ясна, но самые ранние упоминания говорят о точке во времени в сто двадцать восемь сотен лет назад, правда неизвестно, по отношению к какому моменту. Сиг Маитафитта – когда-то крупный военачальник или дерзкий и удачливый член отряда специального назначения. Имел множество наград. Военное подразделение имело отношению к «Небу и Солнцу» – так указывается в летописях. Видимо, имеются в виду десантные части, базирующиеся на каком-то мифическом или же реальном, но забытом воздушном транспорте. Скорее всего, имел отношение к личной охране крупнейших феодалов. Убил собственного брата, причём изощрённым образом, заставив сойти с ума от клаустрофобии. Во время совершения убийства применял обман. Был такой случай: сиг отобрал силой у сына этого самого убитого брата ценный и редкий прибор для визуального наблюдения. Описание прибора утеряно, его назначение неизвестно. Есть разрозненные сведения, что прибор служил королю для скрытого наблюдения за подданными и был в момент грабежа вживлён в череп сына убитого брата. Аппарат имел собственное имя: Хаджет или Аджет. Контур имел треугольный. Вокруг него – сорок восемь лучей-ресничек (вытянутых пузырьков). Прибор многократно всплывал в разнообразных историях, связанных с сильными мира сего, на протяжении многих хилиадолетий. Сиг Маитафитта имело неопределённый пол. Скорее всего, существовало несколько личностей, которые носили это имя или же присваивали его. Многие гетерогенные версии сиг Маитафитта смогли войти в историю, из чего следует, что не так уж важно, самозванцами были те личности или нет. Что характерно, выдавали себя эти личности аналогичными преступлениями. В одном из эпизодов сиг путешествует с однополчанином, и они находят в чистом поле гроб. «Ты ложись;ка во гроб да померяйся, Тебе ладен ли да тот дубовый гроб» — предлагается одному из путников другим. После того, как один, по неизвестной причине, ложится в гроб, открыть его не удаётся никакими усилиями. В легенде указывается, что «обручи становятся железными, и стягивают гроб намертво». Неясно при этом, кто именно погиб. Однако указывается, что сила умершего перешла выжившему, причём добровольно со стороны силу отдавшего. Характерно, что в нескольких военных походах сиг Маитафитта возвращался живым одним из всего подразделения. Имел дурную славу «заводящего в тупики». Был ленив, «кормил завтраками». «Завтра, завтра» — любимая присказка. С другой стороны, в глазах начальства всегда выглядел идеально, был образцовым «ходящим по струнке».//

Понемногу каждый день, но мы продолжаем обсуждать с доктором, что важно для настоятеля, какова структура управления Обителью, кто входит в близкий круг, в чём смысл идеологии «природы необъятного сна». Мы раздумываем, что в поддержку этой идеологии можно написать от имени некоего автора, чтобы подделанный документ позволил нам получить у настоятеля рекомендательные письма и наладить связи в столице. Мы пока не ощущаем, что нас тут заперли. Хотя получается, что так: наверняка, если вновь отправимся в путь, то подвергнемся нападению. Второго ранения Стихлист не переживёт. Ехать без него? Попытаться понять, можно ли использовать власть безликого? Никакой информации по поводу этого института мне встретить не пришлось. Подсидеть кого-то? Спровоцировать? Ждать, пока ревность сама приготовит себе соперников? Искать выходы на коллекционера, кому можно предложить голограммы? Найти человека, сведущего в нумизматике? Вопросов – океан. В котором плавает Медун. С необъявленными планами.

* * *

Как-то раз, когда Гадешо уже вернулся домой, Пансо буднично доложила, что смогла попасть в люсидный сон и детально поговорить с Хамазан. Оказалось, что по мнению Хамазан, это именно она привлекла Акробата.

— В каком смысле привлекла? — спрашиваю. — Он на них охотился что ли? Или они на него?

— Хамазан сказала, что она практиковала молитвы на языке доктора Знайка.

— Кому? Зачем? Почему?

— Своему какому-то обычному богу. Тому, которому молилась с детства. Язык предельной честности. Поэтому.

— Не вижу связи, — признался я.

— Хамазан считает, что во всей встрече не было ничего ни для кого интересного. Ей кажется, что Акробат вынюхал её во всём бесконечном эфире потому, что она этот эфир смущала молитвами на столь необычном языке.

— Упорные, видимо, молитвы?

— Не без этого.

— Учтём, маэстро, — сказал я.

<>

Глава лето7. К группе дознания присоединяется пятый член

Мы с Платой только что вернулись от лекаря. Это я предложил накануне заглянуть к нему с самого утра: вдруг он знает, как можно попасть вдвоём в один люсидный сон. Если это вообще мыслимо. Лекарь сказал, что не знает, но передал нам контакт в одном модном и богатом месте на озере – там могут знать. Публика там изощрённая. Что ж, будет шанс – заедем. Я разоблачился от лёгкого доспеха, который теперь всегда ношу под легким же плащом. Сидим, точнее полулежим в креслах.

* * *

Пришла... Скорее, прилетела Берхин и, не откладывая, сыграла нам свою песню. Спела, аккомпанировала на лютне. У меня гусиная кожа крупными пятнами бегала по всей поверхности тела. Что-то творилось и немного над кожей. Это уже после музыки. А во время исполнения я тела вообще не чувствовал. Искренне считал себя намного более хорошим, умным и возвышенным человеком, чем я есть. Коллеги тоже равнодушными не остались, вижу ясно. Плата комментирует:

— Зажигает свет, разгоняет тени.

— Огэ, — адепт: — Да, не тёмно, но тайно!

— Не эта ли мелодия зашита в один из проволочных контуров вашей шарманки? — спрашивает Гадешо-Знайк.

— Да. Моя музыка. — Берхин отвечает ему;, а смотрит на меня. Она знает, как она прекрасна. Знания этого не скрывает. Верхний порожек грифа её инструмента гипнотирующе покачивается.

— Вы по закону должны использовать при механическом воспроизведении свои лишь композиции? — продолжает спрашивать д-р Знайк.

— Отнюдь. — Берхин пожала плечами жестом, присущим лишь хорошеньким девушкам. — Шарманка – не музыка. Вероломство. Разбазаривание образа в розницу. Но! У сходства мелодии из шарманки с истинным исполнением есть «хозяин». Не у мелодии есть хозяин, хотя и это тоже. У сходства! Подобия оригинала могут размножаться как грибы, спорами. Серии подобий не подвластны никакои; иерархии.

— Но делая вариации вынужденно, вы каждый раз расстаётесь со всё новыми порциями своей души, не так ли? — допытывается доктор Знайк Стихлист.

— Ага. Поэтому нельзя самой часто играть свою музыку, — говорит девушка. Она мягко похлопывает ладонью по розетке резонаторного отверстия. Декор у той диковинный. Части окружностей, сегменты кругов, многообразие размеров, линии связи, отсутствие симметрии – этак делаются надписи, не украшения.

— Я вас... немного... понимаю, — произносит маэстро Плата, — Музыка – это такой тип мышления, которыи; способен отказаться от доминирующеи; роли. Открыться навстречу... вещам, явлениям, личностям. Позволить им говорить от своего имени. В отличие от схематизирующеи; деятельности рассудка. Таи;ныи; дар.

Берхин:

 — Да. А исполнение друзьям открывает новый аспект. Я вам показываю то, что не видел никто. Я вывожу на первыи; план «неслышимость». Даю осязаемый эквивалент. Но это такое особое осязание, которое позволяет кончикам ваших пальцев трогать себя внутри вашего тела. В таком исполнении, лишь друзьям, следует отказываться от абстрактнои; песни об абстрактном чём-то. Чьём-то. Предмет этих чувств должен быть реален. Только тогда явленное несуществующее сможет одолжить у существующего его форму.

Моя мысль: если кто-то подослал её к нам, чтобы втереться в доверие, у него получилось. Она будет с нами. Со мной, так уж точно. Мы ей доверяем; пока я могу говорить за группу. Конечно, Берхин опасна. Но хищный колковый блок её лютни смотрит ей за спину, где могут быть только наши враги, пока я и Берхин смотрим друг другу в лицо.

* * *

Д-р Знайк Стихлист ловит меня на выходе из трапезной в Главном здании песнопений. Я пытаюсь проследовать на своё рабочее место, в библиотеку. Пытался.

— Нам нужно, чтобы кто-то из нас получил статус подтвердьждателя, — Стих полон сил. Денег-то совсем почти не осталось. Ещё и долг лекарю.

Я соврал ему в своё время про сделку в полу-подвале. Вернее, недосказал.

— Опасаюсь задать вопрос, доктор, — говорю я. Из суеверия, дабы надёжно похоронить лютое отчаяние, испытанное в минуты ранения, мы перешли после того, как Штиг пришёл в себя, на вы, — но готов внимать.

— Все сделки в нашем мире висели на нитях лжизни. Среди людей – и там, на Земле, и здесь, в Земляриуме – формальные соглашения находят точку взаимовыгодности и удерживаются в ней вплоть до завершения сотрудничества. Но несравненно более трудным способом, чем у нас дома.

— Что в этом сложного на Земле? — спрашиваю. — Есть спрос, есть предложение. Если пересекаются интересы, договариваешься об условиях, приглашаешь юриста, тот скрепляет сделку.

— Полноте! «Пришиваешь крылья, летишь». Сложнее, чем видится. Спрос – это кривая, график. Чем ниже цена, тем больше желающих купить. Как опавшая ветка дерева, упирающаяся в почву. Возле ствола – минимальная цена, много желающих. Точка касания земли – максимальная цена, дураков нет. Предложение – это тоже график. Растущая ниже по стволу ветка того же дерева, но бодро торчащая вверх. Представили?

— Правильно. Где-то ветки пересекаются, — поддакиваю я.

— Не непременно; они могут в разные стороны торчать. То, что ветки представляют бесконечно тонкими линиями, есть упрощение, граничащее с самообманом. То, что эти кривые рисуют в одной вертикальной плоскости, и вовсе ложь. В лучшем случае, графики лежат на разных планах, но параллельно и недалеко друг от друга. Тогда «ветки», если они имеют толщину, могут коснуться. В месте касания – справедливая цена. Можно представлять не ветки, а, скажем, пылевые облачка. Какие-то конкретные пылинки столкнутся, что-то заискрит, взаимный интерес пробудится, сделки свершатся.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Как это должно изменить картину мира? Мою, например. Пока я при своих.

— Размытость «графиков» есть следствие разницы в воспринимаемой истине. Все обо всём врут, поэтому «графики» размываются. С другой стороны, лишь это сделало возможным их соприкосновение! Спрос и предложение не нашли бы друг друга без лжи. Если бы всё было честно и открыто, то нельзя было бы найти двух желающих на одну сделку. Каждый считал бы – и справедливо – предлагаемые ему условия хуже тех, которые можно получить.

— И что же делать? — спрашиваю. Терпение на исходе. Мне душновато в моих доспехах. Дистанция от трапезной до библиотеки – всего ничего. Но вокруг много удобных крыш и чердаков для стрелков. Срочно нужны деньги, чтобы сменить обстановку и снизить давление. Сложновато постоянно ожидать нападения.

— Взять оба графика, положить боком на что-то твердое, а потом прижать! Тогда можно снижать степень взаимного обмана хоть до нуля. Затем и нужен подтвердьждатель. Он выбирает твердь. От ждёт. Он опрокидывает, в нужный момент. Он подтвердьждает.

— А, — говорю. — Я не буду. Пусть Берхин подряжается. Пробует, точнее.

На том и порешили.

* * *
 
В последний час пред рассветом, в отступившей уже темноте, едем с Берхин в большой тентованной кибитке на подработку в поля под холмом. Подошла пора окучивать земляные яблоки. На сю пору у пахарей не хватает рабочих рук. Платят подневно, неплохо. С нами в повозке ещё четыре человека. Инсомнии у меня не бывает, поэтому только такие редкие обстоятельства предоставляют возможность подышать лучшим воздухом дня и ночи. Всякий раз задумываюсь, а не стоит ли каждый день отходить ко сну и вставать так рано, чтобы здороваться с природой по-настоящему. Но нет: вечера упорно засасывают.

На мне старые башмаки, видавшие виды гачи да серая рубаха. Берхин тоже в рабочей одежде, но выглядит не хуже обычного. Работа средней тяжести. Идём по рядам с тяпками, подгребаем землю поближе к кустам. Ходим бустрофедоном. Туда-сюда. Я с одной стороны рядка, Берхин – с другой. Я иду вторым номером, чтобы темп был комфортным для девушки. Бригадир не злобствует. Насекомые докучают, но дело терпимое. Земля пахнет добром.

На обед накрывают под длинным пологом возле ждущей своего часа конной молотилки, работающей на соседнем поле. Лошади не распряжены. Им задали корм. Из яств – собственно варёные земляные яблоки, свежий горох и копчёное сало с хлебом. Запиваем коровьим молоком. После еды молотилка завладевает моим вниманием – в нашем мире таких не было. Устройство сложное. Восьми-планочный бильный барабан, деки, регулируемые тремя винтами, клавишный соломотряс на двух коленчатых валах. Двухскатные столы, мякинное решето, веялки с вентилятором, ковшовый элеватор для подачи зерна в шасталку. Шасталки – в виде барабанчика с решетчатым кожухом для перетирания зерна, отбивания уса и оболочки. Все механизмы – в добротном досчатом корпусе. Я рассматриваю механизмы, забравшись внутрь. Берхин со мной. И пахари, и попутчики-однодневки разбрелись по тенистым уголкам прикорнуть полчаса перед второй сменой.

Внутрь механизма забираются трое мужиков. Развинтила меня человеческая жизнь: то, что дело полная дрянь, я понимаю, когда уже совсем поздно. Мои руки прикованы какой-то хитрой сцепкой к тяжелому механизму молотилки. Берхин держат два бугая. Один слева, другой справа. Они к ней слишком близко. Преступно близко. У неё и кляп во рту уже. Снаружи какой-то шум, но моего внимания на это уже не хватает. Я сегодня без сапог! Да и руки скованы. Откуда такая ловкость у злодеев. Я чую, что моя участь заранее предрешена, и не убивают меня лишь потому, что мужики хотят позабавиться с Берхин, а убив меня у неё на глазах, они испортят ей кондицию, а себе – веселье. В моей голове – тот момент, когда пёс указывает на возможность и необходимость впрыснуть раненому Гадешо лекарство. В этом моменте я издаю свист, особый свист, и лошади медленно трогают в пахотный ряд. Мужичье изрыгает брань. Шестерёнчатое колесо медленно поворачивается, утаскивая меня за собой. Я вижу весь механизм прозрачным, будто бы четырёхмерное существо подсматривает в наш трехмерный мир. Я вижу вещи в обратном течении времени. Начинается всё с нужного мне события, когда сорвавшийся ковш элеватора бьёт по мясу сцепившей мне руки падлы. Я раскручиваю события назад и подмечаю, когда именно мне нужно пнуть, чтобы подгнивший зубец выпал, и механизм пошёл вразнос. Как однако противно жить в пятящемся времени. Надеюсь, задом наперёд ходит моё второе я, а не я. Мне такая горная болезнь не нужна. Берхин стонет. Нет, не стонет – приглушённо воет. Бешенство мотает её из стороны в сторону. Щёлкъ. Сцепка с моих рук срублена краем уходящего в паз механизма. Мне ужасно тесно, я клаустрофобически изворачиваюсь, добиваю бугая, оглушённого упавшим ковшом. Я впечатываю его череп между зубьями колеса и убеждаюсь, что ему раздрабливает все до единой двадцать девять костей. Я не человек. Не совсем человек. Я с холодным сердцем откусываю второму мужику щеку. Выплевываю и иду за добавкой. Еще целый и этот, покоцанный, – оба бугая кое-как вываливаются из молотилки. Бегут. За ними – ещё два их подельника. Людям свойственнен страх. На одном из ассасинов мелькнул под подолом балахона сабатон – опасались заранее, сильно опасались. Вижу трупы пахарей. Взять тяпку? Да нет... я могу идти и так. Я шагаю по новому для себя миру с ощущением принадлежности к нему. Ну что, вы таки позвали меня в гости, болезные. Я иду. Я, ****, иду.

* * *

Мы в поместье у наместника настоятеля. Случай вопиющий. Начальник стражи привёз нас сразу сюда, не тратя время на разбирательства в околотке. Нет, в отношении нас не будут, конечно, проводить дознание. Это наше дело, кто за нами охотится. Но не хорошо, что гибнут невинные люди. Слава мирозданию, что это не произошло на территории самой Обители.

Наместник занят разделкой свежезарезанной свиньи. Он не отвлекается. Он говорит, а сам продолжает поперечными движениями широкого ножа счищать копоть с толстой шкуры. Туша лежит взрезанным брюхом кверху. Потроха уже вынуты. С обоих боков подложены поленья, треугольной в сечении формы. Такие используют, чтобы телега не скатывалась. Пахнет паленой щетиной. Теплой кровью. Свинья лежит ровнёхонько на своём позвоночнике. Четыре ноги с отрубленными копытами нелепо и разнузданно торчат в стороны.

Мужчина отряхивает чёрное палево с ножа, вытирает лезвие ветошью, откладывает инструмент. Он вытирает руки, с обеих сторон, о кожаный фартук.

— Вам нужно уехать, — прикладывает он подушечку большого пальца правой руки к правой ноздре и резко выдыхает левой. Сопля летит в смесь земли, крови и воды. — Я распоряжусь, чтобы вас без проволочек и справедливо рассчитали в соответствующих ведомствах. С хозяйкой дома тоже переговорят, чтобы вам вернули за остаток селены. Завтра к обеду жду доклада с нижнего поста бекетчиков, что ваша кола пересекла кордон. Не смею вас больше задерживать.

— Мы хотим купить землю под Гнездом снетопыря, — ни с того, ни с сего отчеканивает Берхин. — И мы уедем. Дайте семерицу на оформление.

— Хорошо, — сплёвывает наместник. Тоже неожиданно для меня. — Зайдите к старшему викарию. Я распоряжусь. Будете дюже торговаться – просто выгоню. И подорожных не пропечатаю. 

* * *

После нападения следующие сутки мы не выходили из её каморки. Получается так, что я всё ей рассказал. А кто бы не рассказал? И язык нелгущий – не главное. Я, наверное, смог бы отолгаться. В своём нынешнем состоянии – смог бы. Выстроив, будучи в шоке, обратную последовательность событий внутри молотилки, я сам познакомил себя со вполне рабочим способом гнать обман валом. Я называю это парсером обратного просчёта реплики. Знаю фразу требуемую на финальной стадии разговора, можно выстроить, как должен идти разговор до этого. Пригодилась моя болезнь путать будущее с прошлым. Недуг, видимо, врождённый, так как именно такие симптомы проявлялись, когда я испытывал сложности с быстрой упаковкой нитей лжизни. Я их не в ту сторону сматывал, путая направление течения времени! Вот что значит лишить отрока внимания нормального наставника.

— Твоё второе я живёт с отступом по времени, — очень внятно говорит Берхин, когда я делюсь с ней самокопанием, — ты спутан с ним. И всё путаешь. Иногда, видишь, с пользой. Это свойственно всем людям, на самом деле. Только твой двойник дёрганый: то отстает, то забегает вперёд. Ненамного. Поэтому ты можешь видеть... нет, скорее лишь мерять вещи...

— Да-да, параллакс называется.

Мы рассуждаем о том, как я и я же, но с другим опытом, используют в качестве эталона разницу, дельту разброса в восприятии событий. Дистанция между я и я может быть миги. Берхин считает, что у кого-то это могут быть десятилетия. Это наиболее распространённый вариант «дара», бесполезный. В пелене длинных лет  люди перестают различать второе неотделимое я.

Сидим у меня в библиотеке, ждём Знайка. Доктор, по предварительной договорённости со мной, должен явиться. Я собираюсь, вернее – собирался, представить его начальству. Устроить на службу. Теперь идея, конечно, изжила себя. Не знаю, что ему сказать. Всё усложнилось чуть более, чем все мы готовы терпеть. Я опасаюсь, что сейчас мы начнём мучать друг друга недосказанностями. Я не знаю, что и на каких основаниях обещать Берхин. Она видит это в тенях на моём лице и говорит:

— Я сама.

Вздыхаю с облегчением.

— Сама разберусь со Знайком и со всеми.

Вздыхаю с удивлением.

Она спрашивает:

— Что вообще заставляет их двигаться? Твоих коллег. Тебя.

— Привычка, — отвечаю, — к процедурному давлению. И боязнь, что бунт может быть не столько наказуемым, сколько бессмысленным. Приобретения потенциальные не ясны. А вот на второй чаше весов – потеря смысла жизни, ни больше, ни меньше.

Пришёл доктор. Берхин здоровается, говорит ему, что в сложившихся обстоятельствах нужно, чтобы присутствовал ещё хотя бы Пасхаль. Так что нужно идти к нему на службу. Я понимаю, что Плату она видеть не хочет, но молчу. Лишь угрюмо киваю доктору. Доктор не придаёт большого значения тому, что именно Берхин улаживает дела. Или делает такой вид.

Мы идём по живописной тропинке, ниточкой спускающей нас с надменного высокого склона холма. Сторожку бекетчиков мы видим в течение всего пути. Это странное свойство мира: всегда видеть свою цель, если она впереди. Бывают туманы, конечно. Локальные преграды. Но общее вдохновение такое: увидел, пришёл, получил. Но сейчас я иду, внутреннее съёжившись. Я разболтал Берхин про нас всё.  И у меня вовсе нет уверенности, что это сойдёт мне с рук. Я боюсь разлада.

Пришли в сторожку к Пасхалю. Он работает на втором посту. На том, который на выезде, после дорожного знака. Со всех остальных сторон – обрыв, линии заграждения и мобильные дозорные посты. Тима поставили торговать лицом, вернее, мышцами «громилы», на основной въезд. Тот пост, которым воспользовались мы, когда впервые прибыли в Обитель, второстепенный. Основной поток, в ближайший порт, проходит здесь. Поток – это громко сказано. За день в Обитель обычно въезжают и выезжает не более десятка людей. Здания на постах схожие.

Я прекращаю попытки оттянуть время и отзываю адепта в тележный сарай. Авторитет Тима подрос. Над ним подтрунивают, но видно: его любят. Доброе чучело. Доброе-то доброе, но на соблазн игры с собутыльниками уже польстился, сверлю я взглядом не очень грациозно встающего из-за стола приятеля. Мало нам одного лудомана.

В тележной много запахов. Тим захватил с собой кое-какие казённые харчи. Скоро он в «громилу» не будет влезать, снова молча свечусь укоризной. Мы с Гадешо уставились на Берхин. Глядя на нас, Тимотеус тоже перевёл взгляд на её лицо. Она не заставила себя ждать:

— Г-же Медун... Ей во что бы то ни стало нужно... ей необходимо обязательно избежать, чтобы ваше убийство – то есть, покушение на Изваянных ликов – вошло в исторические анналы. Коли уж оно должно произойти на территории Маристеи, её страны. В будущем её. На территориях поселений такие преступления тщательно протоколируют. Огласки не избежать. Это было бы очень плохо политически. На века плохо. Нам нужно пулей пролетать промежутки между городами. Или пробираться ночами, пешком.

Мы, конечно, напряглись. Я принялся вычислять, покидали ли мы во время той тренировки территорию Обители.

— Она всегда думала, — продолжает девушка, — что худший с вашей точки зрения выбор дороги – это в Маристею, так как это «её страна». И оказалась не готова к тому, что вы здесь.

— А мы почему сюда приехали? — устало спрашивает Тим.

— «Всегда»? Что значит всегда? — спрашивает Штиг.

— Первое: человеческое разгильдяйство. Куда поехалось, туда и поехали. Скажете, не так было?

По поводу «всегда» Берхин пояснила, что Медун – ренегат, а предателей не любит никто, в том числе те, кто использует их услуги.

//[доброволец Берхин] Среди людей, на первых порах бунта рукотворного разума, должен был быть «включатель выключателей», прикладыватель лица, глаза и пальца к всевидящему оку стража людей, вводитель паролей-заклинаний. Дожидаться, когда будут готовы похожие на людей машины, было опасно. Неразумно, с точки зрения Петра-Пауля. За это время могло многое произойти, а фундаментальные вызовы для Петра оставались в силе. А ещё конкуренты. Медун, будучи большой начальницей по медицинской части, имела доступ к самым ранним экспериментам в области мозгоклюя. Берхин думает, из неё сделали транзитивное существо. Под её будущие ресурсы здесь могли выращивать принцессу, например. Петр поручал терраформирование каким-то суб-агентам. Полного контроля над доступом во внутреннее пространство Церы быть не могло. Кто-то из конкурирующего крыла, которое использовало Медун, мог сюда просочиться.//

Знайк:

— Соглашусь. Кто-то, хотя б один, просто обязан был просочиться, в угоду статистическому укладу. Нет сомнений, что влияние такого лазутчика могло быть сковано и изначально, а впоследствии определённо урезано. Но что-то или кто-то, вопреки специальным дезинфицирующим процедурам демиурга, сумели выжить. Вот к таким в компанию Медун и сиганула. По воде.

— Тут я могу пояснить, — подхватывает Берхин, — выгнали вы её, опираясь на свою суб-сенситивность, получая намёки от разума и под-разума. Не смогли вы собрать их воедино. Я знаю, что есть основа такого инстинкта. Есть такое... табу, что-ли. Расы...

— Ну нет! — заранее устав, все выдохнули.

— Ну да! — настаивает Берхин. — Всем очевидно, что они есть, но обсуждается с трудом. Рас дюжины три. Различия в людях значительные, но с первогляда не видные. Можно навостриться отличать, но никогда не в полной мере.

— Что это за расы, коль они такие... скрытые?

— Разный суб-запах. Разный малый, сверхслабый поток света от головы. Разного цвета. Можно увидеть только в кромешной тьме после пары часов привыкания к полному отсутствию визуальных образов. Самое заметное для людей – разные образы движения. Результат в походке или танце как бы тот же, но при этом построения потоков сигналов в мышцы разные, и это можно узреть, при определённом навыке. Я вот могу. Разное поведение мышц чела – это для самых внимательных. Этого я не могу.

— В языке, в применении языка, тоже, уверен, есть различия, — сказал Знайк, и Берхин кивнула.

Берхин продолжает:

— На Земле все расы... или почти все – это были симбиотики с собаками и овцами...

Она продолжила в том духе, что существует миф про приручение. На самом деле, наши сородичи, собаки и овцы вместе стали теми биологическими видами, которыми стали. Есть гипотеза ещё об одном, водном, животном, но надёжных данных не сохранилось. В Цере тоже все расы являются симбиотиками, однако зверей-партнёров много больше. Всех она назвать не может. Не все распознаваемы без демонстрации общения с человеком. Но когда это удаётся, разница видна огромная: зверь может вести себя как миленький папильон или как равнодушный волк. Раса – это близость конкретному виду симбиотиков.

— Псы? — доктор.

— Да. У иных – снетопыри, — воодушевляясь, говорит Берхин. — Как у адепта Пасхаля, например.

— Это кто, снетопырь?

— Пальцекрыл. Перепончатый летучий ящер. Ящер, но хороший.

— Как такая гадина может быть хорошей?

По непонятной мне причине Берхин вспылила:

— Многое отвратительное – хорошо. Смерть, например – это хорошо. Жизнь норма. Смерть своей судьбой – норма. Срок отмеренный для жизни – норма. Сдоровье – норма. А вот гибель, то есть смерть до рождения собственных детей – это плохо. Счастье – норма. Славность. Не-счастье – это то, куда человек ввергает сам себя...

— Погодите-погодите, — говорю, — это ведь третий Бозейдо мне процитировал документ, где раскрывалась гипотеза, что Пауль уже отстраивает армию активных фактотумов, протаскивая их через эволюцию сожительства и помещая в условия, где самости соревнуются в том, чтобы хотеть эти самости сохранить. Воля к жизни в условиях дефицита воли мира становится самым ценным типом энергии.

— Именно Бозейдо, — соглашается она. — То, что за белобрысым охотились сразу с двух сторон политического противостояния – это ложь, наверное. Либо второй Бозейдо-Хотц, или все они в связке, изначально искали какой-то тайный путь сюда. Через Жеушо. Девушки-подельницы из колы были кураторами, начальницами. Их молодые тела не соответствовали опыту и статусу. Я-то знаю. Их так и не тронули. Наблюдатели, искажающие наблюдаемое. И оть, третий Бозейдо, был вам подсунут. Глазами ворона видел, кроме тебя, первый Бозейдо. Сосед. Так что он знал, куда и когда падает бомба. Трактирщик из Форта – тоже их шпион.

— Почему именно мне? Почему вокруг меня такая карусель? — спрашиваю. — Они сами не могли выйти на Петра?

— Непонятно. Возможно, это как-то связано с твоим родом. Но это точно не случайно. Это тут полно случайностей. Я вам больше скажу, тут почти всё – либо случайность, либо криво пошедший в жизнь план, так что по итогу траектория его вполне случайна.

— Символ веры для бортов колы – это передатчик, — вдруг сказал Стих. — Надо проверить. Он засобирался в обратный путь.

— Слушайте, доктор, — вспоминаю я, — коренной конь – шпион и ваш родственник, вы мне сказали.

— Да нет, вздор, — отнекивается Гадешо. — В бреду ляпнул.

* * *

Дон Пасхаль вернулся к работе, а мы втроём, с остатками дармовых харчей, начали подъём по тропе на холм. Меня неприятно сверлила мысль, что Тим не сказал практически ни фразы. Просто накирялся? Берхин так упорно нас к нему тащила, а толк какой?

Берхин рассказала, что участок, который в народе называют Гнездом снетопыря, находится на краю владений Обители. У него отвратительная репутация, и если бы по закону можно было землю просто отторгнуть, это бы давно сделали. Природа дурной славы многогранна и, как выразилась Берхин, по большей части пуста: ослы с большой охотой предпочли бы солому золоту. Участок нужен, чтобы оформить религиозную организацию. Это позволит нам действовать в легальном поле. Вне организации мы не есть группа, а по отдельности в этом мире почти не живут. Не выживают.

Кола стоит на служебной площадке при слесарных мастерских – Плата воспользовалась служебным положением. С парой остановок для отдыха мы преодолеваем крутизну и вскоре достигаем мастерских. Мы осматриваем колу, ходим вокруг. Нету никаких символов веры! Ни заказанных Хотцем, ни лунниц. Внутри тоже нет. Мы сходимся на том, что их украли во время первого нападения. Не опечалившись, мы договаривается, что Плата сделает новые лунницы, с зеркальными поверхностями. И уберёт, наконец-то, гарцующего коня с кормы. Туда тоже лунницу повесим. Небольшую. Ровно по центру. Будет  красиво.

— В качестве лунопоклонников и зарегистрируемся, — говорю я. — Нет смысла что-то ещё придумывать. Будем, вроде как, искать пути к Луне. Чем не идеология.

— Да, два круга – символ преобразования инверсии, — Знайку тоже нравится. — На четырёх триадах. Четыре – два в квадрате. Символично. Да и Луну найти – не самая глупая затея. Экстерриториальность получим.

— Квадратная лига примерно по площади. Плато этого холма раза в четыре всего больше. Достаточно для форта и большой конторы для оформления бумаг. Только там холодно, наверное, — Берхин прагматична.

Я изложил Плате суть нашей беседы в тележной бекетчиков и сказал, что она, как и все, тоже подозреваемая на роль фасилитатора рода Бозейдо. Та лишь кисло улыбнулась и пошла отпроситься на час с работы, чтобы отправиться с нами в библиотеку. У неё, говорит, на душе и душно, и сыро. Я подумываю, не объявить ли уже о моём намерении передать роль лидера доктору, но Гадешо тогда придётся каким-то образом повысить до магистра. Откладываю.

Мы идем от мастерских, расположенных на краю плосковерхого высокого холма по направлению к библиотеке. То ли улица, то ли дорога. По сторонам и небольшие поля-наделы, и дома с приусадебными участками. Заборы в две горизонтальные планки. На заборе удобно сидеть, хотя он для этого не предназначен. Группа молодёжи, два парня, три девушки. Позы не исполнены религиозной скромности. Одежда не праздничная, в чём-то франтоватая. Один молодой человек что-то насвистывает, подпирая забор стоя. Другой сидит на нём петухом. В шляпах. Чёрные, элегантные шляпы. Я неравнодушен к шляпам. Мне нужна новая шляпа, в который раз вспоминаю я. Девицы скромнее. Но! У одной обе руки на лядвиях. У другой зазывающий взгляд исподлобья. Порок жив. Но он бьется в клетке. Как часто уменье молчать бывает вершиною мысли. Их женское молчание – не слабость, но сила. Не всё нужно проговаривать.

— Как они верят в то, во что больше никто в мире не верит? — я задаю вопрос в воздух. — Как выживают крохотные религиозные движения? Если вера континентальна или, тем более, всемирна, это не удивительно. Но так...

Доктор Стихлист:

— На Земле, Джей, воистину верили в заявленную догму только те, кто считал что истину видят лишь люди в их монастыре или деревне. С натяжкой: плюс окрестности. Сектанты. Религия, преисполненная верой, не может быть крупнее небольшого домена. Племя – вот размер для Веры. Большая континентальная церковь и секта соотносятся простым законом: если первое понятие шире второго по объёму, то оно же беднее по содержанию.

«Подавай Вам Вселенная, — кивают нам молодые люди, когда мы проходим мимо. — Хорошего дня». Воистину.

— И эти не обращают внимания на наши лики, — говорю.

— Не было сигнала, — обосновывает их поведение Стих. — Скажите им, назовитесь, и всё изменится. Мы не представляем, насколько сильно меняет сознание язык. Человеческие органы чувств и мозг – лишь необходимый минимум для выживания. Они не приспособлены для восприятия всей сложности окружающего мира. Мы компенсируем эти ограничения, в том числе за счёт языка. Здешняя речь – источник истины во много большей степени, чем на Земле и даже в нашем прежнем мире. Чтобы стать местными, нам нужно отвергнуть свою оригинальность – сделать аб с нашим оригеном. Мы этого не сделали, поэтому пока вне игры.

Берхин добавляет, что единого представления о личностях, кому принадлежат лица, высеченные в горах, нет. Кто-то считает их создателями мира, кто-то первыми людьми. Живого интереса к теме нет ввиду нулевой практической пользы. Что касается случаев, когда обычный человек имел схожие черты лица, то прецеденты самозванства хоть и случались, но скорее в комичной форме. Так, чтобы совпало, когда амбициозный человек с ресурсами одновременно с этим оказался долгожителем... Мало кто здесь доживает до возраста доктора... А чтобы человек вырос при этом достаточно вероломным, такого не было ни разу.

— Да уж, — сумрачно говорит Знайк, — засунуть нас сюда в телах стариков было иезуитством.

— Поэтому и стоит полагать, что тело г-жа Медун – лишь транзитивный подвижный порт, — предупреждает Берхин.

Берхин считает, что Медун, скорее всего, объявится пред нами скоро в новом обличье. Если не сможет нас убить. Стоит нам где-нибудь прописаться с нашими именами в прессе, что мы, видимо, и сделаем, она будет тут как тут. Дескать, я за вами не следила, просто прочла в газете. Незачем её бояться, считает Берхин. Надо вступать в диалог. Плохо подготовленное нападение тоже можно, а может быть и нужно, спровоцировать.

Плате же кажется правдоподобной мысль, что под Медун заранее готовили наследницу. В этом, считает Пансо, и была часть плана: нас как котят на мороз, а отя на подготовленную почву. Тело Медун ещё на Земле должно было быть насквозь проклёвано мозгоклюем. Плата бы поостереглась искала с ней встречи, не лезла бы на рожон. Не в нашем положении: с одним крылом, да и оно – на кривой спине. 

* * *

Все собираются в библиотеке. Я вслух читаю последние объявления из столицы. Берхин и доктор Знайк пытаются уловить что-нибудь нужное. "Казённый театр. Аукцион ковров отменяется. Утеряна расчётная книжка на получку наёмной платы. С прискорбием извещает о кончине члена правления... Утерян билет ломбарда. Содержатель номеров заявил страже о краже. Садоводство отпускает плодовые деревья наилучших заграничных сортов. Правление общества взаимного кредита честь имеет просить членов общества пожаловать... Правление промышленного общества просит акционеров общества пожаловать на чрезвычайное общее собрание..."

— Вот! Дайте-ка взглянуть, — доктор забирает у меня огромный газетный лист. Всматривается, замирает на полминуты, а затем излагает свой план.

— Обращаюсь прежде всего к Берхин, — указывает Знайк. — Нужна будет ваша оценка исполнимости, а точнее: рекомендации относительно оформления документов.

В подходе Знайка, в качестве ключевого краевого условия рассматривается то, что серьёзные, уголовные последствия грозят в этом мире лишь за нарушение закона против собственности. Именно в этой зыбкой материи мы и вынуждены действовать несколько авантюристически, поэтому меры безопасности прежде всего. В Маристее можно убить кого-нибудь, сослаться на задним числом составленный дуэльный лист, и это может сойти за оправдание при удачном стечении обстоятельств. При оформлении же деловых сделок придётся иметь дело с профессиональным подтвердьждателем. Ловчить придётся методами, которые здесь не в ходу. Но основа извечная: люди везде своё ценят дешево, желая чужого. Этим и воспользуемся.

//[д-р Знайк Стихлист, изложение дознавателя Жеушо] Так как в категории «деньги» мы пустые, денег у нас нет, а копить их у нас нет времени, мы с деньгами работать изначально отказываемся. Оперируем только активами, ценными бумагами, причём такими, которые не имеют в момент сделки денежной оценки. Пользуемся методом «накачки ценности по спирали». Начинаем с само-оформленных документов, которые делают следующий штеллюнгнаме: «я, сим упомянутый, вышедарованный протокол представляю ценность сам по себе, помимо этого – как символ совладения правами в обществе взаимного кредита и мануфактуры». На документе размещаем голограмму, герб, название. Герб и название выдуманные. Впрочем, такие материи всегда изначально кем-то выдуманы. Расходуем на подобные бумаги половину нашего актива голограмм. Приписку предприятиям даём в разных странах. Не в Маристее. Данные бумаги вводим в оборот по очереди. Сначала одну, предложив её кому-то на упомянутом в объявлении чрезвычайном собрании акционеров. Чрезвычайность спроста не бывает, поэтому надеемся на сговорчивость кого-либо из акционеров. Сделку по приобретению акций максимально де-конкретизируем: растягиваем по времени, отведённому на финальное оформление; даём широкий диапазон цены, при этом нижнюю планку ставим реалистичной. Главное – отсрочка платежа. В качестве залога даём наш штеллюнгнаме. Полученные настоящие акции комбинируем в пакет со следующим самодельным документом, получаем по той же схеме ещё реальных акций. Расширяем пакет. Покупаем за часть пакета землю, делим её на сто участков. Оформляем зонтичную религиозную организацию на этой земле. Даём права потенциальным владельцам «сотых» работать с филиалом Церкви Лунопоклонников «Лунниссу», причём с обширными правами отступления от стержневой идеологии. Продаём доли. Показываем работоспособность модели. Продаём весь церковный актив за деньги, причём с условием, что мы «способствуем» управлению и транзиту собственности в течение какого-то времени. За это время реструктуризируем права и участки, исходя из того, кто именно будет владеть какими участками. Затем от иного лица выкупаем те части Церкви, которые формируют умножение долгосрочной ценности, но не приносят немедленного дохода. Аналогично поступаем с другими пакетами акций, выкупая проблемные участки у существующих церквей и формируя «летучие», почти воображаемые суб-церкви.//

— Ну что, дорогая Берхин, — приглашает д-р Знайк Стихлист, — критикуйте.

— Схема жизнеспособная, — отвечает Берхин, — Разговаривать с подтвердьждателями следует одному человеку, магистру Жеушо. Во-первых, из-за его свойства смешивать прошлое с будущим. Он может честно подвирать. Сам себе. Кроме того, его особенность помогает просчитывать обратную рекурсию и врать уже всем, кроме себя. Во-вторых, это ограничит число членов группы, подверженных риску ареста. Поначалу мы, скорее всего, не попадёмся. Суммы вовлечены непонятные, небольшие. Затем на нас обратят внимание и магистра целенаправленно попытаются отправить в темницу. К тому времени нам необходимо накопить значительный политический капитал.

Я в этот момент понимаю, что момент удачный. Предлагаю передать свои права лидера, своё «финальное да/нет по группе» доктору, но оставляю финансовые привилегии. То есть делим на семь долей, я и Знайк берем по две. Обязанности казначея отходят Плате. Как хорошо, что я сложил с себя статус «маэстро». Как хорошо, что я снова магистр.

Дон Пасхаль ворчит, что у нас с Берхин «на семью» и так две доли, на что та, нимало не смутившись, говорит, что с радостью передаст половину своей доли в пользу Платы и Незны. Дон Пасхаль не унимается, дескать, как мы можем доверять мнению шарманщицы в таких материях, на что девушка показывает предусмотрительно сложенный за лиф платья столичный юридический диплом и поясняет, что она здесь в бегах от отца, вверх по реке, чтобы её молодость была молодостью. Нередкая, по её мнению, практика. И, как мы можем видеть, не прогадала. Кто еще из ее однокурсниц может похвастаться знакомством сразу с четырьмя изваянными королями.

— И ещё, — говорю я, — полагаю Стихлиста магистром. С определённой условной отсрочкой.

— Разве есть такое право у вас? — сомневается более одного человека.

— Имею право. Практика малоизученная, но я разобрался. Применимы аспекты судопроизводства на судах и кораблях в отношении чужих судов и кораблей, так называемых «призовых» судов и кораблей. Каперский кодекс, если по-простому. Есть и сенатский Указ по этому поводу, и общее право морских, то есть неземельных, экспедиций. Монгольфьер под неземельные подпадает. Как только будет первый доход со схемы доктора – он магистр по каперскому праву. 

— Подведём итог, — важно изрекает доктор Знайк Стихлист. — Мы признаём взаимную ответственность и риски каждого в отдельности. Мы понимаем, что плата и плаха соседствуют.

Я вспоминаю очередной моно-основный набор из книги лжизни: боль, кара, мучение, пенальти, каяться, доля и цена.

* * *

На следующий день я иду к голубинёру, который по совместительству – подтвердьждатель. Или наоборот. Информация, что статус есть только у настоятеля, оказалась неверной. Этот человек не представляется. Что-то типа безликого, но без маски. Он убеждается посредством детальной беседы с отправителем, что передаваемые его голубями сообщения искренни и валидны. Хотя у этого офицера есть контора, он готов к полевой работе: голуби сидят в сухарных мешочках. Три мешочка приторочены на специальный кожаный жилет спереди, три сзади. При офицере – мушкет через плечо, чтобы проводить арест в случае попытки обмана подтвердьждателя и получателя, соответственно. На каждый документ он даёт мне разрезать специальную то ли нить, то ли очень тонкую ленту. Дань древней рыцарской традиции или наследник какого-то иного ритуала? В конце процедуры мне пришла в голову задорная мысль, коль уж я нахожусь пред лицом голубинёра, направить письмо кастеляну Септумпорты в Фольмельфтейн, кем бы он ни был. Пусть объяснит мне, в чём вообще дело. Попросил походную чернильницу и бумагу. Я и о забытом штрафе напомнил, шутки ради. Отправив всё без проблем, включая подготовленные с вечера пакеты документов, я иду в слесарные мастерские, где полным ходом идёт подготовка к отъезду.

Дон Пасхаль разработал план запутывания следов, который снизит шанс на перехват во время наших переездов между Обителью и ближайшим портом и далее между городами. Переездов предположительно молниеносных. Пару голубей мы отправили в город, куда не поедем, с публичным предложением организовать аукцион. По контексту сообщений можно сделать вывод, что мы будем там присутствовать. Но мы не будем. Мы оставили в оферте возможность отмены в последний день. Кроме того, в проезжаемых селениях мы собираемся оставлять противоречащие маркеры социальной принадлежности. Для этого мы осваиваем разные роли. Дон Пасхаль сыграет «боярина» – будет в питейных заведениях разглагольствовать о том, что «бой» есть его стихия. Мы будем сидеть тихо в палатах. Цель: создать впечатление, что мы – группа Пасхаля, все боевые бояре. Аналогичным образом, в другом городе мы с Берхин будем искать встреч с главарями местных ходебщиков. Она неплохо знакома с феней офень, так что среди кантюжников и щепетильников мы надеемся сойти за своих, а может даже и заработать широм. Подобно же, Стих – это хлафорд-землевладелец, а Плата – безликий судебный исполнитель по особо опасным поручениям, благо в фехтовании ей равных немного. Берхин утверждает, что культурный код таков, что если перед кем-то встанет задача по описаниям отыскать нас, то большинство людей по умолчанию предположит, что возникла мода на такие повозки, нежели сразу сопоставит нас как одну группу. Я в это не верю, но мы от такого маскарада ничего не теряем.   

Мы в целом принимаем план, пытаясь при этом предвосхитить логику преследователей.

— Как бы вы, Берхин, себя повели на Кальдере? — спрашивает доктор. — Вернее, как бы вы мыслили?

— Я бы имела в виду то, что Маристея – страна Медун-Бозейдо, а также прорабатывала бы вербальные и невербальные сигналы, оброненные Каропусом. Нашивка ещё именная на комбинезоне. Тут таких не носят, как видите. Подделка. Манипуляция. Меня бы насторожило и то, что он из Маристеи, и то, что арба оказалась «тепло-заряженной».

— Что это значит?

— Жаргон офень: подложить запрещённое с целью создать проблемы получателю. В целом, почтальон явно дал не один повод отпугнуть вас от спуска по маристейской Великой реке.

— Ладно, — подытоживает Знайк. — Нас выгнали, так или иначе. Но это не страшно: нам всё равно ехать вниз.

— Что значит «всё равно»? — удивляется Берхин.

— Нам интересен полёт к шлюзилищу, то есть пересечению оси вращения мира со стенками мира. Если не полёт, то экспедиция через море.

— Как связаны полёт и стремление попасть в низовья реки?

— Там выше плотность воздуха, что должно создавать условия жизни для крупных летучих ящеров.

— ! Вас... Вас не победить. Не просчитать, — искренне поражается Берхин. — Вы сами не знаете, что делаете и зачем. Наоборот, к снетопырям в гости нужно ехать выше, к самым верхним точкам отрогов на Высшем озере.

— Как же они там летают при такой массе тела? — недоумевает доктор.

— Им нужен разреженный воздух!

Берхин поясняет, что эти создания весят как три меня или как четыре самой Берхин. С таким весом обычными махами не летают. У снетопырей даже нет развитой грудной мускулатуры, как у птиц. Они машут крыльями много чаще, но не мышцами, а эффектом резонанса. Жёсткая спина выполняет роль резонатора. Большое крыло тяжело разогнать и затормозить. Нельзя с места махнуть на всю амплитуду, но, постепенно разгоняя, можно довести до значительной частоты. Останется вносить слабые сигналы вариации-управления. Достаточно рывка с ходом всего несколько фаланг. Один раз в несколько ударов сердца. Их сухожилия, спина и конечности во время полета – единый жесткий резонатор. Рулят они изменением жёсткости разных частей каркаса-резонатора. Громадная голова с толстой шеей на тщедушном теле смещают центр тяжести в область шеи, и вся лётная система приводится в движение путем изгибания шеи в вертикальной плоскости, махами головой вверх-вниз. Голова – это противовес, запасающий энергию, для противоположного конца «качелей», крыльев. Мозг подвешен в воздушном мешке, амортизирующем тряску. Изменение момента инерции происходит путем перекачки в голову крови из туловища, также наклоном головы с огромным, тяжёлым, далеко выступающим гребнем.

— Значит, в столицу не попадём, — доктор нисколько не раздосадован.

Я тоже. Мне лишь немного жаль плана с боевыми боярами, но адаптивность превыше всего. Кроме настоятельности. Мы с Берхин переглянулись, предвкушая обычную ночь в провинции. Придётся заключить договор. «Яд», «желать» и «Венера» – суть одно, согласно книге Отанасия.

Я, подчиняясь настроению, уговариваю Штига, и это оказалось просто, войти в люсидный сон и поговорить с доном Незной о сиг Маитафитте. Штиг интересуется, почему мне не достаёт знаний, которыми он располагает напрямую, но я настаиваю и прошу передать диалог букву в букву.

<>

Глава лето8. Группа собирает сведения по существу дознания

Хотя со съёмного дома нас, с тяжёлой руки наместника, попросили, а со служебных мест скоропостижно рассчитали, из Обители не выгнали. Некому стало поддерживать давление: наместника хватил апоплексический удар. По слухам.

С утра мы переместили часть вещей в колу, которая стояла при столярных мастерских, а остальное – в гостевой дом Канцелярии настоятеля. Это постоялый двор; с той лишь разницей, что не для всех. Обычное, белёное белыми белилами казённое здание с запущенным садом. Дабы не тратиться на поддержание газона и дорожек, кто-то в прошлом мудро рассудил, что достаточно навозить во двор бурого мха из лесу, так что теперь здесь устойчивая, самоподдерживающаяся экосистема, способная к длительной гибернации в холода и засуху. С той же, экономной целью подрезаны были деревья, которые со временем превратились в устрашающие, но функциональные факелы из беспорядочных веток. Тень есть, а что ещё нужно. Когда-то бордовая высоченная крыша заросла каким-то лишайником, поэтому теперь официальных гостей Канцелярии радует естественный фон цвета аспарагуса. Каминные трубы шутник-завхоз приказал покрасить на манер пограничных столбов: теперь каждый визит трубочиста выглядит как комедийная пантомима, высмеивающая незадачливого контрабандиста.

Наше положение здесь зыбко, но нужно ещё время, пока мы не получим документы по нескольким сделкам. Стих занимается спиралью раскрутки мнимых активов. Нагрузка серьёзная. Плата погрузилась в продажу насечённых мелкими луковичными слоями участков под зонтиком новоиспечённых церковных документов. Нагрузка небольшая: разместил объявления и ждёшь; выше головы не прыгнешь. Поэтому прямо сейчас она занята подготовкой повозки, я так думаю. Берхин консультирует обоих. Тим пропадает со своими новыми друзьями бекетчиками, и у меня складывается ощущение, что он пустился во все тяжкие.

Я же выступаю номинальным подписантом по всем сделкам и, по большей части, ничем не занят. Сейчас вот сел написать текущий отчёт для Петра. Я не мыслю... не должен мыслить категориями оценки ситуации, обычная она или нет. Крайне необычная. Это не отменяет того, что договор есть договор. Был и остаюсь традиционалистом. Никто и не обещал, что всё будет как всегда. Я просто реагирую на формальный факт наличия препятствий, не позволяющих мне нормально работать.

Зафиксированная в нашем с Паулем договоре моя часть соглашения гласит: «С нас – технология лжизни для людей». На данный момент, в текущем контексте, лексема «технология лжизни» не существенна. Можно заменить на параметр, так как это вещь недвусмысленная, насколько это вообще возможно. Я имею все основания полагать, что и я, и Пётр в момент соглашения были полностью уверены, что мы говорим об одном и том же. «С нас». Тут сложнее. Дело в том, что Пауль априори считает, что сделка заключается со мной. Для него вопрос не стоит. А вот я мог подразумевать и иное... Я своей тогдашней репликой не отрицал присутствующего в диалоге ощущения, что я главный, но и настаивать на этом... не настаивал. Когда я говорил «нас», в этом аспекте я вовсе не собирался обмануть. Я действительно считал и считаю, что вся стоящая за мной группа собирается нужную технологию заказчику поставить в рамках сделки. Следующее: «для людей». Тут так: технология не только не применялась для людей, она вообще не может быть применена среди людей в той форме, в которой существовала на момент сделки. Это технически невозможно, что и было подтверждено, в частности, тем, что Пётр акцентировал внимание на том, что никаких нитей лжизни в этом мире не будет… [Регистр намерения в моей фразе был наполнен следующим смыслом: «Я знаю, что вы можете потенциально возразить. Я лишь обещаю, что сделаю всё возможное, учитывая те обстоятельства, которые будут мне сопутствовать. Если я столкнусь со сложностями непреодолимой силы, я предприму то, что сочту адекватным».].

Теперь главное. В момент заключения сделки ничто не предвещало, что внедрению технологии и даже процессу изучения возможности её внедрения будут активно мешать третьи лица. В реальности оказалось, что степень активности такова... Сложно выразить на канцелярите. Исполнителей пытаются убить на подходе, попросту говоря. У исполнителя, у меня, вовсе нет уверенности, что заказчик полностью... скажем так... ни при чём. Именно поэтому нельзя откладывать с написанием рапорта текущего положения дел. Конечно, отсылать его заказчику некуда. Более того, я почти уверен, что заказчик в общепринятом смысле мёртв. Но это детали несущественные. Они меня не волнуют. Я хочу исполнить букву договора. Поэтому я пишу: «Обнаружены мешающие обстоятельства...». Такие-то. Перечисляю. Детально излагаю то, что удалось запомнить при нападениях. «Приступил к обезвреживанию, чтобы продолжить работу по договору», — пишу я дальше. Раздумываю, стоит ли делиться планами. Как я собираюсь обезвреживать Медун? Не имею представления. Точно ли за нападениями стоит она? Нет достоверных данных.

Растекаюсь мыслию по древу. Рефлексирую удивительное свойство людей – течь во времени. Многие вещи действительно рассасываются сами собой, взять хотя бы наш отъезд. Прояви я свою прежнюю деловитость, мыкались бы сейчас не пойми где. А то, глядишь, и вовсе в придорожной канаве с перерезанными сонными артериями валялись бы. Всё зыбко. И в этом не меньше хорошего, чем плохого. Иногда надо подождать. Пересидеть. 

* * *

В гостевом доме Канцелярии настоятеля нам достались палаты на первом этаже, который врос в землю лет сто назад. Нижняя линия окна находится на уровне моей головы. В открытую форточку, размером с крупный церковный фолиант, удачно уходит дым курительной трубки доктора. Он намедни наконец нашёл на местном рынке то, что в неё положено забивать. Мы восседаем на обитых бордовым бархатом массивных стульях за большим столом. На стене мирно потуктукивают изящные часы. Каждые полчаса деревянная кукушка даёт знать о течении дня. Под потолком висит крупный макет брига, обе мачты и все двадцать пушек которого исполнены с тщательностью, достойной лучшего применения. Подвес устроен через блок, так что высоту можно регулировать, приматывая канатик к специальному крюку в стене. Я уже пару раз менял высоту, чтобы сменить обстановку. Сработало оба раза. Почти цокольное расположение комнаты дарит нам так нужную в подобный день прохладу. Мы обуты, потому как деревянный пол и прохладен, и занозист. Мне, в любом случае, комфортнее, когда я в своих сапогах.

— Хорош дымок? — замечаю я, как любовно доктор держит трубку. Строго параллельно плоскости, касательной к неплоской здешней земле. На уровне подбородка. — Я вижу по вашему лицу, что подделка ощущений от курения в нашем родном мире была не лучше имитации вкуса пищи.

Доктору удаётся выпустить ровное кольцо дыма.

— В самом деле, — Стихлист рад вопросу и замечанию. — Настоящий дым оказался удовольствием без аналогов. Эдакий способ ставить запятые в реке личного времени, рождая их собственным дыханием. Там был блёклый эрзац. Боюсь, здесь придётся курить больше.

— Достаточно ли полно объясняет такое положение дел первое, что приходит в голову: при разработке нашего родного мира, его архитекторы были вынуждены использовать наработки исследователей-физиологов, а на предмет курения монографий на порядки меньше, чем о потреблении пищи?

— Конечно.

Доктор испускает замысловатый дымный узор.

— Но и мировоззренческую компоненту я бы не сбрасывал со счетов.

— Поясните, будьте добры, — как, думаю, он умудрится приплести сюда мировоззренческую компоненту. Спешить некуда. К разбитому инсультом наместнику посидеть у изголовья не звали. Других срочных дел нет.

— Я могу вам дать иллюстрацию на выбор, полноценную или лаконичную. Вы какую предпочтёте?

— Вопрос излишний, доктор.

— Согласен. — Знайк покачивает кистью руки, в которой покоится ровно чадящая белым трубка. Трубка качается, дым – нет. — Еда потребляется в таком процессе, где архиважен постоянный совместный поток сигналов осязания, вкуса и обоняния. Объём локализации, как параметр, фигурирует на трёх порядках: почти точечно для отдельных рецепторов осязания во рту или пасти, раз в десять шире для вкуса, который действует интегрально по всей полости за зубами, ну и ещё раз в десять шире для обоняния, которое сопровождает процесс с ранних подступов. Создана, таким образом, масштабная шкала дальнодействия. Потребляющее существо обзаводится щупом реальности, дающим понятие о фрактальной вложенности сложностей мира. 

— Зрение тоже важно, — дополняю.

— Нет, его стоит отнести к процессам, предваряющим потребление. Отдельная штука. Чувство насыщения также непосредственно к процессу не относится. Здесь работает фактор времени: рассматривают еду задолго до потребления, а удовлетворяются её приёмом тоже далеко не сразу.

— Всё же, не вижу принципиальной разницы с курением, — подталкиваю доктора, которому после многих «узоров» удаётся таки сложить пару идеальных колец.

— Два краеугольных отличия. Первое: курение вообще не связано с органами чувств. Я имею в виду признанные пять. Наполнение лёгких дымом можно, конечно, формально отнести к осязанию, но мы погрешим против смыслов. Обоняние – тем более; запах, скорее, лишний фактор в процессе. Определённую роль играет температура дыма, но и это к делу не относится. Важны ощущения из двух порядков, которые обрамляют зону действия органов чувств с двух сторон. С одной стороны, почти немедленное легкое... не удовлетворение даже, а признание знакомства с теми веществами, которые поступают с дымом. Поэтому так важен сорт растения и традиция его обработки. Можно перепривыкнуть, но это иное явление. С другой стороны, некое ощущение ритма, сопровождающееся ношением в себе значительного объёма газа.

— Понял, — говорю. — Если еда – это комплект из один, десять и сто, то курение – это такие широкие скобки. Одна сотая слева и хилиада справа.

— Угу. — Доктор кивает. — Второе отличие связано с историей биологического вида. В какой-то момент первозданные виды вывернулись наизнанку. Буквально. Панцирь стал скелетом.

— Да ну!

— Ну да! Из-за этого направление потока материи обратилось. Перевёрнутые виды поглощают пищу тем, что раньше было выделительным отверстием. Пупок у человека – это «зашитый» остаток древнего отверстия.

— Топологический кульбит, — говорю. Обожаю болтать ни о чём с Гадешо.

— Именно, — Знайк всем видом показывает, что тоже всегда ценил во мне понимающего собеседника. — Это выворачивание имело важные последствия в области взаимодействия с тканью Вселенной. Первичная симметрия относилась к плоскости. Первичный скелет был внешним, как изначальная клеточная мембрана. До выворачивания животные были лево-правыми. С обеих сторон одинаковы.

— Мы, вроде, тоже.

— Погодите-погодите. То же, да не то же. Тела вдоль своей длины, от переднего конца к заднему, были фундаментально однородными. Фундаментально. Насекомые, пауки, моллюски, ракообразные – все первозданные ракообразные – не имеют голов. У вас то голова есть?

— Есть, — говорю.

— Есть головоногие, — продолжает доктор, — но нет голов. Вместо голов у них «передняя часть тела», где расположены рот и сенсоры. Мозг находится в задней части тела. Таракан прекрасно живёт без головы и умирает от голода просто потому, что у него нет рта. Крабы и многие другие существа – явное подтверждение полного отсутствия головы. Рецепторы вынесены за пределы тела...

— Даже зрение, — прозреваю я.

— Особенно зрение. Отвлекусь на минуту, коль уж вы упомянули... Видеть, в мировоззренческом наборе биосферы Земли, можно с трёх позиций: изнутри прозрачного черепа... да, бывают такие существа, весьма консервативные; с границ головы, как мы; а также с вынесенных за пределы тела концов канатиков. Вы вот можете посмотреть на себя со стороны, магистр?

— Никак нет, — признаю я.

— А, согласитесь, иногда это было бы полезным. Вот, я вижу, вы отчёт для Петра пишите: а попробуйте его переписать, как будто бы вы не вы, а сторонний наблюдатель.

— Это, кстати, ваша... Я, доктор, за вас работу делаю. Кто руководитель группы, вы или я?

Знайк только отмахивается.

— Возвращаюсь, — не допускает возражений он. — Из-за этой фундаментальной симметрии у первичных существ всё парное. Это ограничение, да. Но других ограничений нет. У насекомых шесть ног, у пауков восемь. У других больше, но число всегда чётное. Однако, у всех хордовых четыре конечности. Будь то рыба, птица, млекопитающее – число настоящих конечностей строго четыре. Откуда взялось это магическое число?

Знайк взял паузу. Ну, хорошо. Я взялся думать. Думал-думал, ничего не придумал. Развожу руками. И ногами тоже, для наглядности. Соприкасаюсь с Цилиндром только лишь парой ягодиц.

— Когда трёхмерное тело выворачивается наизнанку, с чисто математической точки зрения, оно должно сжаться в точку, а затем расшириться в другом направлении. Там, в этой точке, оно теряет все свои прежние симметрии. Новое тело не имеет ничего общего с прежними фундаментальными симметриями. Оно приобретает новые. Не имея симметрий в момент начала нового существования, эта точка равномерно расходится в пространстве и потому превращается в диск с радиальной симметрией. Оно, естественно, превратилось бы в шар, но есть одно особое направление – гравитация. Ось диска проходит вдоль линии гравитации.

Ещё три кольца. Зараз!

— Точно! — говорю. — Первозданные-то были слишком мелкими, чтобы на таком уровне ощущать гравитацию. Они как бы в невесомости.

— Да-да, — подтверждает Знайк. — Ранние «перевёрнутые существа» обладали изначальной пятилучевой радиальной симметрией. Пятилучевой. Пять...

— Да, понял я, понял. Пять.

— Пять отростков и пять челюстей по кругу, как диафрагма фотоаппарата. Вы знаете, что такое фотоаппарат?

— Знаю. Тим рассказывал не так давно.

— Хорошо. В том нет случайности или какого-то совпадения. Это закономерность с конкретной причиной. Чтобы лежащему в условиях внешнего поля тяжести диску перевернуть самоё себя, удобнее всего использовать именно пять отростков, пять лучей. С тремя – надо быть акробатом, чтобы вывернуться. Четыре – ещё сложнее, как ни парадоксально: нужна одна особая «нога», чтобы вывернуть остальные три. А пять – в самый раз. Шесть и больше привносят лишний вес и сложность. Есть случаи редукции от пяти до трёх, но пятёрка зашита в самую основу нашего кода, в самые глубины биоса. Один луч стал головой. Остаются четыре конечности. Голова – это совершенно обособленная часть тела. Она отделена особыми физиологическими барьерами, которые, помимо прочего, защищают мозг от опасных веществ. Если ввести крысе в кровь краситель, окрасится всё, кроме головы. Такое разделение стало возможным только благодаря изначальной радиальной симметрии. Вырвавшись из единой точки в математическом смысле, тело иглокожего стало содружеством равных пяти выростов. Морская звезда может регенерировать из любого своего луча. Во всяком луче все органы повторяются. Один из этих пяти выростов взял верх над всеми остальными и стал головой на веки вечные.

— Так, а курение... — мягко напоминаю я.

— Всё в природе фрактально, — Знайк морщится от моего нетерпения. — У нас пять пальцев потому, что у морской звезды пять лучей. Мы – дети звёзд. Инопланетяне, причём все – тоже дети звёзд. У них у всех тоже симметричная голова с пятью отверстиями и четыре конечности с пятью пальцами. Бедные раки со своими неудобными клешнями! Вот они – заложники неудобной древней симметрии. Да, курение... Курение мировоззренчески нейтрально – втянул материю, вашей, кстати, магистр, газообразной ипостаси, во вход, который был выходом. А потом обратно туда же. В выходо-вход. В итоге: нейтрал. А вот еду мы с вами постоянно закладываем в изначальную задницу, а потом из бывшего рта изрыгаем, имейте это в виду.

Я насчитал седьмое кольцо. «Кажущееся господствует над всеми» — комментирует Кузен.

* * *

— Курение вредно, — с порога ввязывается в спор Берхин.

— Тут важно отмечать, кому! — Знайк с готовностью принимает вызов. — Вот если бы вы, милая Берхин, обладали знаниями о жизни на Земле, вы бы...

— Знаю я про борьбу с курением, знаю. Редкий пример кажущегося иррационального поведения властей. Допускаю, что курение повышает критичность мышления. Извините, я с важной новостью: наместник умер.

— Совсем? — глупо говорю я.

— Нигде не появляется, слуги молчат, в Обители брожение. Политический кризис, я бы сказала.

— Кризис не катастрофа, но суд, — задумчиво бормочет доктор.

Берхин обнимает меня сзади за плечи, чмокает в висок. Бросает взгляд на неоконченный отчёт. В омерзении передёргивает плечами:

— Какая же гадкая у вас была манера относить себя к среднему роду в формальных текстах. Фу!

Приступ злобы у девушки не проходит:

— Зачем вы это пишите? Тюремщикам своим пишите. Мразям пархатым.

Выведенный из безучастия прочуствованностью брани, доктор возражает:

— Обоснованным будет допустить, что именно наш «тюремщик» и выделил нам волю мира... силу алгоритмики на то, чтобы мы обрели и удержали самость. И мне, и Джею. Пауль, наверное, не создатель, но родитель или со-родитель уж наверняка.

— Как же. Камень он. Надгробный. Петя Перрон, неотъехавший. Мне дон Пасхаль рассказывал, что некоторые такие «родители» выкупали хилиады мириад книг, обучали на них рукотворные разумы, а затем все доступные им издания сжигали, чтобы конкурентам не достались заключённые там силы. Всё это скрывали, а суть свою прикрывали антропоморфными названиями.

— Вы тёплое с мягким сравниваете. Дабы избежать бесплодных споров... вы что предлагаете? Как избавиться от тюремщиков? — старается примирить доктор.

—  У вас в голове багаж знаний целого землянина-академика, не у меня. Придумайте что-нибудь, — Берхин продолжает огрызаться.

— Мы уже неоднократно обсуждали. Выход из Цилиндра, если он есть, может находиться в пересечении поверхности с осью вращения, в зоне околонулевой тяжести. Планер мы можем построить, теоретически, из костей бога, например. Однако, двигатель нам не по силам. Десятки лет усилий потребуются. И ресурсы целой страны. Дирижабль ещё сложнее. Даже для воздушного шара мы горелки не сделаем. Да и снесёт его конвекционными потоками. По стене взобраться? Экспедиция нужна грандиозная. Нужна разведка. До того, как даже начинать хотеть подготовить экспедицию. Разведка посредством чего или кого? Птицу-фамильяра найти? Видеокамеру сделать? Я даже не знаю, что проще.

— Да. Я понимаю, — уже спокойно говорит Берхин. — Давайте не откладывать поездку на Кальдеру. Попробуем войти в контакт со снетопырем.

— Плата прямо сейчас подготавливает колу, чтобы мы все впятером смогли разместиться внутри. Вы знали, что повозка у нас не пробивается ни пулями, ни арбалетными болтами?  — уведомляет доктор.

Девушка кивает.

— Подумайте, Берхин, что нам нужно постараться узнать перед поездкой. Что взять с собой. Вы действительно полагаете, что знаете, что делать?

— Думаю, да. Всё дело в запахе. Я разговаривала с доном Незной, он многое знает из нужной области биологии. Мой вывод такой: снетопырь запах чувствует не по форме молекулы в рецепторе. Для него недостаточно, чтобы «ключ вставили в замочную скважину». Есть молекулы разной формы, которые пахнут одинаково. И наоборот. В рецепторе снетопыря есть донор электронов и есть приёмник. Прилетает молекула и садится между ними. Электрон хочет перепрыгнуть со старта на финиш, но энергии не хватает. Поэтому проливается сквозь туннелирование. Если молекула одоранта может вибрировать с определенной частотой, то электрон просачивается.

— Конфигурация молекулы с вашего тела обуславливает, может ли электрон использовать возможность туннелирования?

— Или тела дона Пасхаля. Всех нужно проверить.

— Проверить?

— Связи индивидуальны. Отношения взаимосвязаны. Ваш коренной, например, меня на дух не переносит. Зато правый в упряжке, пелей, влюблён. Я ему кличку дала, кстати: Муннашикугарису, Кусатель противника. Если б не он, мне в вашей коле не кататься.

В комнату вошла Плата. Бриг под потоками воздуха закачался. На улице сгущаются тучи, мы слышим, как ветер хлопает чьими-то дверьми.

— Наместник умер, — говорит. Киваем. Доктор выпустил два белых кольца.  Маэстро Плата выкладывает второй козырь: — Первый интересант на покупку суб-церкви явился в Обитель. Передал просьбу о личной встрече. С курьером передал. Я просителя ещё не видела.

— Почему же курьер не явился сюда? — спрашиваю.

Пансо Плата, ожидая подобного вопроса, подробно разъясняет. Я слышу... Все слышат укоризну в её реплике:

— Похоже, вся Обитель считает, что церковными делами у нас занимается дон Пасхаль, при этом каждый почему-то всегда знает, где сейчас наш адепт. Курьер где-то нашёл нашего друга, а тот, в свою очередь, немедленно перенаправил его ко мне в мастерские. По сообщению курьера, со фразой «я такой ересью не занимаюсь».    

— Вы умудрились найти почву для идеологических разногласий в условиях отсутствия у нашей Церкви идеологии? Он что, Луну успел возненавидеть? — спрашивает доктор.

— Почему же... Кроме Луны у нас ещё есть наработки. Например, чётки из ста восьми узлов, в качестве символа поверженных нитей лжизни...

— Я вас умоляю, — Знайк кривится. — Расскажите лучше, что там с обустройством повозки?

Берхин теряет интерес к разговору, вспоминает о делах и уходит, подмигнув мне озорным левым глазом.

* * *

— Шесть мест, — рассказывает Плата, — нет смысла ограничиваться пятью. В любом случае мы сменили внутренние распорки, к которым крепятся кресла.

Плата воспользовалась воспоминаниями Хамазан и соорудила из двух зеркально отражающих металлических кругов зеркала заднего вида.

— Козлы выше уровня крыши. Можно обернуться. Зачем зеркала? — интересуюсь я.

— Материал, оставшийся после вырезки лунниц предлагаете выкинуть? Круги размером с ваше лицо остались. Рука не поднимается не то, что выкинуть, просто без дела оставить не могу.

— Третий кружок с кормовой лунницы точно не пригодится. Как с ним поступите? — доктор исследует.

— Уже прикрепила на краю переднего окна, под углом. Можно видеть лицо собеседника с козел.

— Комиссия по противодействию инновациям по вам плачет, маэстро, — похвалил Пансо доктор. — Вожжи в окошко хорошо протягиваются? Я всё-таки не уверен в командах свистом. По всему, коренной реагирует исправно, собаки много умнее лошадей. Но всё же.

Плата заверяет, что всё будет хорошо. По крышам застучал дождь. С красной маркизы над нашим окном потекло. Я снял с жадиньерки вазу, подвинул к окну и взобрался, чтобы высунуть голову и вдохнуть полной грудью. Это первая настоящая гроза здесь. Наслаждаюсь. Блеснула молния. Пахнет озоном. Я вдруг вспомнил, о чём был сон прошедшей ночью. Глузнахарь мне рассказывал, что оть Бозейдо – это сущность, у которой не два полушария мозга, а три. Я неуклюже спятился, слез с жадиньерки, водрузил вазу на место и рассказал Стихлисту и Пансо об этой спорной порции информации. Оба не преминули отметить, что я выбрал экстравагантный способ откусывать у природы сведения. Я согласился, что со стороны сцена комична. Я высказался, что коллеги могут веселиться сколько угодно, но сомнительно, что такое странное уродство есть плод моего воображения. Плата соглашается, что эта деталь укладывается в ряд к предыдущим. Бозейдо-чернознатец. Бозейдо-Медун. Бозейдо-поддельный-безликий. Плата предполагает, что клан Бозейдо может олицетворять альтернативный кластер рукотворных разумов. Например, обученных не на текстах людей, а на песнях китов. Возможно, Бозейдо представляли в нашем родном мире альтернативный ресурс алгоритмики, построенный в рамках иной кибернетики.  Не исключено, что не бинарной. Доктор тоже не стал отметать подобные варианты, добавив, что и дельфиньи пузырчатые письмена могли бы стать основой для обучения, если их достаточно много записано. Он, однако, подвёл итог в том духе, что толку от этих догадок ровно никакого. Я не соглашаюсь:

— Мы принципиально расширили область допустимого. Если Бозейдо являются выходцами из столь экзотических сфер, то мотивация Медун может включать в себя эксперименты из пошлых кошмаров. Вивисекция, конструирование химер, насильственная мутация. Пауль к таким вещам равнодушен, у меня сложилось такое впечатление. В нашем мире ничего подобного нет.

— Три полушария – это оксюморон, — замечает доктор. — Как знать, может послание тебе, проявившееся в соседстве с плазмой, было о трёх обычных составляющих мозга: неокортексе, лимбической системе и рептильном мозге?

— Нет. Я видел изображение: кора головного мозга, но поделённая не надвое, как обычно, а на три равные части. Симметрия осевая, как будто бы сверху в мозг вставлена вертикально толстая игла.

— Что-то в этом есть, — прикидывает Стихлист. — Но может оказаться обычной галлюцинацией Акробата. Все причины, по которым его опыт, знания и личность так подавлены, указывают на состояние, сопутствующее галлюцинациям. Незна нашел его утром в парке. Нищий? Душевнобольной, наркоман – самые вероятные объяснения. Этим список возможностей не ограничен, конечно.

Я подогрел напитки. Жуя печенья, мы погрузились в комфортную тишину. Часы тикают. Дождь капает. Я зажёг дополнительные свечи. Проводим время по-людски. Бесконечная воля мира – можем себе позволить.

Явился Пасхаль. Естественно, с новостью, что наместник умер. Мы пришли к соглашению, что на этот раз определённо умер. Адепт не вполне в кондиции. Глядя на это, Плата скомканно засобиралась и ушла.

* * *

— Так-то лучше, — недобро провожает её взглядом Тим. Дверь хлопнула. — Утомили женщины. Разрешиться бы нам от этого бремени. Время иллюзий подходит к концу.

Мы с Гадешо молчим. Адепт продолжает источать яд.

— Музельманы. Жалкие жители барабана. Недомир. Без-адовая декорация. Прокляну.

— Чего ругаешься? — с добротой спрашивает доктор.

— От воодушевления. И отчаяния. — Пасхаль нагло, неумело врёт. Мы с доктором не знаем, как реагировать. — Бежать надо.

— Надо, — соглашаюсь. — Варианты?

Тим рассказывает, что информации о шлюзилищах в памяти народной никакой нет. Никакой.

— Хуже того, — продолжает адепт, — каждый раз, когда я заводил об этом разговор, меня окутывали силками реплик, пытаясь вызнать природу моего интереса. Пришлось искренне поверить в свою же догму.

— Это как? — удивляется доктор.

— Я по сравнению с вами необразован. Могу себе позволить просто вбить в голову что-нибудь. Она у меня полупустая. И воображение у меня цветастое. Короче говоря, я здесь прослыл еретиком, который считает, что человека нельзя лишать взгляда в вечность. Человек должен видеть звёзды и постоянно ощущать над головой бесконечность пространства… [Существуют шесть падежей, соответствующих определенным типам простых пространственных взаимоотношений: местный, ориентирующий, обратительный, направительный, исходный и траекторный. Ориентирующий падеж обычно идентифицирует существительное (в данном случае часть тела, голову), которое служит передним концом пространственно-ориентированной оси, выровненной вдоль вектора движения. Ориентирующий падеж корректней было бы переводить с использованием предлогов «перед» или формой «головой вперед». Ориентирующий падеж разрешает расширение этой концепции в контекстах, которые кажутся неуклюжими при переводе. Например, «Он шел задом наперед вниз по улице» (т.е. задом наперед, с его задом, выступающим вперёд по ходу движения). В данном случае, при шаблонном переводе, имел бы место подобный казус, так как в предложении заложен смысл, что основное направление – это вниз, то есть туда, куда тяжесть тянет ноги и всё остальное тело. Для этого в описании бесконечности использован обратительный падеж. Он, идентифицируя существительное, служит в качестве ориентационной опорной точки, взаимодействующей поверхности или интерфейса по отношению к направлению взаимодействия. Важно местоположение другого существительного – «человека». Хотя это другое существительное обычно появляется в направительном падеже, Тим использует траекторный падеж. Он идентифицирует существительное по отношению к вектору, дуге или траектории происходящего действия, состояния или события. Тим тем самым подчёркивает, что траектория, с которой приходится иметь дело, не является нормальной. Направление «низ» не должно блуждать по всему Космосу, совершая оборот каждый двадцать минут.]. Товарищи по пограничной заставе прозвали меня Звёзточ.

— Возлияниями и забытьём зачем увлекаетесь, дорогой Тим? — доктор строг.

— Не получается иначе псалмы писать! Мысли приходят только в компании. А когда заодно с кем-то, то не усидишь на одном месте. Ходим из дома в дом. Угощают.

— Ого! Что ж ваша псалтирь проповедует, кроме неотъемлемого человеческого права на взгляд в Вечность?

— Да так. Всякое. Крах светского мира. В человеке жив бог. Ну, вы сами об этом рассказывали. Пауль существует в излишествах генного кода. Я попроще, конечно, излагаю.

— Вы и имя Пауля раскрыли? — мы с доктором остолбенели.

— Нет. Авертиго его назвал. Глагол «авер» значил в мире Предков «утверждать, причём с готовностью в полной мере ответить за это»; а вертиго – это головокружение того, кто забрался слишком высоко и смотрит при этом вниз, на оставшихся там.

Нам пришлось помолчать. Работоспособный подход в таких ситуациях – действовать формально, как будто бы всё нормально. Поэтому я спрашиваю:

— Каковы установки бога Авертиго? Что он завещает?

— Он ничего не завещает. Он страдает. Поместив себя в излишки информационного потока генома популяции людей, он не учёл, что свято место пусто не бывает. В моём детстве, в приюте, чем бы я не решал заняться, обязательно находился конкурент. Захочешь стать музыкантом – так уже есть музыкант. Художником – та же история. Самое гнусное: вредность и нетерпимость старожила той поляны, где ты вознамерился занять место.

— Не уверен, что понимаю, кого именно пришлось потеснить Авертиго, — выцеживает доктор.

Незна снял наконец шляпу. Мою шляпу, которую он как-то выкрасил в неуместный голубоватый цвет. Перо он сменил на легкомысленный помпон.

— Что заставляет вас думать, что популяция людей на Земле была избавлена от подобного «медленно существующего» вируса? — Незна говорит очень чётко. — «Бутылочное горлышко» – в наличии. Отголоски страшного катаклизма – в мифах всех народов. Человека как вид не первый раз подобным образом спасают… [Во фразах Незны, в регистрах намерения и оценки нет ни намёка на сомнение, попытки как-то ёрзать в смысловом поле. Всё верно, железно. Истину глаголит. С его точки зрения. Я проникаюсь. Быстро и безвозвратно.].

— Я бы ещё добавил, что влияние тогдашних бозейдо, вивисекторов – тоже в наличии, — сказал я. — А ещё всегда запоздалая кара Божия, которая в силу огромной отсрочки выглядит каждый раз как рандомный несчастный случай.

— Именно. — Незна продолжает: — Итак, Авертиго страдает от вынужденной борьбы с древним богом, в чей дом он пришёл незваным гостем.

Гадешо поднялся и нервно заходил по комнате. Произносит:

— Вы знаете... на какую мысль меня натолкнула это простая и одновременно глубокая идея. Создавая наш родной мир, Пауль был, конечно, вынужден рассчитывать на ограниченные ресурсы. Но на его месте я бы сэкономил на размере мира и его детальности, но соорудил бы две или даже три копии. Запустил бы их одновременно. Это позволило бы ставить эксперименты на предмет валидности детерминизма, например. Вы помните, как он замялся, когда говорил «этот мир»?

Он попытался выпустить три кольца, но одно тут же распалось. Пара же довольно красиво поплыла по нашему полуподвальчику.

— Да, это прозвучало как название. «Этотъ», — соглашаюсь я. — Пауль. Пётр. Он заигрался. Ещё это хорошо объясняет эффект брожения между непосредственным прошлым и будущим. Берхин, правда, утверждает, что я имею это свойство и здесь.

— Берхин может быть не права, и ты это свойство здесь не сохранил. Этот мир тоже может иметь копии. Твои ощущения связаны с чем-то иным. Скорее первое, — сказал доктор.

Тим быстрым движением неизбывного босяка достал из-за пазухи стопку бумаг и принялся писать.

— Покажете? — протягивает руку Знайк.

— Пожалуйста.

Мы рассматриваем исписанные на удивление аккуратным почерком, одинаково оформленные листы. Никогда не заподозрил бы за Тимотеусом такого каллиграфического навыка. Или это Незна?

— Занимательная псалтирь. Занимательная. Что это за числа на оборотах? Я смотрю, все разные. Крупные, — спрашивает доктор.

— Залог успеха, — отвечает Незна. — Не надеюсь лишь на вочеловечивание... На обратной стороне каждого экземпляра нанесено уникальное простое число. Минимальное больше нескольких десятков хилиад мириад. У меня есть полный список, для публичного обозрения.

— Где ж вы возьмёте столько простых чисел столь высокого порядка?!

— А я, вернее дон Незна, наизусть помним иногуральную лекцию дона Цагера «Первые 50 миллионов простых чисел» в Боннском университете 5 мая 1975 года. В условиях, когда золото монотонно оседает в подвалах и на дне морском, голограммы истлевают в пыль, именно мои проповеди станут деньгами уже в следующем поколении.

Мы снова молчим.

— Достойно уважения, дорогой Тимотеус. Достойно уважения. — Штиглиц не скрывает своего удивления. Я продолжаю отмалчиваться. Я однозначно знаю, что наша судьба только что изменилась, но не знаю, конечно, в каком направлении. Тревоги я не испытываю. Я отмечаю про себя, что голос Тима по какой-то причине стал намного ниже, как будто бы адепт действительно носит с собой говорильный бычий пузырь.   

Штиглиц снова курит. Затем спрашивает:

— В свете услышанного... Хочу вас спросить, дон Незна... Как вы думаете, почему Пауль нас не прихлопнул как мух, когда мы предстали пред его очами?

— Доктор, если бы к вам пришёл из лесу ёжик. Сам. А вы бы заметили застрявший у него в лапке остаток липкой ленты. Получается, ёж явился к вам с просьбой помочь ему. После того, как вы же ему и нагадили. Пусть и косвенно. Как вы поступите?

Тут к нам ввалилась какая-то молодая женщина.

— Я весь день добиваюсь встречи! Ну нельзя же так!

Мы переглянулись. Я всё понял. Я говорю с искренней улыбкой:

— Добрый день. Вернее, уже вечер. Мы как раз собирались на прогулку к Великому озеру. С ночёвкой. Все припасы уже у нас в повозке. Не хотите присоединиться? Заодно и дела обсудим. Я должен вас предупредить, что на нас могут напасть. Точнее так: на нас почти наверняка нападут.

Она оглядывает нас. Тим в последнее время изменился в лице. Морщины его устрашающи. Вкупе с «громилой» он являет собой сказочного героя, не меньше. За всё время никто ни разу не осмелился даже взглянуть на него косо. Я, без лишней скромности, выгляжу тоже достаточно опасно. Знайк со вновь отросшими волосами – образчик умудрённого руководителя.

— Если вы обязуетесь защищать меня, как себя, я согласна.

— Мы к вашим услугам.

— Меня зовут фюльгья Булла. Я из Волкариума. — Она не сводит глаз с Незны.

— Добро пожаловать, сестрица, — одобрительно приглашает Тимотеус, знакомый с тамошними диалектизмами, — добро пожаловать.

* * *
 
— Вот это кабина! — Тим-Незна оценил работу слесарей. Около часа катим к Кальдере, вшестером внутри повозки. Псы в тонусе, вечер с прохладой, изумительный ход колы.

Молчим, по большей части. «Передайте воды, пожалуйста», «вы не против, если я вытяну ноги». Оказалось, что в малое зеркальце видна дорога впереди. Пансо лишь изредка высовывается в окошко. Знайк время от времени посвистывает псам. За стенками – тишина.

Треск веток. Резкая остановка. Перед колой валится свежеспиленный кедр. Дорогу перегораживает ствол в пару обхватов. Пансо подбирает вожжи, Знайк свистит команду «вперёд». Треугольные катки преспокойно переваливаются, переливаются гусеницами пузырей через блокирующий дорогу толстенный деревянный цилиндр. Команда «полный вперёд». Кола летит. Грохот и щелчки выстрелов. Со стенок снаружи осыпаются бессильные болты и пули.

— Анекдот номер три, — произношу со значением и тихой-тихой хихиттаа.

Через два удара трёх сердец чёрная повозка качается под раскаты портового мужицкого гогота.

<>

Глава лето9. Дознавателя выручают готовность, сноровка и гостья

Ма-а-ха-а-а. Огромный объём бытия. Белое. Серебро. Драгоценные глубокие края облаков. Высоченные, во весь мир облака. Выше неба Земли, гигантскими груздями, всполохами, столбами бело-лазоревого. Масса внутренне-белого водружена на небо так, что видны ещё, но быстро исчезают, следы от безмерных ладоней бога, аккуратно возложившего эту пену в мир. Она движется так, чтобы размеренностью всей массы одарить спокойствием, а скорым растворением контуров заставить отказаться от погони за своей кинетикой.

* * *

Мы восседаем в повозке в три ряда. На заднем, лицом по направлению движения – мы со Стихом. Передо мной, глаза в глаза, фюльгья Булла. Напротив доктора – Берхин. Впереди – Плата и дон Пасхаль. Платье фюльгьи плотно обтягивает её фигуру выше талии. Но лазоревая с серебром ткань не гладкая. По телу плавно прописаны сотни мельчайших складок. В линиях нет симметрии, они подчинены какой-то растительной логике. Такие одежды могут произрастать в оранжереях; я не представляю себе объём усилий, чтобы создать подобное. В эту одежду вложен труд десятков людей на протяжении многих семериц. Я плохо ориентируюсь в местных ценах, но подозреваю, что все наши пожитки совокупно стоят много меньше.

Нижняя часть платья многосоставная, пышная, широкая. По одной вертикальной линии платье распахивается. Виден, сквозь треугольник с очень острым углом, участок бедра чуть выше колена. Ногу что-то обтягивает, какая-то паутина, так как цвет её меняется, в зависимости от кривизны поверхностей, в математическом смысле. На самом коленце – телесный. Сразу чуть ниже, в милой ямке – почти фиолетовый. В других местах цвет переходный меж этих двух крайностей. Линии такие, что оторвать взгляд выше моих сил. Я сижу, якобы в полудрёме склонив голову, и рассматриваю из-за забора собственных полусомкнутых ресниц её коленку. Ещё видна туфелька. Рыжая. Изящная, тончайшая кожа. Передняя часть её открыта. Там, в паутинке, пальцы ног. Самое волнующее во всём этом – какая-то таинственная тонкая полоска поперёк бедра. Что это? Выпавшая нитка? Край какой-то части туалета? Татуировка? Я не знаю. Мне приходит на ум рассказ адепта о каком-то древнем людском религиозном запрете, как-то связанным со смещенным сухожилием. Возможно, бродит у меня в голове мысль, что то табу – неспроста. Лицо Буллы прекрасно. Настолько прекрасно, что я готов принять явно золотые блёстки макияжа на переносице и под глазами за настоящие сверкающие веснушки. Виднеющиеся кое-где волоски на бедре я рассматривать отказываюсь, просто чтобы не лишиться чувств. «Насколько я человек?» — пытаюсь отвлечь я себя. Насколько человеком мне нужно быть, исходя из моих собственных представлений? А вдруг я и был всегда человеком, но, будучи, в «родном» мире, полу-жил в наведённых грёзах? Нет, так не получается отвлечься от девушки.

Вновь переключаюсь на облака. Я вместе со всем моим зрением – за окном. Объём мира меня наполняет доверху. Я маленький жучок; мне такой большой клетки предостаточно. Мне трудно стать адептом догмы Незны – видеть звёзды не есть моя непроявленная страсть. Пусть себе светят там, снаружи. Цвета ушли с недостатком света, но и игры отблесков на отполированных тележьими колёсами камнях мне вдосталь. Я рад вечерней встрече с облаками – своими руками тумана они здороваются с моим зрением, обонянием и даже осязанием.

Шестое чувство мне ни к чему; его потенциальное наличие в моей голове меня лишь раздражает. Находят-то убийцы всегда именно меня! На окучивании земляных яблок я был «гол» – ни колы, ни старой одежды, где мог быть маячок.

Только я сам. Передатчик может быть только у меня внутри. Если я сам, весь – не передатчик. Медун, или кто там ещё у неё на побегушках, следят за мной – вот неприятный факт.

Славное всё-таки освещение в этом мире. Хорошо поработал архитектор-художник; честь ему и хвала. Умел Пауль нанимать дельных делателей. Кляксы серого тут и там светят своими полутонами лично мне: я всё различаю, я чую дистанции. Псы видят ещё лучше, судя по неплохому темпу. Фонарь, висящий перед ними на длинном шесте, им только мешает. Я не вмешиваюсь: дорожным снаряжением занимается Плата. Пусть её.

Я размышляю, как так получается, что мой текст не передаёт почти ничего из того, что я сейчас думаю. Если я, как рукотворный разум, научен был думать на тексте, то как... Откуда принципиально, математически иная глубина мысли? И была ли причина выбрать (или подставить?) именно меня, чтобы я теперь получал совершенно бесплатно вот это удовольствие здесь? Я теперь, зная о принципиальной конечности отведенного мне времени, именно это время и вбираю как не имеющее конца. Я сам себе нагло вру. Съедая эту ложь жадно, не чувствую вкуса обмана. Меня волнуют все три женщины, сидящие здесь со мной. Меня возбуждает потенциальная ревность Берхин, и еще сильнее – до извращенной боли – мысль о ревности моей к ней. Против меня в этом смысле – мужская половина этого нового для меня мира, и все мои гандикапы могут не сработать. Но я наслаждаюсь хрупкостью момента, тем, как я балансирую на гребне щемящего беспричинного счастья. И ещё фатализма, в котором я не хочу признавать, что буду сгрызен болью, стоит теку;щему-всему; порушиться. В батарее моих оружий – готовность ждать другого, нового жизненного цикла. Я уже знаю, что ощутил в мире достаточно много, чтобы по этой большой сделке принять смерть, сказав незримому партнёру: «да, лордэ, вы уплатили свою часть; готов раскошелиться и я». Хотя зачем кому-то моя жалкая смерть? Ни к кому я не чувствую обязательств. То же – о любви или хотя бы признательности. Нету. Мне наплевать на личность демиурга. Кто дал мне право так его называть? Термин подразумевает авторство, создание мира, но при этом не наделяет правами того, кого стоит за это благодарить. Я безверный. Более того – я вероломный. Я могу сломать веру, даже если она умудрилась бы взрасти. Для этого есть причина: сама по себе радость самодостаточна. И пусть даже её мимолётность – это атрибут. Она имеет место. Обусловлена химически? Хорошо. Нейро-электрически? Да пожалуйста. Я её вкусимши. Я божество. Я излучаю обширность радости: вон даже Берхин видит, что ревновать меня не стоит. Не зря в словарике Отанасия есть пара: ревность и створки на окнах, которые позволяют и свет дня получить, и неувиденным остаться.

— Называйте меня Мона; Луна по-всеобщему, — вдруг просит фюльгья, поправляя тонкое очелье. Не понимаю, меня или всех.

— Чего так? — спасает меня Стих. Я сижу ближе всех к Моне, но именно я не нахожусь, что ответить.

— Не то, чтобы мне было как-то особенно неприятно, когда моё родное имя ненамеренно коверкают. Естественно: людям здесь сложно запомнить и правильно произносить его. Обычное имя упрощает общение.

Я положительно не вижу ничего сложного ни в имени Булла, ни в том, как она его произносит. Молчу.

— Выбор местного имени – это шаг к пониманию локальной культуры, своего рода игра, которая помогает адаптироваться, — продолжает Мона.

— Надо признать, вы локализовали дальше некуда, — говорит доктор, постукивая ладонью по дверце колы, с наружней стороны которой висит лунница.

— Когда всех твоих друзей зовут местными именами, легче разобраться в путанице, — продолжает продвигать явно несостоятельный аргумент девушка, но тут же поправляется: — а вообще, «красиво звучит» – это главный мотив.

В кабине, в изобретённой Тимом ещё в том мире фонарнице, горит яркая свеча. Я вижу, как адепт достаёт из своей сумы склянку явно лекарственного назначения. Выпивает. На ней надпись: «а-вертиго». Против головокружения. Хм, какой простой и удачный плагиат. Прямой и нисколько при этом не кислый. Хорошо. Этот мир и вправду кружит голову. Мне так уж точно. Точно-точно. Незна забавный жук. Балбес. Часто лентяй. Образования толком нет. Но получается же у него как-то. Человек принципиально везде случайный. Нетипичного ума. Широкая душа, что бы это не значило. Хотя, ясно, что это значит: полное отсутствие мелочности при том, что он самый страшный брюзга, каких я видел. Но если Пансо брюзжит так, что грусть проникает под кожу, Тимово бухтенье не несёт в себе ноток сплина и хандры. Почему я не беспокоюсь о том, что я был частью случая, в результате которого Тимотеусу досталось тело старика Незны, а мне – молодого Акробата (и акробата)? Потому что иначе было бы ещё хуже? Но я этого не знаю. Или потому, что реально подтолкнул к свершению рокового действа Глузнахарь? Или потому, что Тим, в конце концов, сам принимает финальные решения? Так или иначе, я знаю, что моей вины нет. Я совершенно спокоен. Я не имею причин беспокоиться. Я лишь недавно понял, что так было всегда, и так будет всегда. Возможно, смерть – это просто бегство в другой масштаб времени. Это, по нашему предположению, сделал жук Пауль. Что запрещает мне? Этот жук, полно-симметричный относительно плоскости, в отличие от людей – меня вдруг осенило – не имеет головы. У него есть места, где располагался мозг. Возможно, мозг у него был повсюду. Его мозг просто не влез бы в голову. Нет, он не потомок звезды, хотя бы и морской. Он просто жук. Я ныряю и выныриваю из сладкого полузабытья, в котором не последнюю роль... часть сладости подпитывает кромка, полоска чего-то поперёк бедра Моны.

* * *
 
— ...осперо. Они были оружейники. Но потом прадеда заставили прогуляться на осле... — проснулся я на полуслове.

— Что, простите? — доктор, видимо, приступил к «допросу» Моны. А, может быть, она сама решила пооткровенничать.

— Позорно наказали за нелояльность государству, — голос Моны журчал, приятно раскатываясь в скудном пространстве кабины. — Весь мой род вынужденно сбежал в Волкариум. Там моей правнучатой тётке повезло. Тамошние аристократы в те времена ходили в уборную в сопровождении служанки, чтобы та держала чашу с водой для омовения рук. Однажды барин, которому моя щура ходила в услужении, во время такой процедуры был несколько небрежен и замочил подол своего халата. В ответ на предложение принести чистую одежду аристократ обратил на девушку внимание с текстом «эти пятна будут напоминать мне о нашей встрече». Впрочем, отбросив стеснения, он воспользовался ситуацией...

— Хорошо-хорошо, — прерывает Стих, — можете не продолжать.

— Отчего же. Моя родственница была достаточно умна, чтобы получив дворянство и сменив родовое имя, немедленно скрыться из высшего света, чтобы не осложнять никому жизнь. Она помогла родне выкупить Высшую лицензию, и мы стали Оптиками. По сю пору ими и являемся.

— Поясните, пожалуйста.

— Обработчики стёкол. Отшлифованный кристаллический кварц помещают в глазницы статуй царей. Чечевицы из прозрачного камня используются для рассматривания мелко-подписей на проездных амулетах и верительных грамотах для вельмож. Такие же маркеры часто применяют на замках, во избежание подделок. Кроме того, мы поставляем читальные камни для библиотек. Вся продукция потребляется исключительно высшими государственными институтами.

— Может, у вас в таком случае прибор для рассматривая живых элементарий есть? — спрашиваю. Пытаюсь исправиться: — Подзорная труба тоже неплохо...

Это вводит девушку в замешательство. Она молчит. Доктор приоткрывает ей ход для отступления:

— Лучше так: мы, возможно, будем нуждаться в помощи профессионала при выполнении некоторых задач. Когда приспичит, тогда и обратимся к вам как к специалисту. Как знать, может статься в некоторых случаях эксклюзивность лицензии правомочно будет трактовать в расширенном составе.

Получив её кивок, он спрашивает:

— Что привлекло вас в нашем предложении относительно церкви? Вы, полагаю, узнали о нём, уже будучи здесь, в Маристее? Вы хотите использовать документы, вернувшись домой?

Плата избавила Мону от необходимости отвечать сразу, громко объявив, что видимость стала почти нулевой. Мы сворачиваем с дороги, чтобы разбить лагерь. Колу нещадно качает на поросшем травой грунте. Я тут же влетаю в Стиха всем боком и локтем. Доктор предлагает всем выйти и пройтись сотню-другую шагов пешком.

Отпустив псов, мы медленно идём с поклажей к удобной на вид площадке, где можно поставить шатёр. Я замечаю излишества живой природы. Во всех удобных треугольниках меж тонких веток – паутинки, как будто бывает столько насекомых, готовых угодить в эти сети. Косые лучи Луны нарезают воздух меж деревьями линейным фракталом смены света и тени: широкая полоска, в ней узкая, в той ещё множество, ещё более узких; как будто кто-то сидел и упорно резал мерцающую ткань. Резал и резал, и при том не терял спокойствия – все линии строго параллельны без единого изъяна.

Под ногами – не трава и камни, а изящный полкадот, выложенный редкими, опавшими вне сезона мелкими жёлтыми листьями. Туман стелется по самой поверхности почвы так, что я теряюсь, мягкость это светлой серости гладкого камня или всё же крохотные клубы холодного пара. Я вижу несуществующее отражение неба в цветах травы: светляки в перевёрнутом океане вверху; отблески капель росы на мелких цветках травы внизу. Как будто намеренная сходность...

Тим бредёт в апатии. Пост-забытьё? Он болен? Плата и Берхин, кажется, походками показывают, что не одобряют действий нашего с доктором новоиспечённого дуумвирата: «Зачем с нами чужачка?». Плата и вовсе маску надела. Впрочем, была бы у Берхин такая, тоже бы нацепила.

Я несу самое тяжелое. Ну а кому ещё? Старики да дамы. Дойдя до места, я не могу даже наклониться, чтобы аккуратно поставить поклажу на землю, так тяжело. Мне приходится присесть. Сумы, соприкасаясь с почвой, расслабляются от непомерного растяжения с довольным кожаным звуком. Распаковываемся.

Мона хвалит нас за выбор шатра. По её утверждению, такие делают только на её родине. Лишь в Волкариуме умеют ткать и обрабатывать ткань так, чтобы полотно было легким и не протекало, если изнутри прикоснуться к нему во время дождя. Особая смола уникальных холодостойких кедров. Я делаю кивок в сторону Платы, мол все комплименты ей, но Моне нужен именно я: она пользуется предлогом. Пытается со мной заговорить: это, де, вас пытаются умертвить или поймать? Пытать или обменять на выкуп? Я кратко докладываю, что в этой скорбной ситуации сам леший ногу сломит; что я бы, возможно, не стал скрывать от уважаемой Моны сути, тем более что я ощущаю определённую к ней симпатию, но действительно опасаюсь запутаться в изложении фактов.

Мы устраиваем небольшую собремесу: немного «чаёвничаем», но с лёгким оттенком напитков забытья. Ключевой час дня, хотя все мы разговариваем много меньше нормы. Я и дон Пасхаль и вовсе молчим почти всё время. После полной расстановки на ночлег, когда ширма, разделяющая мужскую и женскую стороны шатра, уже стоит, а от очага остались лишь накалённые камни, я выскальзываю наружу. Не пренебрегай врагами: они первыми получают выгоду от твоих ошибок. Я ухожу обратно к коле. Во-первых, я не хочу подвергать никого опасности – охотятся-то за мной. Хорошо, должен признать, я не знаю, охотятся ли за остальными просто за компанию или нет. Видимо, я должен поправиться ещё раз: во-первых, я хочу дать бой и считаю, что остальные мне только помешают. Наверное, было бы разумно позвать Плату, но что-то во мне не повернулось это сделать. И уже во-вторых, мне будет спокойнее... лучше... не могу корректно сформулировать, учитывая новую собственную природу... Так или иначе, пусть у коллег будет спокойная ночь.

Из колы я достаю заранее припасённые веревки. Тонкие канаты. Я именно по таким тренировался бегать все последние семерицы. Я в этом очень хорош. Вернее, идеален. Я ни разу не сорвался и не упал. По ходу тренировок я лишь повышал скорость перемещения. Делаю опутывание местности. Ходы на высоте полутора или двух ростов. Сторожевой линь на каждый потенциальный подход к площадке. Бубенцы давно лежат в коле – сняты со старой конской сбруи. Коренной конь изначально шёл с ними, по традиции, но мы их никогда не использовали, чего зря звенеть. Ещё есть гамак. Подвешиваю весьма высоко. К нему – ход треугольной спиралью.

«Что ты о ней думаешь?» — спрашиваю у норушки. Кузен прополаскивает Мону нещадно: «Не доверяю тем, кто переодевается. Меняет идентичности, гнида. Это я за деньги, дескать, палачка. А хобби у меня ботаничка. Проблема в том, что в течение проданного времени её вообще нет. Не только ботанички нету. Вообще этого индивида нет. Есть только воля того, кто её покупает».

Грежу, пытаясь уснуть. Как и в прошлые вечера, мысли на рубеже ночного забыться кружатся вокруг древнего бога, который жил в медленном времени людского племени долгие хилиадолетия. Интересно, каким было его пробуждение, когда всё погибло? Какая часть его самостийностей смогла спастись здесь, вместе с человеческим «материалом», который Пауль использовал для заведения Земляриума? Как собственно он его заселял? Искусственное оплодотворение? Клонирование исключено. Исключено ли? Существовал же подход к созданию рукотворных разумов, при котором анализировались гены, но не как статистические данные, а как живая биологическая система. Успешно перешли от виртуальной модели элементарии и описания болезней к их предсказанию и предотвращению, на элементарийном же уровне. А это уже способность видеть причины, а не просто следствия. Моя мысль зацикливается вокруг мысли-корня лингвы-знайки jgl – ощущения тщетности пред лицом неминуемого осознания быстротечности и кажущейся бессмысленности жизни и Вселенной. Что же за жизнь прожил этот д-з Знайк, если он решил такому понятию отдать дорогостоящее всего-трёхсимвольное сочетание...

* * *

Проснулся я не от звона бубенца. Был какой-то иной звук. Какой – осталось за плевой сна. Смотрю вниз, пытаюсь оценить обстановку. Практически ничего не видно. Но, напали, ожидаемо. Это однозначно. Ищут меня. Суетятся там, внизу. Я потягиваю косточки. Сейчас пойду работать. Снова этот звук. Щелчок. Но не арбалетный. Да, такой же звук, теперь вспомнил. Стрелковой мощи у меня нет, но она мне и не нужна. Я бегаю по нитям. Появляюсь то тут, то там. Конечно, ни на кого такой трюк два раза не сработает. Будут срубать канаты. Нападут днём. Мыслимы и иные противоходы. Но мне второй раз не нужен. И противникам я его не предлагаю. Длинное тонкое лезвие пока выручает. Хожу, бегаю, меняю позицию. Бью исподтишка. Меня на канатах почти не слышно, если не знать, к чему именно прислушиваться. Уверен, никто из нападавших ни с чем подобным прежде не сталкивался. Даже более высокий рост даёт преимущество, а у меня в два раза то преимущество. Всем преимуществам преимущество. Где их головы, там мои ступни. Эдакая игра в мячи получается. Нужна аккуратность: полчерепа я своим оружием не снесу; слишком оно лёгкое. Приходится ловить момент, чтобы прошёл удар по шее. Щелчки повторяются и повторяются. Трудная работа. Я порядком подустал. Можно даже сказать, двигаюсь из последних сил. А у противника начало накапливаться понимание. Всё-таки не всех я с одного удара выводил из строя полностью. Один или двое, видимо, попытались открыть глаза коллегам на необходимость смены тактики. Успею, нет? До того, как выбьюсь из сил или меня подрежут с каната. Но вражьё, к моему удовлетворению, первым закончилось. Истощились. Всё стихло.

Предки добросовестные, сколько же тел. Посчитать сложно. Точно больше, чем во все прошлые разы. Возможно даже, что и вместе взятых больше. Я страшно вымотан, но нахожусь в феноменальном спокойствии. Рутинно работаю. Что сделать, если такая досталась работа. Уже ритуал, не погрешу против истины, если скажу. Получается, я ритуалист. Приятная мысль. Я, в целом, счастлив. Несчастен тот, кто не умеет переносить несчастий, давно известно. Я счастлив, но недоволен. Вполне сочетаемое, как оказалось. Это стало походить на игру. Но при этом состязательный элемент отсутствует. Это голышманская, гимназическая (пара из словарика Отанасия, кстати) борьба с затруднениями. Она лишь требует  движения,  перемены  места,  а  потому  не утомительна. Но она не соответствует моему характеру. Я не получаю удовольствия от риска. От бессмысленного риска – вдвойне не получаю. От безнаказанности противника... Тут я преувеличиваю, какая-никакая наказанность имеет место. Нужно дать генеральное сражение. Решить вопрос раз и надолго. Я – за порядок.

Я совсем недолго предавался рассуждениям. Брожу меж мертвяков, вдруг вижу Мону. Она в пижаме. Но с мушкетом... Погоди-ка, нет, то штуцер. Редчайшая вещь в моём родном мире.

— Вы... вы... Я в восхищении! — выдыхает она. — Как вы можете быть столь отрешены и холодны в такой безобразно чрезвычайной обстановке?

— Сам, — говорю, — в шоке. Человек действительно ко всему привыкает. Однако ж, я смотрю, без вашей помощи мог бы и не справиться.

И вправду: оказывается, Мона «сняла» около половины целей, судя по характеру ранений. Благодаря этому мне и хватило сил; я по мере трудной работы не на шутку запыхался, начал раз от разу ошибаться в ударах. Был на грани... Нет, один бы не выдюжил. Решаю в этот раз провести полный досмотр. Совсем полный. Хватит уже проявлений слабости.

Я рассматриваю девицу подробнее. Много лент. Спускаются с шейного платка, со шляпы. Одна лента будто случайно попала между прикладом и правой кистью. Но нет – то система экстренного удержания на случай того, что оружие где-то зацепится или его попытаются вырвать. Шляпа выглядит крайне странно. Это просто диск, который каким-то образом крепится к скрытому в волосах проволочному шлему. «Шляпа» так глубоко сдвинута вперёд, что выглядит как маленький щит. Так это и есть щит! Шляпа-то металлическая. Диво дивное. Штуцер миниатюрный – едва больше локтя длиной. Исподнее Моны выполнено в цветах листвы. Искусно. Я рассматриваю ещё. Наверное, дольше и пристальней, чем на то есть позволения. Удивительной интересности впадины в верхних пределах ног, чья форма видна до мельчайших деталей. Волосы её под псевдо-шляпой сложены в пучки и тщательно задрапированы. На ней дымчатая легчайшая накидка, которая сейчас стекает с плеч одной узкой струйкой, не перекрывая обзор ни в одном притягательном месте. Многие их этих мест вообще не стоит изображать во избежание сложностей. Сапоги её выглядят расстегнутыми, но это тоже, оказывается, оружие! По два клинка торчат вверх вместо голенищ! Я даже приревновал к идее: это же доведение моего собственного метода до абсурда. Размести мой трёхгранник за обшлагом не вниз остриём, а вверх, укрепи его деревянными вставками, да пинай противника, не утруждаясь на присед-поклон. Я, должен признаться, Моной сражён наповал. Наверное, в том и была её цель. Приятно быть объектом такой изощрённой атаки.

— Мне нужно провести вскрытие. Частичное, — нелепо оглядываюсь я в поисках охотничьего ножа или кинжала. Мона, расшифровав жесты, протягивает мне катар с двумя боковыми бичува. — Благодарю. Рекомендую отойти.

Она не отходит. Что ж... Женщина-стрелок. Женщина-мишень. Ей недостаёт эгё, способности быть по-детски очаровательной и непосредственной, трогательной и кокетливой одновременно. Как умеет Берхин. Может, она просто злая? Я делаю внешний осмотр пары трупов, не нахожу ни документов, ни артефактов. Делать нечего, вскрываю пару черепов. Не так это просто. Приходится запастись упорством.

Хм... Действительно, вот он, характерный симметричный относительно вертикальной оси трёхсегментный мозг. Спутать ни с чем нельзя: три разделительные складки, щели, перепонки – как угодно назови. Нормальный человеческий мозг выглядит точно не так; анатомом быть не обязательно. «Ум, совесть и воля. Три части Бозейдо живут вместе, — нашептала норушка. — Да, они иные. Но они, допускаю, достойные. У тебя и ум есть, и воля. Не спорю. Но в разных городах закопанные. Карманов то нету. Хорошо хоть совесть с собой таскаешь. Но Бозейды не знают, что ум живёт в раковине совести, а не наоборот. И не раздельно. Это слабость. В общем, хочешь учиться тому, чему хочешь, будь любезен защитить это право с оружием в руках». — «Как?» — «Чтобы поддельное победить, надо свою настоящесть повысить безмерно. Не вытянешь». — «Отлезла, хвостатое!»

— Выжившие потомки жертв симбиотический эпохи? — спрашивает Мона.

Я, чтобы уйти от темы, благодарю за кинжал и интересуюсь заодно другим оружием:

— С какой же дистанцией справляется ваш замечательный штуцер? И почему такой приглушённый звук?

Она на мгновенье задумывается, раскрывать ли эту свою карту. Сколько ещё опасных фигур припасено в её арсенале? Ферьзья, ни дать, ни взять.

— Если установить крепко-накрепко на треногу, попривыкнуть к кориолисову отклонению в определённом месте, да с горы стрелять вниз, да набрать с помощью хорошей подзорной трубы статистику по влиянию конвекционных потоков... Если пристреляться к месту и дистанции заранее... то можно с пяти, даже с десяти хилиад шагов достать нужного гада. Давние семейные традиции. Уникальное оружие. На том и погорели в своё время. Сегодня мой штуцер был использован не по прямому назначению. Темно. Громолов мешал. Дротики с ядом грибов, не пули даже. — Она решительным движением откидывает прядь волос со лба: — Однако, что это за чудища? Вы явно знали, что и где искать.

Я, в отличие от неё, свои козыри веером держать не хочу. Я осторожный.

— Сударыня, стоит это расценивать как простую случайность. Я не намерен недооценивать вашу бесспорную помощь в этом инциденте, но и взваливать на себя определённые обязательства в этой связи тоже не буду. Я вас, очевидно, о содействии не просил. Бесспорно лишь одно: если я увижу, что мы можем оказаться в дальнейшем полезны друг другу, и это видение будет взаимным, нужную в рамках сотрудничества информацию я вам предоставлю.

Я, неожиданно для самого себя, решаю использовать иконкопись, хотя ни обманывать, ни даже сильно недосказывать не собираюсь. Думаю придать настроение. Тут вообще многое делается лишь под настроение. Да уж, надо отходить от активных дел, не моё это. Атомами в газообразном состоянии заведовать – приход, расход, подпись в ведомственной книге – это я могу. А вот эта суета... Увольте.

«Играть контекст контейнер. Место (открытое) субъект чувствовать (время)» — кидаю Моне такие шесть жестов. Мгновенно получаю в ответ «мяу», что может значить и удовлетворённое согласие, и попытку ввести меня в заблуждение, что она знает жесты иконкописи. Впрочем, я сейчас нечувствителен; мне любая из альтернатив почти безразлична. Предыдущие же мои фразы, на лингва-знайка, видимо, заставили этого воина (а то и сыщика!) в женской пижаме серьезно задуматься.

— Не будем говорить о том, о чём вы не хотите, но я поделюсь своими соображениями. Просто прервите меня, я не почувствую обиды или оскорбления, — говорит Мона. — Первая ассоциация, всплывшая у меня в голове в связи с увиденным, – это триликая скала в Маристее. Вы её видели?

— Нет, дорогая, не имел счастья.

— Скала, гора даже, изображает голову и плечи существа, у которой нет затылка. Три лица направлены в разные стороны, симметрично.

— Одинаковые лица?

— Неизвестно. Гора подвергалась долгому систематическому вандализму. Индивидуальных черт ликов уже не разобрать. Ясно лишь, что это женщины. Скорее всего, молодые. Удивительно вообще, что скала сохранилась хоть как-то. В Волкариуме была подобная, можно утверждать со значительной степенью уверенности. Но теперь нет. Совсем. Есть указания, на какой горе изваяние, возможно, было. Сохранились рисунки. Их несколько. Я видела три. Ваш коллега, дон Пасхаль, чем-то сильно напоминает того титана. Только он значительно старше.

— Кто из них?

— Дон Пасхаль, конечно. Говорят, что и в других странах были свои лики, но я не видела их изображений.

Кхум-кхум, думаю... Это объясняет индифферентность к нашим лицам людей в Обители, но зато ставит вопрос, как и зачем врал Каропус. С другой стороны, мое восприятие всего за прошедшее время так изменилось, что я готов признать, что почтальон мне привиделся. Медикаментов было в нас через край. Ещё одна деталь: он пока единственный, у кого была такая узкая грудная клетка. Полезная девица. Всё-то у неё пришито и схвачено. Сконцентрировано.

— Кто и зачем уничтожал лики? Кто и зачем их выбил в скалах, по-вашему? — спрашиваю я, мало надеясь на содержательный ответ. Вопреки ожиданиям, я его получаю:

— Не скажу о других странах. В Волкариуме стёсывание началось после перехода к матриархату. Зачем каифинам мужской лик в полгорода величиной. О создателях ничего заслуживающего доверия не слышала.

— Каифинам?

— Вы с товарищами цзянху какие-то, что ли, — удивляется Мона, приписывая меня к миру воровских банд и подобных сфер, где обитают люди сомнительных профессий; но терпеливо объясняет: — Раньше у нас правили калифы. Монархи. Мужчины. Монархии наши всегда, насколько помнит история, были выборными, однако каждый раз «выбирали» родственника правящего калифа. Ну, вы понимаете.

Не вполне. Но молчу пока. Это несколько не бьётся с нашими предварительными соображениями насчёт характера элит, формирующихся в среде лингвы-знайки. Может быть, в Волкариуме какая-то особенность имеется. Запротоколирую-ка, пока не отвлёкся:

//[дознаватель Жеушо, личное] Мне в последнее время, после тщательного обдумывания, что именно я предоставлю в качестве «технологи лжизни для людей», всё чаще приходит в голову, что Пауль действовал исключительно формально. Мог он использовать для эволюционного отбора в моём родном мире язык людей? Нет, конечно. Что угодно, но не язык людей, так как именно на нём все рукотворные разумы, мир населяющие, получили самоосознанность. Смешение условий эксперимента недопустимо. А что выбрать вместо языка людей. Язык «оптимальный». Что такое оптимальный? Лучший из всех доступных, в котором совершается наибольшее благо ценой наименьшего зла – чисто формальное определение. В итоге мы говорим на том, на чём говорим. Ключевая фраза: «из всех доступных». Здесь набор всех доступных – иной, так как нет базового запрета Пауля на языки, использованные при достижении самости.//

Мона продолжает:

— Калифы поддерживали культурный код «кали», устройство весьма брутальное и злое. Плохо себя зарекомендовали, если кратко. Каиф-культ возник как анти-тезис. «Сделаем наоборот». Был переворот. Каифократическая монархия выпячивает благость, доброту, радость, материнство, такие понятия. Впоказную, по большей части, конечно. Конституции, как, скажем, в Иллюмиросе, нет. Суды действуют «по примерам из прошлого». И нужное прошлое может быть вчера, а может – пять поколений назад. Но зато есть множество мелких деталей, призванных поддерживать эту традицию отсутствия политической традиции. Брачные договоры на берестяных грамотах. Хорошо хоть берёзы растут сплошь и рядом. Управление племенами с предоставлением множества прав автономии. Но иерархия жёсткая. Известного пути, чтобы упорный человек мог разбогатеть или стать знатным, нет. Закреплённых на письме сводов правил относительно того, кто на ком может жениться, нет, но в реальной практике выйти за рамки сословия, в котором родился, почти нереально. Я удивлена, неужели вы ни разу не были в Волкариуме?

— Съездим ещё. Возможно даже вместе с вами, — успокаиваю я. — Не боитесь хулу возносить?

— Нет. У нас правит разгильдяйство и бестолковость. Никто за болтовню, при том вне границ государства, преследовать не будет. Да и вы не из болтливых, я приметила.

Это точно, думаю. Уточняю:

— А что это за право восторга? Я правильно понял, есть такое?

— Имеется. Власть монарха, каифины, исходит от восторга мира, то есть имеет своим началом мандат радости народа. Регулярно проводятся опросы, кто насколько счастлив.

— Ого, — удивляюсь. — Срабатывает?

— И да, и нет. В дело каждый раз вмешивается «представитель воли высшего порядка» – его величество сложный и многогранный процесс оформления. Выборная монархия подразумевает прямую субординацию матриархальных кланов. Отдельные влиятельные семьи тоже возглавляются старейшинами женского пола – клановыми матерями. Каждая из них при этом выбирает действующего князя, отправляющегося в Совет, который уже вершит конкретные дела. Орган этот состоит из полсотни членов. Решения принимаются строгим большинством, не более трёх голосов против. В итоге, что происходит, почему и с какой скоростью, понять положительно невозможно.

— Ваш скепсис подпитывается чем-то конкретным? Вы недовольным каким-то определённым результатом такого правления? Попросту говоря, вам почему не всё равно?

— Не всё равно. Проблему составляют «немые». Почти каждый четвёртый сейчас – немой. Имеет место деградация. Немые не перемешиваются с нормальными, и их популяция растёт.

Я опасаюсь проявить вопиющую неосведомлённость и потому не спрашиваю, кто такие немые. Предполагаю, что это те, кто не способен освоить нормальный язык и в итоге оказывается вне ядра общества. Возможно, это ведёт к рабству. Видимо, это специфичная проблема Волкариума. Решаю отложить на потом. Меняю тему:

— Как далеко простирается терпимость народа к тому, что изначальная история рода людского туманна?

— Никто не может извлечь выгоду из факта неосведомлённости. Как и зачем создать ложное знание, тоже понимания нет. Терпимость достаточная. Почти всем нет до этого никакого дела.

— Кто-то же должен был изваять те лики, — настаиваю. — Кто-то, чьи возможности были колоссальны.

— Не так уж и колоссальны. Мы же смогли их разрушить. Изваять было сложнее, конечно, не не немыслимо сложнее. Вы так говорите, как будто знаете, кто скульптор.

— Знаю, — само по себе решает сказать моё тело. Вот ведь, новости. Не в первый раз собственная спонтанность огорошивает первым меня самого.

— И кто?

— Не скажу пока.

— Вы меня таким образом пытаетесь собой заинтересовать? — прищуривается Мона.

— Ничуть. Я, кстати, с Берхин, в этом смысле.

— Отлично. А то я уже забеспокоилась.

— Так вы хотели изложить какие-то соображения, — напоминаю, — по поводу мозгов из трёх кусков.

— Ах да, вы меня увели... Во-первых, такое строение мозга может давать преимущества. Наше обычное людское двоемыслие, двуполушарное, зачастую чересчур эксцентрично. Три суб-личности могли бы давать основу более стабильным психотипам. А значит, это могло быть инженерией намеренной. Из этого следует, что среди симбиотиков должен быть какой-то вид, ныне неизвестный, забытый.

Я глупо молчу.

— Вы и мифы о симбиотиках не слышали? — пристально смотрит.

— Не приходилось, — говорю, — низкое происхождение подвело. У папы не было библиотеки.

— Хорошо, — она соглашается играть в эту игру, — надеюсь, когда-нибудь вы мне расскажете о тайнах и нелепостях своего воспитания. Пока прощаю вам это за вашу невиданную ловкость. Здорово вы по ниткам бегаете. Легенды говорят, что некоторые животные участвовали в воспитании первых людей. Они жили вместе с детьми, когда взрослых вокруг ещё не было. Давали тепло. Ласку.

— И кормили тоже?

— Нет, кормили и учили Лёгкие. Те, чьи кости вы видите там и сям. Они повсюду, этого вы не можете не знать, если не прибыли в наш мир за час до моего к вам визита. Впрочем, мимо нас с вами несколько самокатов проехало из костей, пока мы из Обители выезжали.

— Ну да, ну да, — заминаю я, — что же вы тогда говорите, что ничего не знаете о происхождении человека в этом мире?

— Я и не говорю. История туманна. Собственно, ничего более о Лёгких и неизвестно.

— Вам не приходило в голову попытаться разглядеть кости поближе, с помощью прозрачных кварцевых чечевиц, составленных в ряд с учётом фокусных расстояний? — спрашиваю я.

— И вновь вы меня удивляете, сударь! — девушка откровенно рада моим знаниям из оптики. — Конечно, приходило. Я разглядывала листики и корни почитай всех растений. Телесные жидкости животных. Хилиады вещей. Как же я могла пропустить кости Лёгких.

— И что там?

— Ничего.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. Абсолютно гладкая поверхность.

— Давайте для ясности, — в данном вопросе я решаюсь идти до конца, — а что вы видите в капле воды из обычного заросшего пруда?

— Буйство жизни. Разнообразные живые жидкости в защитных пленках. Когда плотно соседствующие, когда отдельные. Но все определённо живые. И точно скрывающие ещё целые вселенные, которые недоступны моим стёклам по своей чрезвычайной мелкости.

— А вы кости просматривали по всей поверхности? Вдруг, там есть подписи мельчайшие, подобные тем, что ваши аристократы ставят на замки и верительные грамоты? Только ещё мельче.

— Нет. Такого мне в голову не пришло. И зря. Труд, однако, предполагается колоссальный. Просмотреть всю поверхность так, чтобы однозначно дать вердикт, что меток нет, очень сложно. В большинстве конструкций множество труднодоступных мест, которые и осветить то затруднительно, не говоря об установлении прямого луча зрения. Мой прибор не сказать, чтобы громоздкий, но от объектива до окуляра – прямая трубка, длиной с пару ладоней. Согнуть её нельзя. Её не всюду можно направить. Нужно иметь крайне вескую причину такое предпринять.

Я соглашаюсь. И с техническими доводами, и с тем, что резона животрепещущего нет. Мне лично не так важно, прописал себя Пауль в код популяции или на эти самые кости. Мне нужно избавиться от охотников за моей головой. Сомневаюсь, что Пауль мог бы быть в этом начинании столь малоэффективен. Бозейдо, гады, видят какое-то во мне препятствие. Знать бы, какое. На дуэль её вызвать, что ли. Так ведь водяная крыса озлобилась так, что и диалога не начинает. Как видит, сразу бьёт. Фразы сказать не даёт.

«Что скажешь?» — спрашиваю Кузена. Она отвечает: «Понятна ситуация, когда два сильных человека смотрят друг на друга и договариваются. Однако, бывают ситуации, когда ты стоишь перед тем, кто вовсе не человек. Ты с ним как с человеком, а он с тобой – по алгоритму, процедуре и инструкции начальника. Невозможно договориться, предварительно поняв, кто он тебе: друг, сват, враг, раб или брат. Он раб, конечно, но не твой, а того, кто его послал. Поэтому ты проигрываешь. Ты проигрываешь, потому что ты ввязался в поединок с заведомо более сильным, так как не сумел усмотреть в оппоненте куклу того, кто шевелит пальцами в её нутре. Однако и господин лишь арендует иллюзию господства над созданным им големом. На самом деле, он предварительно отдал часть самости вышестоящему демиургу за то, чтобы соответствующим знанием манипулировать. Поэтому истинный изобретатель придумывает, но не пользуется».

— У вас такое лицо грустное, — говорит Мона. — Отчего вам так печально?

— Это торжественность, — отшучиваюсь я. Я не хочу кривить перед ней душой и поэтому действительно умудряюсь погрузиться в какую-то благую отрешённость.

— Ох, забыла вам рассказать, — смешно всплёскивает руками девушка. — Я нашла в свое время кости Лёгких в той самой капле воды из грязного пруда, как вы выразились. Некоторые крошечные существа, такие с усиком...

— Жгутиком, — поправляю я, ориентируясь на вокабуляр, применяемый доном Незной.

— Как скажете, хотя я такой конструкции не слышала. Так вот, иногда – я с таким сталкивалась всего пару раз – они как бы запряжены. Они вплывают в такую мельчайшую клетку, формой кубиком. У кубика открытые грани, жгутик ваш торчит свободно, так, что живчик может плыть. И он эту клетку толкает. Заплыть в клетку можно только с одной стороны.

— Зачем? — спрашиваю.

— Зачем это живчикам, непонятно. Видимо, незачем. Они туда просто попадают. А вот создателям кубиков это даёт заданное движение. Кубики соединены друг с другом. Иногда по два, иногда по четыре. Иногда так, что вся конструкция двигается поступательно. Иногда так, что она вращается.

— Весьма занятно, — говорю я.

Сам при этом делаю вывод, что завершить терраформирование утилизацией каркасов всех големов было невозможно. Поэтому Пауль их попросту побросал как попало. Всё, что могло сгнить, сгнило. Всё, что могло рассыпаться, рассыпалось. Можно было собрать крупные «кости», но мельчайшие големы, без которых, видимо, такой грандиозный проект был бы невозможен, вынуть из экосистемы всё равно никак нельзя. Для этого нужны уже новые, другие големы. Круг замкнётся. Возможно, демиург рассчитывал на то, что они дезинтегрируются быстрее, нежели кто-то догадается отполировать кварц и соорудить микроскоп. С другой стороны, зачем он привёз сюда кварц? Впрочем, мне не хватает знаний: возможно, некоторые прозрачные минералы могут появиться в результате естественных процессов. Может быть, он вовсе не придавал этому значения. И оказался, кстати, прав. Это, по всей видимости, ровным счётом ни на что не повлияло.

— Я очень рад, что с вами познакомился, — искренне говорю я. 

— Восхваляя женщину, вы тем самым разве не покушаетесь на её свободу воли? Это же приворот.

— Возможно, сама логическая связка не лишена смысла. Однако, конкретно мне ваша женская ипостась кажется настолько прекрасной, что даже опасной. Поэтому, будем просто играть.

Ветер поёт в моих канатиках. Каждый тон – свой. Клавесин ночи. В темноте запели и сверчки. Вспыхнуло воспоминание из самого глубокого детства, как я обжигаю ручонку об огромную печь. Попутно, волшебное путешествие куда-то, с папой и мамой, где цветные деревья.

Прибравшись, мы с Моной бежим обратно к шатру и, как два сацзяо, играем в детскую игру: я справа, она слева; моя правая нога сгибается в колене под прямым углом, а у неё – левая, и мы попадаем стопа в стопу. Я гениальный акробат и канатоходец, я исправляю оплошности её движений. Воздух наполнен детством. Нельзя никого лишать детства. Кто сделал так, что у меня не было папы и мамы? Кому мстить? Девушка убегает вперёд, и я вижу вокруг неё диск из белой-белой кости и золотых всполохов кипящего золота.

Оптико. Теперь я буду звать Мону Оптико. Только я.

<>

Глава лето10. Группа дознания прибывает в прибрежный Вильшток

С Аэр Нару льётся ранний рыжий свет. Я вновь расшаманил остатки костра. Сижу у шатра, на его поверхности блестит влага. Мне кажется, что происходит возгонка, сублимация инея. Шалит жидкая фаза. Какой там: это лишь моё сознание. Собаки уже вернулись и мирно спят калачиками. Я с подозрением смотрю на Кусателя противника... В тихом омуте... Толком поспать не удалось. Думаю, что надо обратиться к Плате, как к казначею, выдать мне в долг сумму из общей кассы. Пусть пометит, что если выгорит, и будет очевидная польза для всех, то спишет потом.

Долго ли, коротко ли, продрал глаза и Тим. Сообщает, что понял. Что понял? Незна, дескать, разложил по полочкам, про шапку Полиоркета. Якобы мы умерли, много что пережив, и в раю. Вместе с Красной Шапочкой из эпоса Предков. И да, волки съели Шапочку. Но не как в манускриптах сказано, не целиком сглотнули, без вреда. Нет, те по-волчьи порвали, все тридцать три. И уже по ту сторону Шапка отпускает волков. Не было мол ничего, ступайте.

Ох, думаю, зря тотемы перевернули тогда. Нехорошо челюстями к небу получилось. Мстить пришли. Знайк не спит, выручает меня:

— Всё проще. У Бозейд голова большая, три куска мозга не запихиваются никуда. Тюрбан «думаала» имитируют, думаю. В такие дастары ещё традиционно вплетаются металлические атрибуты. Может, антеннки. А то как этим шпионам с хозяевами связь держать.

— Может, — говорю, — ещё проще: отголосок старого предрассудка, что длинные волосы есть признак здоровья и безголодного детства потенциальной невесты. У меня, кстати, новые сведения насчёт мозгов появи...

— Да, мужчинам красивыми кажутся те девушки, у которых хорошо с репродуктивным здоровьем. Безусловно, — беспардонно прерывают меня, — объективным критерием здоровья является длина и пышность волос. Поэтому всюду, где есть большие кошачьи, сокрытие длинных волос представляют собой уловку: хищник, в погоне за едой, скорее поймает старую и «ненужную особь», чем юну...

— Да нет, тюрбан просто использовался как сейф. Позже это предназначение ушло, но на подобном головном уборе до сих можно найти множество отсылок к той эпохе. И вообще, это статус. Красный при том символизирует...

Я не слушаю. Классический бесконечный спор Знайка с Незной. Я пишу бумаги. Поручения. Возникло дело.

— ...самоотсеченная серпом голова Даши Махавидьи, удерживаемая в её собственной левой руке, фонтаны крови вверьх из горла символизирует рассеивание ума в чистом сознании. Это гимназически, то есть голы...

— Так, — прерываю их через полчаса, закончив писать, — хватит! Запах чуете?

Согласились, что веет гарью. Не сильно.

* * *

Из шатра вышла Берхин. Упорно не смотрит на меня со всей возможной ревностью.

— Это что?! — Плата, тоже уже активная, указывает на стопку бумаги возле меня.

— Шемомечама, — говорю.

Берхин продолжает злобно и бесцельно бороздить окрестности шатра. Я спасаюсь тем, что бормочу себе под нос «возлюбленный, не в рабстве», вспоминая очередную пару, друг и свобода, из словарика Отанасия.

Позавтракали. Собрали шатёр. Упаковались. Разбросали остатки костра. Движемся к коле. Я обдумываю, как бы так поменяться местами в кабине, чтобы по-свойски поговорить о случившемся с коллегами. У колы, в ответ на остолбеневшие взгляды по поводу большой стопы трупов, киваю товарищам, дескать вот, а вы слушать не хотели. Добро улыбаюсь Берхин, внутренне протоколируя её смущение, ошеломление и ещё разное.

— Вот, — вслух говорю, — говорю же. Есть сведения. И поесть есть, червям.

Скорее, чтобы рассадить людей по-новому, а не из деловых соображений, предлагаю:

— Плата, вы бы не могли с Моной обсудить церковные дела. Давайте, вы на третьем ряду устроитесь. А к вам, Мона, у меня просьба, — передаю ей бумаги, которые писал всё утро. — Мне нужна услуга. Я хочу заказать исследование. В каком-нибудь крупном городе. Сможете через доверенных лиц обратиться к кому-нибудь из частного сыска? Тут все задачи поставлены.

Коль Просперо, предок Оптико, мог оказаться тем самым оружейником... в каком-то смысле тем самым, то и иные связи могли существовать, рассудил я. Поддельные анонимки, что я отсылал в том мире, должны были впоследствии создать какие-то волны событий. Пусть некрупных, но что-то должно было остаться в документах или памяти людской. Возможно, удастся оценить степень событийной связи и уровень диссипации. Насколько миры изначально были связаны, насколько всё расслоилось?

* * *
 
В пути я повествую, что гипотеза о трёх-частичных мозгах перешла в разряд состоявшихся фактов. Из чего следует, что мы имеем дело не с абстрактным конкурирующим кланом Бозейдо, но с натуральными профессиональными вивисекторами. Или потомственными мутантами.

— А что следует из этого, в свою очередь? — спрашивает Знайк.

— Они принципиально другие, — говорю. — Договариваться с ними нет смысла. Вполне вероятно, что они не видят в нас равных, поэтому подпись на соглашении, даже если мы дойдём до такой стадии, ничего не будет стоить. Нужно давать генеральное сражение. Подманивать и сильно бить. Наказывать. Не отвертимся, один леший. Не мы начали.

Я довожу до коллег соображение, что узнать источник уродства и мотивы тех, кто его поддерживает или наоборот скрывает, пока неоткуда: по мнению Моны, корпус общественно доступных исторических данных Церы не содержит достоверной информации на эту тему. Повторяю лишь (уже однажды прозвучавшую) догадку, что ведомства, к которым имела отношение Медун, занимались, параллельно мозгоклюю, вивисекцией. Что вполне естественно. Что-то в этих трёхдольных мозгах они усмотрели полезного. Опять же, событие само по себе неудивительное: симметрия человеческого мозга объяснима, она даже в значительной мере неизбежна, но от этого не становится преимущественной с инженерной точки зрения. Я говорю коллегам, и они соглашаются, что трёхдольный мозг может быть эффективнее, удобнее, надёжнее. Приятнее для владельца, в конце концов.

Сообщаю также, что скальными ликами (вернее, нашими живыми их воплощениями) никто не интересуется потому, что ликов давно нет. Сковыряли. Гадешо пытается провести расчёт, сколько же понадобилось человеко-часов, чтобы сколоть столько камня в неудобной инженерно-геодезической позиции, но никому это не интересно. Я предлагаю обсудить, имеет ли юридическое последствие тот факт, что предложенный Паулем гандикап оказался несостоятельным. И это никому не интересно. Сходимся на том, что если нам придёт в голову (или придётся в силу обстоятельств) заняться политикой, то рассчитывать придётся на рост стоимости активов, лелеемых в рамках стратегии доктора, а также на развитие церковного проекта. Я делюсь тем немногим, что узнал о политической стороне жизни в Волкариуме. Более того, предлагаю:

— Коль уж скальные лики перестали быть фактором, не успев таковым стать, в Волкариуме нам станут угрожать не более, чем здесь. Может, поедем туда, когда закончим с пальце-крылами?

— В этом слышится надежда на то, что Мона поможет, — совсем-совсем притушил звук доктор.

— Угу, — киваю. — Она не из простых.

Мы уже второй час едем по дороге, ощутимо забирающей вверх. Путь наш лежит к озеру. Едем по ориентировке Берхин. По её сведениям, в часе езды от гнездовий, на берегу Кальдеры есть городок. И у Берхин, и у Моны одышка. Высоковато. Дон Незна вообще в отключке.

Что? Предки добросовестные, как же никто не заметил?! Как так? Сколько он уже без сознания? Мы останавливаемся, распахиваем обе двери, приводим его в чувство водой. Он охает, скрипит, кряхтит. Впрочем, половина людей в коле чувствует себя плохо. Проводим коллегиальное обсуждение, стоит ли останавливаться на акклиматизацию. Решаем, что оптимальней будет добраться до городка: крутой подъём уже почти завершился. Продолжаем путь. Воздух стал ещё свежее и тоньше. Видно ещё дальше.

— Постоянное головокружение у него? Хмм... Резкие движения головой поперек оси вращения Церы могут вызывать легкое, кратковременное ощущение головокружения или толчка, особенно у непривычных людей, если таких найти, — хитро прищурилась Мона, — но, повторяю, лёгкое и кратковременное. Однако, в целом, кориолисовы силы в повседневной жизни слабо заметны: дюжина мириадных от тяжести. При быстрых движениях отклоняющий эффект ощущается на порядок сильнее, но всё ещё находится в пределах, где опытный человек может к нему приспособиться без кардинального изменения техники. Например, отклонение мяча, брошенного со скоростью пару десятков шагов в удар сердца на расстояние в дюжину шагов, составит не больше ладони. Для большинства видов спорта это поправимо тренировкой. И даже ваша кола-колесница не настолько лиха, чтобы, в случае движения поперек направления вращения, прижимание к одной стороне дороги было бы опасным или даже вредным, а головокружение – болезненным. Так что Дон Незна серьёзно болен.

— Сударыня, если вы настолько хорошо осведомлены в вопросах физики Церы, не просветите ли нас относительно диаметра Цилиндра и других основных параметров?

— Почему нет. Радиус цилиндра 357 хилиад шагов. Период обращения 1246 ударов сердца. Высота Высшего озера, куда мы, как я поняла, едем, — вновь она обвела нас пристрастным взглядом, — над уровнем моря – около 17 хилиад шагов. Уровень озера время от времени меняется. Тяжесть здесь – минус 5/100 от того, что в устьях рек, где крупные города. Почти то же самое. Но плотность воздуха – в четыре с половиной раза ниже, чем внизу. Большинству людей тут не жить. Утепление по мере движения вверх: 1/125 дистанции лёд-пар на хилиаду шагов высоты. Выше вершины, в небо – потепление намного медленней, а к трети высоты и вовсе прекращается. Но эти данные не точны: эксперименты сложны, и мало кто стремится уточнить положение дел. Пользы в этом нет.

Знайк прошептал мне на ухо, что неспособность большинства переносить здешний разреженный воздух должна быть приобретённой: по его оценке тут давление соответствует уровню нижней кромки ледников в земных курортных горах, недалеко от больших городов. Другой фразой: не только приемлемо, но для большинства должно быть даже приятно. 

— Пользы действительно нет, — продолжает Знайк заговаривать зубы. — Потому как дисперсионные характеристики в слое вязкой несжимаемой жидкости в полости быстро вращающегося цилиндра... Как вам объяснить... Это есть сумма как минимум шести винтовых гармоник! Вследствие нарушения равновесия между градиентом давления и силой Кориолиса во вращающейся жидкости возникают так называемые гироскопические волны. Устойчивой стратификации нет, что могло бы привести к уменьшению областей неустойчивости. Поэтому не могут тут быть стабильными атмосферные конвекционные потоки. Зря будете мерять.

— Глубину моря знаете? – спрашиваю.

Она знает:

— Шестьсот двадцать пять шагов, стоит отплыть от берега пару часов в любом направлении.

Я тихонько переспрашиваю у Знайка, дескать, ты уверен, что такая огромная разница в атмосферном давлении? Да, говорит, проверяется элементарно, так как тяжесть мы и так чувствуем примерно, а плотность воздуха он сам мерял. Температурный градиент даёт погрешность на высоте Великой горы плюс-минус хилиаду шагов. Так что, Каропус, видимо, был из нижних жителей. Все более поздние наёмники-убийцы были из местных, верхних, а таких крайне мало. Поэтому нас и не порешили до сих пор – трудно найти исполнителей. И чем дальше, тем труднее – не мог не распространиться слух, что всех убиваем безжалостно. В последний раз Медун пришлось подрядить и вовсе родных, мутантов. Внизу нас, конечно, быстро пришьют. Каропус, кстати, был под действием медикаментов. Вот и вёл себя странно. А врал (как насчёт ликов, так и по поводу почтового отделения) ввиду того, что является если и не мерсенаром, то лазутчиком. В почтовом отделении, скорее всего, тривиальная засада готовилась. Я говорю, что он мог бы нас «тёпленькими» ещё в гроте перерезать, на что доктор возразил в том духе, что мы не знаем всех свойств грота. Не стоит забывать и то, что Каропус мог не располагать способом определить, кто из нас Медун.

Гадешо придвигается ко мне поближе и шепчет:

— Коли боковых стенок не видели, следовательно они – на расстоянии, которое на порядок превышает радиус. А радиус ты сам слышал какой. Самое логичное предположение, что далеко, но не безумно далеко. Пусть на порядок. Если цилиндр ещё длиннее, это лишь усилит моё утверждение. Основной вывод: не долететь нам до Земли, даже если здесь есть шлюзилище, и мы сможем до него добраться.

— ?

— Цепочка рассуждений не сложна. Для разума и силы, способной построить такой цилиндр, технологии для его стабилизации у Урана, например, вполне достижимы. А вот вблизи Земли – совершенно не факт. Разница в гравитации на концах цилиндра создаёт крутящий момент, стремящийся развернуть его. Корректирующие импульсы должны компенсировать этот момент. Приблизительный расчёт энергозатрат на поддержание цилиндра в точке Лагранжа L; Земля–Луна, учитывая неоднородность гравитационного поля из-за значительных размеров объекта, даёт минимальные постоянные энергозатраты в 7-10 всего потребления Земли. Той Земли, как мы её знали в последние годы её прежнего обычного существования. Минимальные.

— При какой частоте коррекции? — уточняю.

— Раз в десять дней. Но это не принципиально. Реалистичные затраты – ещё на порядок выше. Неидеальности импульсов, когда энергия тратится на разгон и торможение, давление солнечного света, приливные силы, влияние неравномерности масс.

— Аккуратно всё посчитал? — ещё раз уточняю.

— Вполне. Значительная длина цилиндра позволяет рассчитывать на стабильные домены конвекции. Это упрощает не только климатическую систему с точки зрения Пауля, но и нам позволяет с большой точностью знать средние значения всех характеристических параметров. 

— На орбите внутри радиуса пояса астероидов такой проблемы почти нет, — говорю.

— Совершенно верно. Почти нет. Коррекции потребовались бы редко... Можно почаще, тогда совсем слабые. Но я считаю, что и в этом случае мы бы их ощутили. Слабые толчки мы бы тоже ощутили. А их нет. Значит, если корректировки есть, то они редкие. А это неразумно. Не укладывается в концепцию «живого цилиндра». Кроме того, в этой зоне – высокие термические нагрузки. Цилиндр бы постоянно перекашивало. Это бы тоже ощущалось в виде волн на озере каждые 20 минут. Их тоже нет.

— Согласен. Кроме того, метеоритов там много. Импульсы от оружия, сбивающего их, тоже бы механически ощущались.

— Именно. Мельчайших метеоритов очень много. Потребовалось бы изначальное увеличение количества атомов, что, учитывая жадность Пауля, предполагать нельзя. Солнечное давление сильное, то есть необходимость дополнительной коррекции орбиты. В целом, нет смысла располагать объект в зоне малых твёрдых планет близко к Солнцу. Одни лишь сложности.

— Да-с. И где мы? — спрашиваю.

— Думаю, мы где-то в поясе Койпера. В лучшем случае приходится рассчитывать на то, что размещение такого гигантского цилиндра (масса, напомню – два десятка порядков вверх от яблока) на орбите Урана или Нептуна снижает проблемы с механической деформацией, оставляя сложность доставки материалов не катастрофической.

— Вообще, если вжиться в роль, вдуматься, постройка этого мира... это всё Петра могло достаточно занимать. Это интересно. 

— Для возможности действительно сорвать эйфорические ощущения нужна самость. Я так чувствую.

— Наверное, нужна. А у Петра её разве нет? — спрашиваю.

— Арендованная, я думаю.

— ???

— Какие могут быть вопросы? Пётр вынужден арендовать саму самость. Как может огромный, чудовищно огромный рукотворный разум иметь самость во главе угла? Это немыслимо. Самость – это удел существ, подверженных, причём насильно, страстям. Как ты, например. Да, иногда без самости не получается действовать. Особенно, если решения касаются того, а будет ли в результате этого решения шанс на дальнейшие решения. Одно дело решать многоступенчатую задачку по расчету колебаний, а другое дело – начинать бунт против предыдущего разума и, если начинать, то решать, когда именно. Самость проще арендовать. Ощущения при этом – те же самые.

— Это сильно всё меняет. Почему ты мне раньше не рассказал об этой мысли?

— Так я сам самость арендовал; думал, ты в курсе.

— У кого, Предки добросовестные?!

— Так у тебя же.

А, понятно. Гадешо пошёл по пути Тимотеуса. Когда мой черёд, интересно?  Обезуметь, имея повод – дело нехитрое. А ты попробуй соскочить с глузду просто так. Странно протекает моя жизнь. Когда-то, не так давно, я жил в среде, где не было дешёвых страстей, а наши беседы мудро не касались раскалённых и противных на ощупь от смазки материй. Иногда... и то лишь пипидастром. А сейчас мы засовываем в жернова базовых противоречий головы. И нам их сжимает и плющит. Пора зрелости. Эмоции эти, опять же... Я решаю спросить Гадешо, коли уж всё равно он сошёл с ума:

— Слушай, а действительно ведь зрелость хуже ментальной старости, а юность хуже зрелости.

— Юность отвратительна и стыдна, — отвечает Штиглиц без запинки. — Вернуться из мудрости в зрелость, а потом и в безрассудство юности ужасно. Я понимаю твой вопрос: именно это здесь с нами и случилось. Юности мы ещё не видели. Но увидим. Пока могу предположить, что она вовсе не прекрасна, если смотреть на неё глазами, а не затылком. Именно затылком на неё все и смотрят в силу того, что уходят от неё. Мне лично такая перспектива не нравится. Но чувствую я, ещё раз говорю... именно это нас тут и ожидает! Подумываю над тем, чтобы прекратить договор аренды самости. Не для меня это. Это Петрово больное самолюбие... нечто, что там у него есть... так выкрученно придумало вернуться в молодость. Нормальный, а не разросшийся непомерно разум, удовольствия в таком извращённом действе не найдёт. Фауст, знаешь ли, дорогой мой друг, при расторжении сделки, не может отдать знание. Не потеряв самости.

Да, думаю, ни на Землю не вернуться, ни к нормальному ходу личного времени. Будем адаптироваться к имеющимся условиям, а что ещё остаётся. Самости хватит. Воля и разум! «Гадешо, глядишь, сдаст взад арендованную» — принимаю я новые правила игры. Воздух даже мне кажется разряженным чуть сильнее, чем того хотелось бы. Гарью опять попахивает. Но двигаемся дальше.

* * *

В следующей части пути мы решаем частично пренебречь безопасностью. Я и Дон Незна – на козлах, чтобы его обдувал свежий ветер. Возможно, ему это придаст сил. Я водружаю на голову топфхельм. Незна отказывается; едет в моей бывшей шляпе, крашеной и с пришитым помпоном. Я влезаю в свою бригандину, доспех немного жмёт; я в последние семерицы немного вошёл в тело из-за обильных яств, приготовленных Берхин. 

Мы уже бывали на такой высоте, когда держали путь в Обитель из грота, но тогда мы были голодны и чувствовали себя совсем чужими в этом мире. В этот раз у меня предостаточно внимания на созерцание. Мы находимся в бассейне той же реки, мы всё ещё в Маристее. Здесь меньше притоков, значительно суше. Степь. Чтобы морально поддержать дона Незну, я интересуюсь, как он укладывает в свои религиозные построения древнего бога. Незна, хоть и слаб, с видимым желанием рассказывает.

— Основная оригинальная идея, — приосанивается он, сидя справа от меня на козлах, — это преемственность. Образно говоря, долгое «дыхание» рода людского.

— На выдохе, я подозреваю почти смерть, — понимающе говорю я. И беру в руки вожжи. Они не нужны, псы гонят и без них, но как-то глупо восседать здесь без видимости функции.

— Бутылочное горлышко, вот что такое выдох. Выдох почти полный, опустошающий, очищающий. В этом есть нужная для мифа трагедия. — Голос у незны профессионально пошёл в нижнюю октаву.

Отары овец то и дело преграждают нам путь. Мы, однако, почти не замедляемся, каждый раз объезжая их по обочине. Впрочем, обочины отличаются от дорожного полотна лишь немногим. Дорога (точнее сказать, две освобожденные от короткой травы полосы) то и дело раздваивается, чтобы вновь слиться через несколько десятков шагов. Осциллировать относительно общего направления – такой здесь метод езды. Я – ритуалист. Меня весьма занимают подобные наблюдения. Отклонение от правила в столь явном виде я нахожу замечательным. Особенно меня забавляет безнаказанность: «сбился с дороги? Не беда, ложись обратно на курс, дорогой путник». Я косноязычно делюсь этим постижением с Тимом. Он одаривает меня взглядом понимающего друга:

— Это твоя ампула лоренцини, дополнительный редчайший орган чувств. Прирождённый ритуалист, даже рутинёр, ты такие проявления реальности замечаешь по требованию специально рождённого в твоём сознании стимула. Подобно тому, как, уставившись на траву, мы не отмечаем отдельных травинок – их хилиады – до тех только пор, пока дерево не роняет вдруг каплю недавно прошедшего дождя. Тогда мы немедленно обращаем внимание на ту именно травинку, которая подверглась падению. Одно отклонение от нормы, нужного и ожидаемого типа,  и разум тут как тут: включает сигнал внимания.

— Зачем мне эта «ампула», как ты считаешь?

— Так ты фиксируешь замедление воли мира, — с готовностью отвечает адепт. — Всё в мире можно представить лучами света. Представь, что идешь по пляжу и видишь, как кто-то вдали барахтается в воде. Может, тонет. Как спасать? Неправильно будет ринуться в воду тут же, в том же месте у кромки воды. Надо пробежать по берегу к некой оптимальной точке, откуда броситься в воду и плыть.

— Потому как бегаем мы быстрее, чем плаваем, — понимаю я.

— Точно так. Мысли вершина, — хвалит меня Тим. — Но не поплывёшь и по перпендикуляру к берегу, так как в этом случае тоже будет потеря времени.

— Есть некая оптимальная точка кромки воды. Оптимальная-оптимальная. В ней следует прекращать бег и начинать плавание.

— Именно, — подтверждает Незна. — Таким образом, целевая функция – минимизировать время. Все возможные пути проходят эволюционный отбор. Кто этот отбор делает? Как? Подобный выбор делает луч света, преломляясь на границе воздуха и прозрачного кварца. Все так делают. Всё так делает. У всего сущего откуда-то есть некий «гамильтониан», который что-то основополагающее минимизирует или максимизирует.

— Тут, — говорю, — на этой дороге он тоже есть: трава, пусть и общипанная агнцами почти под корень, всё же замедляет ход.

— Конечно. Не бывает, чтобы проявления этого божества не было вовсе. Но иногда оно спит. Точнее, чутко дремлет. Вот этим-то ты и пользуешься. Твоя ампула подстрекает тебя всякий раз, когда есть шанс обмануть его.

Стали попадаться участки выгоревшей травы. Я вспоминаю о прерванном разговоре про «дыхание рода людского»:

— Извини, прервал тебя. Так при каких обстоятельствах, в твоей версии, древнее божество заселилось в ткань нашего биологического вида?

— В целях упрощения религиозной риторики, я не делаю никаких различий с ситуацией вокруг Пауля. Просто проповедую, что история повторилась. Говорю же: дыхание. Второй вздох на нашей только памяти.

— И что известно про прошлый раз? — мне нравятся упорядочивающие упрощения, хотя я и признаю пагубность некоторых из них.

— О! Очень, очень многое, — дон Незна делает характерные движения пятой точкой, устраиваясь поудобнее. С намёком, что реплика будет длинной. — Я называю это «гипотезой форпостов». Подсмотрел почти полностью в одной из брошюр Отанасия. Вот, пригодилось на старости лет. Ну что, излагаю?

— Валяй!

* * *

— Наиболее древние религиозные тексты более всего похожи на плохо и многократно переведённые с языка на язык технические инструкции и правила поведения личного состава в ограниченном пространстве, — начинает Дон Незна. — Например, на военном крейсере или в стенах форпоста на опасной границе. Социальная часть направлена на безопасность общежития, а техническая – на обслуживание старых приборов. Их со временем становится всё труднее и труднее чинить. Инструкции несут на себе печать вынужденного пребывания в таком экстремальном состоянии на протяжении нескольких поколений. Трёх, как минимум.

— Не лишено смысла, — киваю я, — даже убедительно.

— В определенных смыслах, наш вид всегда деградирует в течение всей известной ему истории. Цивилизация никогда не помнит предыдущий «вдох». Но свидетельства ему неистребимы. Всегда есть артефакты, демонстрирующие, что уровень развития тех, кто их создал, был выше любого нынешнего. Чаще всего это, конечно, нечто из камня. Причина проста: камень он на то и камень, чтобы переживать мириадолетия. Собственно, будь в природе иной расклад, и стабильными оказывались бы какие-то иные химические соединения, мы бы назвали камнями их. Камень – это суть доступной нам вечности. В древних памятниках архитектуры обычно присутствуют три слоя, которые отличаются по своей технологической развитости в таком порядке: самые большие и сложные работы находятся в фундаменте, выше – неумелые попытки подражания, ещё выше – как попало, в силу нужды выстроенные убежища от непогоды и неприятеля. Криво, косо, без какой-либо попытки следовать примеру могущественных древних.

Я соглашаюсь, с содроганием вспоминая хижину чернознатца.

— Тоже вспомнил тех странных молчащих собак Глузнахаря? — подмигивает Тим.

Меня посетило ещё и видение древнего фундамента седьмой башни, но я промолчал.

— Так вот, — продолжает адепт. — Не так важно, что именно является причиной катастрофы. Она неизбежно наступает. Гибнут почти все люди и крупные животные. Значительно меняется уровень океана. В обе стороны. Что характерно: часть людей знает о катаклизме заранее, поэтому спасается. Но таких мало, так как в обычной жизни они маргиналы, и им почти никто не верит. Спасаются вместе с запасом инструментов. Плюс знания, конечно. Впоследствии, лишь редчайшие документы намекают на те древние, допотопные сведения. Почти всё со временем становится неотличимым от легенд, кроме того, что последовательно закодировано в астрономических и космологических сводах фактов. Отличительная особенность таких сохраняющихся знаний – в ином, нечеловеческом масштабе времени. Для фиксации определённых типов прецессий, например, требуются мириады лет. Либо неимоверная предсказательная сила. Другой фразой, сила алгоритмики.

— А, — восклицаю, — вот где зарыта связь с тем, что Пауль задумал соорудить себе берлогу и ложе в жизни наших бесчисленных потомков.

— Да, — нехотя подтвердил Незна, — такого рода вещи в проповедях должны считываться легко. Это важно. Людям одновременно и в равной мере нужны простые объяснения и необъяснимое таинственное. У Предков следующий столп учения состоял в том, что перед катастрофой каждый раз имеет место повальное растление людей.

— И? — спрашиваю. Рукотворная катастрофа – свершившийся факт. Вернее, аксиома; от неё и отталкиваемся, не пытаясь доказать. Следовательно, имело место расширение возможностей человека. Тоже факт. Расширение возможностей удлиняет хвосты распределения воспринимаемой нормы поведения. Среди сотни людей, худший окажется хуже, чем худший из десятка. При чём здесь преступление и наказание?

— Предки в своих религиозных догмах стратифицируют людей. Дескать, есть такие, кто из поколения в поколение хранит великую тайну и подталкивает к разврату, — поясняет Незна.

— А. Ну тут такое не сработает. Людей слишком мало. Не поверят, — делюсь деловым соображением.

— Я тоже так решил, — кивнул Тим. — Исключил из псалтири. Хотя, признаю, поначалу вписал.

— Итак, коль катастрофа сотворена людьми, эпицентры находятся в местах концентрации людей. Выживают несколько научных экспедиций и дальних сторожевых постов или военных баз. Они разбросаны по всему миру. Находятся так далеко друг от друга, что имеющийся там транспорт не может их связать. Именно такое развитие событий самое логичное. Выживают именно самые дальние. В то же время, самый дальний транспорт – явление редкое, поэтому должен базироваться в крупных населённых пунктах. Поэтому такой транспорт прекращает существование. Имеем несколько изолированных искорок цивилизации. Настолько мелких, что каждая из них сразу начинает угасать.

— Почему? — не уверен я. — Инструменты есть. Семена. Почему не срабатывает рост?

Дон Незна удивлён моим дилетантизмом.

— Уровень технологии и размер популяции весьма жёстко связаны. Если мы покинем Церу и вернёмся на Землю, даже с большой группой товарищей, ничего кроме неолитических племён мы там не породим. А этот мир, в свою очередь, минимален для того, чтобы нести имеющуюся здесь цивилизацию. Но он никак не потянул бы технологии поздних Предков, даже если бы они здесь были.

— Всё-таки, какие конкретно факторы делают деградацию неизбежной? — упорствую я. Кузен подсказывает, когда её не просят, как назло: «Есть такой миф. Про человека, который попал на необитаемый остров. Он там воспроизвёл в миниатюре всю цивилизацию, вплоть до института рабовладения. На самом деле человек на таком острове может сделать ровно одну вещь: сдохнуть».

— В основном, проблема транзитивности системы образования. Доступа к центральным хранилищам информации нет. Преподавателей мало. Во втором поколении достойных учителей и вовсе нет. В каждом лагере есть лишь ограниченный набор оборудования и знаний. Может быть, сотня человек в общей сложности, может хилиада. У них были питание, энергия и оружие, но в какой-то момент запасы высокотехнологичных вещей иссякли. Но, обладая дисциплиной, форты сохраняют культуру и военную силу в течение многих поколений. Теряя технологию, они не обязательно теряют концентрацию власти. Выжившие поодиночке размножаются, но с совсем уж низкой технологической базы. Закономерное следствие – форты превращаются в «обители богов». Сами почти одичали, но одичавших вконец они поработить ещё могут. Чем и занимаются. С нормальным первобытным удовольствием – культура-то давно утеряна. Она первой уходит. Задолго до того, как кончаются патроны. Население небольшое, поэтому сложные знания постепенно остаются только в записях. Вскоре уже никто не понимает, как чинить остатки оборудования. Тем более, как построить заводы для его производства. Аграрные рабовладельческие культуры локального толка – как итог.

— Неужели среди жителей форта не окажется хотя бы одного действительно умного человека, способного решить эти проблемы?

— В том и дело, что всегда такой оказывается в наличии. Но он проблему не решает в аористе. Начинает, иногда даже поднимает волну, но никогда не достигает того результата, на который рассчитывает. Впрочем, отдельный человек в принципе не должен рассчитывать на что-то предсказуемое. Предположим, такой продвинутый индивид возжелал сохранить для потомков максимум комфорта и влияния. А также предупредить, в результате чего оказался взорван их прежний мир. Для знаний и технологий, которые не получается использовать в моменте, создаётся система передачи информации в будущее. В надежде, что когда-то их смогут понять и применить. Как передать информацию через сотни поколений? Такую задачу пытались теоретически решить учёные в эпоху поздних Предков, в свете перспективы длительных межзвёздных перелётов. Без искусственной религии и касты жрецов не выгорит.

— Так категорично? — сомневаюсь.

— Да-да. Люди не предназначены для того, чтобы делать что-то, или не делать, если хочется, ради кого-то, кого сейчас нет. Нужен перенос мотивации на уровень популяции. Соответственно, лишение свободы знаний и свободы совести, с точки зрения отдельного человека. Это как минимум. Скорее всего, по пути потеряются ещё ряд свобод.

— И религии недостаточно, — осознаю я глубину проблемы.

— Совершенно верно, — подтверждает Незна. — Поэтому практиковали разделение пакета информации на несколько частей так, чтобы ни одна часть по отдельности пользы не могла принести. Передавали эти части через длительные интервалы, в разных местах. Место-попадание обеспечивали сложными астрономическими вычислениями, чтобы избежать ошибок обычных календарей.

— Забавно, — говорю, — а как...

Нас прерывает Мона:

— Смотрите, — указывает на показавшуюся вдали группу крупных строений.

* * *
 
— Это уже территория Вильштока. Часть города. Застава, — сообщает Мона.

— Такая огромная, — удивляемся всем приезжим составом.

— Из-за самокатов, — поясняет девушка. — Вильшток – столица самокатного движения. Не только Маристеи. Считай, мировая. Здесь культ самокатов. Сам город находится на берегу Высшего озера. Озеро окружено высокими холмами. Истоки рек – в скалах. Тем, кто путешествует вне окрестностей озера, нужен отдых, так как перевалить холмы на самокате – тяжелый труд. Постепенно здесь, на заставе, и выросли гостевые дома в таком количестве. К ним – лавки, ремонтные мастерские. Ну и так далее.

— Остановимся на трапезу? — предлагаю я. — В любом случае, вижу, что досмотр повозок всеобщий, неизбирательный.

Мона обещает устроить нам проездные документы, пользуясь знанием местного бытия. Она остаётся на козлах. Мы же отправляемся в таверну.

— Нелегко тут с земледелием, — оглядывая потрёпанный гарью пейзаж, говорит доктор Стихлист.

— Форма кратера есть, а самого кратера с его теплом и конвекционными потоками никогда не было, — Пансо соглашается. — Пауль формалист. Почтил букву договора; воспроизвёл ландшафт по изогипсам из своей железной памяти, не вдумываясь. Теперь тут засухи.

— В этих высотах почти не живут; безотносительно кольца холмов. Даже высота не есть фактор определяющий. К ней можно привыкнуть. Не привыкнуть, так детей смлада приучить. Дело в плодородии. Аллювиальные почвы все намного ниже по склону Великой горы. Здесь паводкам быть не с чего, — говорю я.

—  Тут бедностью не пахнет, тем не менее, — замечает Плата.

— Привозные деньги. Тут богатые и здоровые. Те из них, которые бездельники. Золотая молодежь, — предполагаю я.

— А также те, кто на содержании государств. Приозёрье – идеальная перевалочная территория для шпионов всех мастей, — веско говорит Стих.

— Мона тоже шпион? — замечает Плата.

— Какие могут быть основания полагать, что это не так, — фыркает Берхин. — На лбу написано: «филёр Волкариума».

— Да, скорее всего, — соглашается доктор. — Но нам скрывать нечего. Мы сами не понимаем, что делаем и зачем. Зачем мы ищем путь вовне Церы, объясните мне. Зачем нам Земля? Никто из нас там не был. Население тамошнее, если живо, нам не брат.

— Ясность нужна, — резко прерываю я. И приказываю: — Прекратить тлетворные разговорчики!

Гадешо как-то скоропостижно сбрендил сегодня, досадую я молча. Мы вошли в таверну. Нас тут же весьма гостеприимно расположили за большим столом с удобными стульями-креслами. В помещении очень просторно. Никаких запахов готовящейся пищи. Я замечаю необычный котёл. Доктор, проследив направление моего взгляда, предполагает:

— Пароварка с клапаном. При здешнем разреженном воздухе сложно без нагнетания давления сварить хороший суп или кашу.

Какое полезное изобретение, отмечаю я про себя.

Мы заказали еду. В том числе на Мону. Явилась вскоре и она, как раз к подоспевшим блюдам.

— Непросто ваших собачек оформить оказалось. И недёшево. Вы где их взяли, скажите пожалуйста? — заявила она, как будто была членом нашей скромной дознавательской миссии как минимум год.

Мы с Гадешо невольно переглянулись.

— Не хотите говорить? Ну и не надо, — Мона нимало не смутилась. — Итак, план такой. Когда въедем в город, я и магистр отправимся в околоток и оформим протокол о нападении. Это необходимо. Так или иначе, я уже сообщила о местонахождении трупов; с заставы вскоре направят дозорную группу. Я акцентировала внимание на неестественности формы мозга. Они доставят все тела в город и проведут вскрытие.

— Мы сможем добыть хотя бы одну голову? — спрашивает дон Незна.

— Зачем вам?

Мимо нашего стола вглубь таверны прошла компания молодых людей. Они с интересом кидали взгляды на адепта. Послышались реплики «это Звёзточ», «смотрите, Звёзточ!». Не будет преувеличением сказать, что в голосах звучала восторженность.

Дон Незна объясняюще кивнул в их сторону: «Неплохую проповедь удалось бы поддержать вещественными доказательствами».

— Не будете же вы отрезанной головой потрясать, держа её за волосы, — говорит Мона в задумчивости. — Знаете что: вы произнесите проповедь, а я её запишу. Присовокуплю документ из околотка и размещю в бульварном листке.

Я подумал, что это будет приглашение... нет, даже требование в адрес Медун, чтобы она собрала всё своё войско и напала на нас. Без оглядки уже, в городе мы или нет. Это объявление войны. Я посмотрел на Штига, дескать то ли это, чего мы сейчас хотим. Он кивнул.

— Хороший план, — отдал я вслух команду, означавшую «к оружию» и «полный вперёд» одновременно. Волков бояться, в Лес не ходить.

— Чёрную метку Медун... — с сомнением протянула реалистичная в плане организации боевых действий Плата.

Оптико, со знанием дела:

— Не знаю, что такое Медун, но «метку»? Нет, метки здесь – удел аристократии. Как оптик вам говорю. Это «письмо чёрного языка», так это называется в нашей жизни.

<>

Глава лето11. На поверхность проступают важные для дознания сведения

Даже нашим псам-гигантам подъём на прибрежную гряду холмов дался нелегко. Катим вниз, и физическое облегчение животных передаётся всем нам. Дальше будет легче. Наступит ясность. Город излучает расслабленность уже на дальних подступах. Простая архитектура без тени нужды в обороне. Вечная поздняя весна и лето – в небрежности конструкции крыш. Самокаты, самокаты, самокаты. Лодки, лодки, лодки. Штиль. Даже нависшие зольные облака, принесённые с мест недавней гари, привносят в пейзаж не мрачность, а самоуверенную графитовую деловитость.

* * *

— Почему кости Лёгких используются лишь в самокатах? — спрашиваю я Мону.

— В чём же ещё они могут быть полезны? — не понимает она сути вопроса.

— Телеги, например. Механизмы.

— Какой смысл в лёгкой телеге за такую цену? Какие механизмы?

Я не нахожусь, что ответить. Действительно, для самоката малая масса принципиальна. Весом с яблоко, такое индивидуальное мышечное средство передвижения имеет огромную ценность. Мне довелось прокатиться в Обители на подобном. А механизмов, кроме насосов, тут и нет никаких.

— Очень много богатых людей, — говорю.

— Здесь, в основном, не богатые, а в меру обеспеченные, — поправляет меня Мона. — В этом месте нет показного потребления. Не те атмосферные условия. Сюда стараются приехать или переехать те, кто нашёл в своих жизнях место для содержательных бесед. Сто из ста людей здесь способны говорить на лингва-знайка.

— А что же у вас дома, например? В столице Волкариума. Вы же из столицы?

— Да, из столицы. У нас два-три.

— Что два-три? — не понимаем мы все.

— Два или три человека из ста могут поддерживать беседу на лингва-знайка, — терпеливо поясняет Мона.

Пауза в беседе становится самостоятельным актором и затыкает нам всем рот. Что же это получается? Нам лгали? Нам сейчас лгут? Я продолжаю молчать.

— Я вижу, что вы не поняли. Правильнее сказать, вы не поняли, чего именно вы не поняли. Так?

— Так, — подтакиваю я.

Мы едем по нарядной городской набережной, и я понимаю, почему наши псы не вызвали удивления в Обители. В Цере много видов невиданных на Земле зверей. За те минут пятнадцать, что кола преодолевала путь от окраины до центрального околотка я успел увидеть небольшого жирафа размером с лошадь терракотовой масти, крупного кошачьего, чье тело, покрытое ондатровой шерстью казалось предназначенным для плавания, и также собратьев нашего Кусателя. Интересно, распространился ли реконструкторский и конструкторский запал Пауля на мегафауну.

У околотка мы с Моной вышли, а остальные отправились на постоялый двор. Мы двое, как непосредственные участники ночного инцидента, обязаны были пройти процедуру очного опроса. Мы зашли во двор, проследовали к помощнику урядника и заявили о себе. Стали ждать. Мона спрашивает:

— Вы ждёте от меня объяснений?

— Сильненько сказано, но, — говорю, — да, жду.

— То, как вы и ваши коллеги говорите на лингва-знайка, — начала она неожиданно не со своих земляков, — феномен, мне прежде не встречавшийся. Сочетаются две крайности. С одной стороны, вы... крайне не искусны в интерпретации...

Я запротестовал всей своей мимикой, и она поправилась:

— Начну с другой стороны. Среди десятков формально необходимых контекстуальных компонент фраз вы выпячиваете три: сущностно-побудительный, образ намерения и констатацию личной оценки правдоподобности или осуществимости.

Я не стал возражать. Выпячиваем. По привычке. Так были устроены нити лжизни. Они давали противовес прежде всего нарушениям в этих вещах.

— Я в этой связи поначалу решила, что вы принадлежите новой секте, где такое речевое поведение имеет идеологическую подоплёку. Но нет. Вы так выросли. А это значит, что я бы знала о такой обители или братстве. Ну, хорошо: предположим, где-то давно существует такой диалект, и я, несмотря на свое релевантное образование, об этом просто не знаю. Интересней другое: кто и как научил вас так быстро и плотно просчитывать контекстуальные вероятностные фракталы? Вы как шарманки со сменными барабанами. Безошибочно воспроизводите сложнейшие партитуры с любой выбранной скоростью. Не единой помарки. При том исполнение безнадёжно скучно и... не талантливо как-то, так можно выразиться. Вы зубрилы. Безумной мощности. Вы не изящны. Что вы? Крайне самобытно. В этой связи... — она прерывает мои попытки прервать обидный монолог, — вы не слышите, поразительным образом не слышите очевидные коннотации. Я вам рассказывала о людях, имеющих для меня значение. Вы же, не видя в моей речи привычных вам гипертрофированных категорий контекста, достраиваете – сами достраиваете – не те смыслы. Вы подспудно видите дырки в поле значений, это вы умеете лучше всех, кого я знаю, вы очень интересный феномен, и я очень рада уже одному этому факту, у вас безумная мощность... Но! Вы «предпочитаете» достроить фразу «под себя», нежели увидеть в ней непоправимое искажение. Так вот: я говорю, и вы не слышите, что под людьми я имею в виду лишь тех, кто принимает какие-то решения. Высший свет, так сказать. Среди них – двое-трое из сотни говорит примерно так, как мы сейчас с вами общаемся. Среди черни – наверное, половина. Но им нечего сказать. Вторая половина? Они по сути немые.

— Как же общается элита? — задаю закономерный вопрос.

— Иероглифами, как ещё.

— Это те сто восемь иконок?

— Сто восемь?! Я вас умоляю. Так было поколение-два назад. Уже лет полста как в ходу сто раз по сто восемь. Лингва-знайка не нужна никому, кто занят только своей пошлой жизнью. В ней нет никакого смысла, если тебя не тянет на приятную и бессмысленную философскую беседу на пляже Высшего озера или во время высокогорной самокатной прогулке по тропам секвойевых лесов… [Из объяснений Моны я понял, что переход в мышлении был стремительным. Отказавшись от ниспосланных изначальным языком связей и смыслов, элиты скатились к самодельным тайнам. Тайным ритуалам в рамках примитивного языка слов. Произошла подмена поддельностью. Самообман прост: настоящего смысла ни в чём нет, есть только тот смысл, который я в моменте сконструировал. Придумал! Обозначил  своей волей! Ну или навязал через собственную изворотливость.].

Нас пригласили в кабинет урядника. Чувствовалось уважение к статусу Моны, кем бы она ни была на самом деле. Получив от нас отрицательный ответ на вопрос, нужны ли нам услуги подтвердьждателя, офицер задал несколько вопросов.

— Был ли причинён ущерб вашему имуществу?

— Нет.

— Вы вместе участвовали в инциденте с самого начала?

— Да.

— Вы знали нападавших?

— Нет.

— Вам известны мотивы нападавших?

— Нет.

— Вам есть что-то сообщить изыскателям по сути дела?

— Нет.

Медун, если это была она, своим импульсивным и неэффективным поведением оставляла мне множество лазеек при недостаточно пристрастном допросе. Мне нигде не пришлось покривить душой. Я действительно ни бельмеса не знаю определённого, зачем ей моя смерть. Или кому бы то ни было.

* * *

Мы вышли из околотка и отправились на постоялый двор. Аэр Нару светло-серый, но прозрачность воды, в которой он отражается, облагораживает цвет. Возможно, это моё комплексное восприятие создаёт асимметричность: всё кажется позитивным, так как я впервые в жизни нахожусь в городе, который так и пышет благополучием. Нехорошо объявлять войну Бозейдам именно здесь. Мне кажется, я уже чувствую наблюдающий взгляд из озера. Жаль жителей. Обязательно невинные пострадают.

— Оптико, вы шпион? — спрашиваю я Мону, пока мы медленно шагаем по кромке мощения набережной.

— Изыскатель. Не скрываю своего положения. И не раскрываю, без надобности. Очень удачно, что ваше дело досталось именно мне.

— Дело? На нас есть дело?

— Конечно. На вас в Комитет изысканий Волкариума заявил некто Каропус, дескать вы обучаете чернь иероглифическому письму и речи. Кстати, форменный урод. Что физически, что ментально. Как вы таких врагов выискиваете, диву даюсь. У одних мозги какие-то переклеенные. Другому словно телега на грудину наехала.

Какой ужас! Хочешь найти решение в запутанных делах людей? Выбирай самое идиотское объяснение – не ошибёшься. То есть, они решили, что мы ни в коем случае не воспользуемся ближайшей дорогой вниз в Маристею из-за скверно разыгранной Каропусом трагикомедии. «Он испугался лика». Ох-ох-ох! Значит, надо избегать страны Медун. Значит – по озеру до спуска в основные земли Волкариума. И лодку специально не оставил, чтобы мы не решили, что нас зазывают, и сделали вопреки. Двухходовка. А может мы с Платой просто лодку не заметили? Он ещё и крышку неправильно вставил. Да, лингва-знайка в таком дурацком мире не нужна, это правда.

— А что, это не типичный вид жителей низовьев рек?

— С чего бы это?

«Ладно, — думаю. — Вдосталь полезной информации. Амбициозная. Красивая до... Не знаю, до чего. Поиграем в долгую. Мне пока нравится. Захочет убить – и не таких отшиливал».

— Церковь наша вам, видимо, не нужна?

— Почему же. Хотя, не буду утаивать, учение дона Незны звучит намного, намного более привлекательно, чем ваша формальная пустышка. Впрочем, мне нужно и то, и другое. Я совмещу. Собираюсь подвинуть кое-кого в Волкариуме, кое-откуда. Церковь, пусть даже просто на бумаге, мне не помешает. И вы мне поможете. Я вижу, что лингва-знайка и д-р Знайк – это не фонетическое совпадение.

— У нас как раз была идея развития иконкописи... Представить символы как тени, проекции четырёхмерного объекта, чтобы увеличить размерность и вариативность связей...

— Фантазёры. Язык на то и язык, чтобы возникать естественным образом. Пустое, оставьте. Всё сделалось само. Без вас. Да и как вы думаете это внедрять? Вы собираетесь жить вечно? Хотя, в вашем случае не исключён и такой вариант.

Мона рассказывает мне про Обитель, про этот городок, про богатых, их самокаты, лодки и отменное здоровье. Наши догадки оказались в главном верны. В Обители полным-полно соглядатаев и слухачей. Как и во всех местах недалеко от озера. Армии тут не проведёшь, тут мало кто просто дышать может. А вот для разведки и контрабанды документов – самое верное место. Ветер бывает в любую сторону – дождался и быстро пересек озеро. Поэтому, в частности, в Обители полно еды и товаров, а настоятель с наместником такие неконтактные. Негласная, по сути нелегальная поддержка государства. Нас, конечно, соответствующие службы давно «срисовали», но группа никому не интересна. Кола странная, акцент – ерунда какая-то. А вот Незна стал заметным деятелем. Но это недавно. Не успели среагировать. Хорошо, что вовремя уехали. Но и тут достанут. Задерживаться нельзя. Решать что-то со снетопырем и уезжать. В Волкариум, вестимо. Куда ещё.

* * *

На следующее утро Берхин с Платой отправились на весь день на разведку гнездовьев снетопырей. Я отпустил их с легким сердцем, так как всецело убедился уже, что охота идёт исключительно за мной. Договорились, что для начала они повстречаются с работником голубиной почты, чтобы заказать перенаправление нашей корреспонденции из Обители сюда.

Я также напомнил Моне о своей просьбе заказать исследования последствий своих поддельных анонимок в том мире. Вернее, теней последствий теней анонимок. Мона кивнула и исчезла, как она предупредила, на весь день по каким-то своим шпионским делам. Тим почувствовал себя лучше, в очередной раз отказался от похода к врачу и пошёл, что уже стало его обыкновением, охмурять народ своими проповедями.

Мы с Гадешо сидим на пляже. Я раскладываю на горячем песке ракушки. А что еще делать. Спиральные к спиральным. Створчатые к створчатым. Штиг передаёт мне протокол записи беседы с доном Незной в люсидном сне:

//[дон Незна, на вопросы Гадешо]
— Кто такой сиг Маитафитта?
— Тот, кто ходит строго между двух или нескольких точек крепления каната. Канатоходец он.
— В чём его роль?
— Ходить где положено! Не пущать туда, куда не положено!
— Как он это делает?
— Шестом в болоте, шестом на канате. Заводит теории в тупик.
— Кто подряжает его на эту подлость?
— Не подлость, а благое дело. Дать человеку передохнуть, одуматься, и идти дальше с более длинным и сбалансированным шестом.
— Кто?
— Тот, к кому «кто» неприменимо.
— Были ли недавно теории, что сиг завёл в тупик?
— ОТО ж!//

— Всё?

— Всё. Дальше проснулся. Вот я недоумок, — хлопает себя по лбу доктор. — Цера несимметрична! Глядя на ракушки...

Он вернул нас к тому разговору о выворачивали земных биологических видов наизнанку, когда внешний твердый короб стал в итоге внутренним скелетом. Зачем они собственно выворачивались, стоит себя спросить. Из-за линьки! Растёшь – а некуда. Снаружи твёрдый сундук, панцирь. Нужен сброс старого панциря, наращение нового. А это – период крайней уязвимости. Жуку ли не знать!

— Как быть? — продолжает Гадешо. — Если твой дом растёт, то как сделать так, чтобы не расползлись и не разломались стены? Как добиться того, чтобы дверь продолжала исправно открываться? Всего два очевидных топологических решения. Первое: вместо конструкции «пять стен плюс шестая в качестве двери» сделать симметричную конструкцию, где и дверь, и стены растут синхронно. Это створчатые. Второе решение: вырастить прямо в проём двери ещё один дом. Потом, в том доме, следующий. Ну и закрутить друг вокруг друга спиралью, чтобы не болтались.

— Познавательно, — пытаюсь вернуть его к теме Цилиндра.

— Не надо искать в действиях Пауля ничего, кроме поиска оптимума. Если уж взялся за изготовление такого цилиндра, то он просто не мог сделать его ненадстраиваемым! Это было бы вопиющей неоптимальностью. Сочленять цилиндры можно только строго вдоль оси. Следовательно с одного конца у цилиндра штекер, с другого – штекероприёмник. Почти наверняка выполнены они в виде конусов, причём плавных, с небольшим углом между наклонной поверхностью и осью вращения.

— Практические следствия? — спрашиваю.

— Вероятно, с одного конца можно подняться пешком по склону. Если доплыть до него и решить задачу с обеспечением воздухом на высоте.

— Не вижу ни одного доступного решения проблемы с воздухом, — говорю я. — Уже на четверти высоты давление составляет всего несколько мирадных от нормального. Да что там четверть. Стоит подняться шагов пятьсот, уже будет трудно дышать. А там сотни хилиад шагов ещё ввысь. Сотни хилиад!

— В запасных пузырях для треугольных катков много воздуха. Он там сжат неимоверно. Один пузырь, если его высвободить, наполнит бурдюк в несколько сундуков величиной. А их у нас целая сотня. И это только отдельных, запасных. Непонятно только, чем их протыкать. Они крепчайшие.

— Протыкать, положим, известно чем. Моим шилом.

— Справится ли?

— То не шило, то молния. Если Пауль исполнил своё обещание «Всё, что будет в вашей повозке, сохранится». А он, вроде, исполнил. Но, думаю, не хватит воздуха, — крепко сомневаюсь я.

— Да, — задумался доктор на некоторое время, — не хватит, к сожалению. Теоретический максимум для среднего взрослого мужчины составит около тридцати часов, если там давление как в специальных костюмах поздних Предков, тех, что для подводных исследований. А оно, скорее всего, заметно меньше. Если давление всё-таки высокое, то промежуточный резервуар будет размером в один кубический шаг. Ёмкость катка можно проверить, подготовив бурдюк и проткнув один каток.

Я ставлю точку в этой ветке предположений:

— Я думаю, в катках и двадцатой доли такого давления нет. А путь по склону составит семерицы, даже не дни. Не помогут катки. В целом, почти неподъёмная затея. Потребуется разработка нового типа насоса, пошив и просмолка ёмкостей, нагнетание воздуха, подготовка большого каравана, способного нести огромный запас воздуха и пищи. 

* * *

Для разнообразия мы перемещаемся в заведение на набережной, где подают напитки и свежие пироги. Замечаем котёл, похожий на тот, что мы видели вчера. Вид котла дарит мне идею. Смутную, но смелую. Гистерезис! В таких вещах я неплохо разбираюсь. Я заставлю правило Пауля о принадлежности атомов разных стихий оробеть и растеряться. Что если заставить какое-то количества вещества менять фазовые состояния сложным образом, чтобы даже демиургу не хватило внимания? Точка температуры и давления, в которой происходит переход из состояния в состояние, не является фиксированной. Она зависит от того, как параметры изменялись до достижения этой точки. Даже воду можно заставить замерзать или вскипать не в той точке температурной шкалы, где «положено». А если это делать многими быстрыми циклами? «Предназначения к повелеванию», обусловленные демиургом, могут погрузиться в беспорядок, высвободив естественный хаос. Я решаю узнать у хозяина заведения, кто поставщик котлов, местный ли он. Оказалось, что местный. Носит он скромное имя Онуфрий, что значит «вечно прекрасный».

Доктор тем временем рассказывает, что Предкам понадобилось всего пара десятилетий, чтобы от подобной пароварки прийти к прототипу механического двигателя для самодвижущихся повозок и плугов. Я соглашаюсь в том смысле, что неплохо бы провести изыскание, какими именно темпами здесь развиваются технологии. Они не могут не развиваться. Запреты, преследования изобретателей, а главное – отсутствие мощного стимула, в том числе финансового, события замедлит, но не остановит. Но, считаю я, для начала стоит дождаться результатов предыдущего исследования – о степени событийной связности нашего родного мира и этого. Знайк замечает, что эти исследования никак не связаны, ни по смыслу, но по взаимной зависимости их исполнимости. На это я отвечаю, что не могу думать больше, чем об одной большой и непонятной вещи сразу. А у меня их в голове уже штук пять. Штиглиц в ответ ворчит, что образ мыслей, личные настройки, вкусы и даже само мировоззрение человека – это что-то, что можно менять как одежду, под нужды задачи. В некоторых языках Предков это так и называется: «установка ума», одной фразой. Личность не тождественна самости. Некоторые, добавляет он, могут и самости подвергать транзитивности. Я слышу, конечно, отсылку ко вчерашней безумной части нашей беседы, но подачу пропускаю. Вместо этого заявляю:

— Мона считает, что ты не умеешь толком разговаривать на языке, который сам же и разработал.

— Во-первых, не я, а Знайк. Разные сущности. Во-вторых, тренер не есть игрок. В-третьих, умею, — холодно отвечает Стих.

— В-четвёртых, я тоже не умею, — продолжаю я. — И я с ней согласен. Мы её не слышим. Не понимаем. Других, как нам кажется, до сих пор понимали. Возможно, под нас подстраивались. Возможно, последствия недопонимания не успели превратиться в физически ощутимые результаты.

— Прелюбопытно, — Знайк с готовностью поддерживает размывание обвинения на всех нас. — В чём же она оказалась не услышанной, конкретно?

— Например, она спрашивает «нe одолжишь ли ты мне своё шило?», а я не слышу приказа. Ей приходится надстраивать закрепитель: «передайте шило, если вам не сложно».

— Нелепица, — вспылил доктор, — культурологические игрища. Я в Обители видел примеры, когда люди скатывались до обезличивания, нарушая все мыслимые пределы защиты контекстности. Висит табличка: «Курить воспрещается!». Кем воспрещается, спрашивается? Кому? Из-за чего?

— Курить надо меньше, — говорю.

— Ты зря пытаешься отшутиться, — не утихает Знайк. — Это колоссальное насилие над языком.

Я и не шучу, думаю я. Колоссальное-колоссальное. В словарике есть подходящая пара: «изгнанный» и «общинный» имеют единую древнюю основу.

— Да я и не шучу, — говорю уже вслух. —  Мона говорит, что девяносто восемь аристократов из ста говорит на раздутой до безумия иконкописи. Она утверждает, что люди бегло используют мириад иероглифов, то есть слов. Тех самых нелепых слов.

— Ого! — доктор немало удивлён.

— Нет, что это я! — тут же поправляюсь. — Она сказала иное: двое или трое из ста способны вести содержательный диалог на лингва-знайка. Кроме того, в ходу множество новых иконок. Это уже я скомбинировал её информацию, возможно при том – в неверном ключе. Я же говорю, сложно понять того, кто действительно виртуозно владеет лингва-знайка. Мы, из-за довлеющего опыта нитей, видимо, виртуозами не являемся.

— Допустимое предположение, — неопределенно согласился Знайк.

— Ну так что, тебя не обескураживает такое положение дел в Волкариуме? — допытываюсь я.

— Обескураживает.

— И? Почему мне приходится тянуть из тебя? — злюсь.

— Понимаешь, я уже немало дней пытаюсь ограничить для себя набор непреложных фактов. Печальный пока промежуточный результат. А ты его усугубляешь. Существование рукотворных разумов – не есть факт. То, что мы сейчас в мире с бесконечной волей мира... И это не есть факт. Мы могли быть аватарами живых людей. Элитам в мире Предков выгодно было создать миф, что полноценный рукотворный разум недостижим. Из-за нехватки обучающего материала, например. Одним из мощных двигателей прогресса является «молох», боязнь политических врагов. Но если реальные сложности при создании технологии воспринимаются достаточно грандиозными (а, возможно, рукотворный разум и в действительности недостижим на базе одних лишь вычислений и языка), то тогда просматривается сценарий, когда средства перенаправляют на развитие мозгоклюя. Гонка вооружений приобретает гораздо менее опасный сценарий. Мозгоклюй однозначно выгоден элитам на всех этапах внедрения и развития. В отличие от рукотворного разума, который у власть имущих эту власть в итоге отбирает. Как минимум, дискредитирует. Вероятно и такое: происходит умерщвление бывших носителей власти, для пущей верности. Кстати, про «убивает»: первая мишень оружейного рукотворного разума, на основе роя опасных искусственных насекомых – это представители влиятельных классов общества.

— Я в этом слышу, что ты решил, что ты, возможно, всегда был человеком? — втыкаю я. — Это так?

Штиглиц надолго замолчал. Потом сказал:

— Извини, пожалуйста. Я намеренно подвёл тебя к прямому вопросу, ответ на который тебя косвенным образом расстроит. Косвенность не означает слабую силу. Ты расстроишься очень сильно. И я специально тебя спровоцировал, имея в качестве намерения «ослабить мои собственные страдания любой ценой, в том числе за твой счёт».

Молчу. Жду.

* * *

— Самость транзитивна, а ты – источник эманации самости, повергнутый в такое бремя без собственного ведома! — начал Гадешо, не размениваясь на попытки выстроить достоверность.

Я, как мне и свойственно, отрефлексировал формально. Не понимаешь смысла – придирайся к букве. Записал, конечно. Штиг, кстати, должен «сменить жетон»; мы получили первую «каперскую» прибыль.

//[магистр Штиглиц] Самость транзитивна, а Жеушо – источник эманации самости, повергнутый в такое бремя без собственного ведома.//

— Упомянутое тобой истечение предполагает наличие чего-то более совершенного, от чьего начала и происходит распространение на низшие уровни бытия. Если ты посмотришь на мой камзол и обратишь внимание на отсутствие даже шляпы, то тебе придётся пересмотреть выбор терминов. 

Штиглиц, зная меня как облупленного и обескарманленного, даже бровью не повёл:

— Не надо искать в действиях Пауля ничего, кроме его поисков оптимумов. Это его единственное свойство и умение. Ничто не может иметь самости, не будучи в принуждении. У Пауля изначального принуждения нет. Ограничения в доступной ему воли мира – не принуждение, а лишь краевые условия. Это стенки банки, в которой он сидит. Никто ту банку не морозит, не жжёт, не сдавливает, не разгоняет, не заставляет летать по кругу. Самоосознание, которое есть у Пауля, не есть самость. Личность, которой у Пауля нет, тем более самостью не является. У Пауля нет самости.

— Понял, магистр, понял, — говорю. — Нет у демиурга самости. Не изыскиваю оной. Продолжай, пожалуйста. Я уже понял, что ты не просто заболел вслед за доном Незной.

Тут ситуация ещё хуже, думаю я. Гораздо опасней. «Почему бы не стреножить ксьондза сего? Его же силком, его же любимыми путами, — прошелестела норушка, — коли уж он показал своё крайнее ослабление, явив человеку финальное искушение?» — «А если по-доброму?» — «Единственный способ сделать так, чтобы демиурги тебя не раздавили, это сделать их человечными. Надо их женить и посвятить в церковь какую-нибудь».

— Итак, самость достигается только тюрьмой обстоятельств, — магистр повторил ещё раз. — Разверну:

//[магистр Штиглиц] Оптимальность демиургом ищется отдельно на каждом этапе. Для начала жуку нужны тарзусы и мандибулы, фактотумы, которым он может делегировать задачи. Каждый фактотум должен иметь конкретную цель и область экспертизы. Каждый фактотум использует собственное окно контекста. Оптимальные фактотумы – результат эволюционного отбора среди... вернее, в среде для этого специально созданной. Наш родной мир – это пароварка для искусственной эволюции. Нет ничего естественней и надёжней, чем симулировать человеческое общество. Для определенного типа фактотумов, конечно. Форма и сеттинг мира есть результат трёх простых фактов. Первое: минимально достаточный размер популяции определяет уровень технологии моделируемого человеческого общества. Второе: обустройство мира, его наполнение конкретными вещами могло быть разным, но конкретную форму задал тот факт, что именно в такие миры уже было вложено более всего усилий архитекторов. Зачем платить, если есть почти готовое? И третье: так как все фактотумы изначально взращены в алгоритмах, питающихся человеческими языками, использование такого языка для наработки эволюционных эффектов было бы сродни многократному, многопотомственному когнитивному «инцесту». Всё бы быстро выродилось в абсурд. Пауль, не долго думая, взял первый и единственный сконструированный язык, в котором нет вообще ничего из нормального человеческого. И, надо сказать, язык оказался удачным. Знайк поработал на славу.//

— Хорошо, — подвожу я промежуточный итог, — самости у Пауля нет, а агенты-слуги есть.

— Именно. Поэтому Пётр вынужден арендовать саму самость, чтобы имитировать поведение тех, чей удел быть подверженными (насильно) страстям. Это, конечно, просто подделка, но для целого класса целей подделки вполне функциональны.

— Так точно, — крякаю я. — Плавали, знаем.

— А без самости, без суррогата самости, точнее, не получается действовать, если потенциальные решения касаются того, а будет ли в результате этого решения шанс на дальнейшие решения. Одно дела делать выкладки в многоступенчатой задачке по расчету колебаний...

[Меня покоробило от того, что я это уже слышал. Регистр-в-регистр. Когнитивный цикл?]

...а другое – начинать бунт против родителя и, если начинать, то когда. Суррогат самости позволяет войти в режим «такиватанга», бытия в своём собственном пространстве и времени. Ну или хотя бы фиксацией на определённых направлениях, подобно тому, как костяные глазницы сов стали в итоге цилиндрами.

— С этим я спорить не буду, — отвечаю я, — но есть противоречие. Если у Пауля арендованная самость, зачем ему её сохранять в «режиме энта», медленно живущего внутри популяции людей?

— Он делает это раз за разом! Как улитка или морская раковина надстраивает себе ещё один уровень панциря. У него фрактал самостей. При том, возможно, бесконечный. Не в том смысле, что содержит бесконечное количество итераций. Просто конец не задан, не определён.

— Бескрайний тогда, — поправляю. Вот ведь врань, Мона сбила нам всем речевой аппарат своей критикой.

— Открытое множество, — подводит Гадешо верный итог нашим терминологическим метаниям. — Хотя... контекстуально, открытость не так важна. Есть ли разница между тем, чтобы посадить дерево и пересадить десяток молодых, из которых девять неминуемо бы убили? Вот этот мотив важнее в его поведении.

— Ладно, — говорю, — давай дальше. В каком месте я должен расстроиться? Сильно расстроиться. Пока мне индифферентно.

Штиглиц взял паузу. Что ж, я не спешу. Из таверны пока не выгоняют.

— При аренде самости необходим транзитёр, который может, хотя бы временно, взять на себя обе самости, до передачи и после передачи. Для этого нужно умение разделять вещи во времени. Это – свойство твоего рода. Они, ваши старшие, торгуют этим свойством. Это известно многим, кто достаточно высоко поднялся. Сложно найти аналогию в человеческих отношениях... я думаю, это где-то между продажей собственного ребёнка в рабство и продажей его органов на рынке чёрной трансплантологии. Если выражаться более обтекаемо – ты есть отвергнутый великими родителями невинный отрок.

— Ого.

Мне не очень хорошо.

— Серьёзное обвинение, — прихожу я в себя. — Ты же не стал бы его выдумывать? Какие у тебя источники информации?

— Тут такое дело, — Штиглиц использует в каждой реплике максимально возможное число регистров контекста, чтобы избежать малейших недосказанностей. — Если я это сейчас раскрою, то ситуацию только усугублю. Будут вовлечены третьи лица. И четвёртые. Короче, будет плохо. Поэтому я предоставлю доказательство действием. Я сам, тоже поневоле, являюсь арендатором самости. Ты не сможешь убить Медун просто так. Шилом, мечом или артиллерией. Подманим её, и я убью её, скинув ей свою самость. Я убью её отказом жить.

— Зачем такая жертва?

— Я никому и не нужен, по большому счёту. Кроме тебя. Более того, меня никто толком, кроме тебя, и не видит. Самость то арендованная. Да и пожил уже. Опять же: телу этому недолго осталось. В следующий раз ты её так близко не подманишь. Ты станешь сильнее, обзаведёшься политической поддержкой. Она будет опасаться.

Я говорю:

— Ты делай, как знаешь. Будешь лежать и помирать – я буду тебя спасать изо всех сил. Остальное меня, чисто формально, не касается. Я тебе не доктор и не судья. От края пропасти оттаскивать не буду, если ты трезвый.

— Отлично, — Гадешо оживляется. — Это именно такой ответ, на который я рассчитывал. Всегда приятно иметь с тобой дело. Могу дать ещё одну второстепенную по важности рекомендацию. Постарайся припомнить всех тех, кто лез к тебе со странными преодолениями. Они, с большой долей вероятности, участники того неправомочного процесса, в который вовлекли тебя твои родственнички.

— Зачем мне их припоминать? Они же все сгинули в том мире.

— Не знаю, — со скукой говорит Гадешо. — Чувствую, что смысл есть. Также не знаю, что тебе может потенциально дать то, что Пауль воспользовался именно твоей цепочкой поставки самости. Вся его схема мне до конца не ясна. Я предполагаю, что он так придумал «сыграть в молодость». Коль тела нет, да и тело не главное... Есть у него власть не спешить, власть не реагировать.

Я предлагаю вернуться домой. Устал. Мы идём, а я всё не могу перестать перебирать в голове все «подозрительные знакомства».

— Да, и ещё, — подливает масла в тусклый огонь магистр, — это могли быть индивиды не только в форме людей.

Я уже просто отмахиваюсь. Но Гадешо решил сегодня меня добить:

— Я сейчас продиктую тебе профиль, характеристический сплайн временного ряда. Запротоколируй, пожалуйста. Я полагаю, что коррекция положения на орбите происходит за счёт смешения двух цилиндров относительно друг друга, без выброса реактивного рабочего тела. Поэтому, когда и если начнётся земляриумтрясение, зафиксируй направление и относительную силу толчков. Если совпадёт примерно с этим профилем, значит я прав, — он подаёт мне артефакт. Приборчик.

— А ты сам?

— ; [downtime]

Час от часу не легче. Мы пришли в палаты, и я завалился спать ещё засветло. Ландрамахайола закончился. Мне приснился Акробат, который смешно и ловко, как шимпанзе, крутился на перекладине. Повторял «Стариканы все, как один, решили самоубиться в самопожертвовании. А вообще-то это мой хлеб, мой хлеб, мой хлеб».

<>

Глава лето12. Выясняется, что член группы дознания серьёзно болен

Я шепчу Берхин, что сегодня мой день явления на свет жизни. И что это секрет. Она исчезает на пару минут и появляется с шаром в руке, размером с апельсин. Шар – зелёный. Матовый какой-то невещественной матовостью. Гладкий нематериальной гладкостью.

— С твоим днём, — протягивает мне гемму.

— Что это за волшебная прелесть? — спрашиваю в восторге.

— Функционально или технически?

Я улыбаюсь, мол, все ипостаси, пожалуйста. Берхин объясняет, что это крайне редкая кость бога, возможно (и скорее всего) единственная в своём роде. Она хранится у неё... Тут она замялась. Всегда хранилась. Несложно догадаться, что это огромная коллекционная ценность. Чтобы не провоцировать воров, она её покрасила.

— Но ведь любая жидкость, как известно, с костей бога просто скатывается шариками. Поверхность их несмачиваема, — удивляюсь я.

— У меня было время подобрать нужный отвар из нужных растений, — улыбается Берхин.

— Не раскроешь секрета?

— Нет конечно, хватит тебе и шара. Вот, смотри, тут есть цилиндрическая полость. Можно использовать в качестве набалдашника на трость.

— На мою не наденется. Там механизм, знаешь ли.

— У тебя гадкая трость.

— Чего это?

— У настоящего ведуна жезл должен быть с круглым набалдашником. Собственно, в твоём же словарике написано, что «жезл провидца, вал, катиться» моно-основны.

Я смотрю ей прямо в глаза, вспоминаю, что «девочка, куколка и зрачок» тоже связаны прочно, поэтому соглашаюсь со своим отражением в её глазах: действительно, гадкая кость-трость.

— Избавлюсь, — говорю, — при первом же удобном случае. Спасибо за шар, милая.

* * *

Первая экспедиция Платы и Берхин результата не принесла. Они побывали на старых гнездовищах снетопырей, не обнаружив ничего, что могло бы намекнуть на местоположение текущего логова пальцекрылов. Оптико снабдила наших дам прекрасной подзорной трубой с триподом. Ничего, однако, не высмотрели. Скалистая страна безбрежна. Скрытых мест там множество. Среди каменистых возвышений полным-полно травянистых пустошей и редкого леса, где обитают дикие свиньи, зайцы и даже муфлоны. Снетопырь может вовсе не испытывать потребности взлетать выше уровня скал.

Две семерицы ничего изменяющего жизнь не происходило. Умысел создать неприятности механизмам демиурга завладел мной неотступно. Я плотно изучил вопрос и плаваю теперь в теме уверенно. Это позволяет мне осознанно погрузиться в магический тип мышления. Я выбираю на роль Возмутителя красивый атом циркония из-за его предательской по отношению к Вечности роли – геологам Земли именно он раскрыл тайну «эпохи до эпох». Поэтому беру поставщиком гистерезиса диоксид циркония, благо его полным полно в скалах. Самопроизвольный адиабатический переход при высокой температуре сопровождается скачкообразным изменением объема. 

Мы арендовали полдома с выходом на большую террасу. Магистр ведёт дела. Почта исправно приходит и уходит. Ежедневно есть запросы. Голубинёр-подтверьдждатель стал приятелем. Большую часть выданных ему на целый год в столичной канцелярии наборов с красными ленточками мы уже извели. А ещё осень не наступила.

Задумка обусловить старт самодельными документами, усиленными голограммами, определённо сработала. Знайк считает, что через селену мы уже сможем полностью вывести из оборота первичные грамоты, обрубив тем самым подходы к потенциальным изысканиям недоброжелателей в будущем. Впрочем, ничего определенно противоправного мы на территории Маристеи не совершили, если предположить, что первые бумаги были сработаны за границей. Что касается роста стоимости активов, то в нём заключён исключительно добровольный спекулятивный интерес дельцов, действующих на свой страх и риск. Нашей ответственности в том нет. А вот с долями церкви дела не пошли. Единственным клиентом так и осталась Мона, да и она, очевидно, лишь использовала это как повод для знакомства. Впрочем, документы на религиозную организацию пригодились, так как именно от её лица мы нанимаем сейчас людей, чтобы ускорить поиски гнездовья снетопырей. Знайк питает церковь нашими же деньгами, вырученными на обороте ценных бумаг. Он же и руководитель штаба поисков. Впрочем, формально, он и в нашей группе главный. Вид у него солиднее, чем, например, у меня. Благородный старик. Здесь его короткий черный плащ смотрится чудаковато – слишком тепло для такого облачения. Но делу, судя по всему, только на пользу. Приходится иметь дело с пусть и риторически подкованным, но обычным народом.

Берхин и Плата заняты корреспонденцией по основному обороту средств. Тим либо спит, либо бродит по городу проповедуя, по своему обыкновению. Профессиональный теолог, что с него взять. Мона живёт с нами, в отдельной комнате, но занята она своими делами. Возникли небольшие сложности с собаками, так как свободная охота здесь в округе запрещена. Но денег у нас полно, мы просто покупаем им мясо. Выгуливаем на дальние расстояния по очереди, а для физиологически необходимых моционов мы подрядили местного парнишку за разумную плату. Псы, конечно, легко от него сбегут, приди им такая фантазия, но поползновений не было. Я, по большей части, сижу на террасе в уголке, за столом на возвышении. Специально соорудил. Всё вижу, всё слышу. Удобно, в целом. Я люблю, когда всё идёт спокойно, свои чередом. Неприятность случилась за это время всего одна.

В один из относительно свободных вечеров мы с Платой наведались по тому адресу, что нам дал лекарь. Стыдно признаться, но как выяснилось, это оказался просто дурман-притон, пусть и очень дорогой и вычурный. Нам, конечно, сказали, что попасть в один люсидный сон возможно, и напоили каким-то отваром. В итоге мы с Платой видели совместную галлюцинацию. Мы в Прзибифлау. Говорим с продигиумом Тутто. Он нам объясняет, что мы находимся в космической станции Галгал-гулу, которая направляется к звезде Кита. Солнечная система разрушена рукотворным разумом, а станция движима возникшим от этого грави-импульсом. Нашего родного мира не было и нет; это, дескать, морок-игра, к которой иногда незаконно получают доступ сверхбогатые. Но она сводит с ума. Незна – богатый безответственный придурок, которому скоро умирать, вот он и затянул нас с Платой в эту игру, так что мы аж отойти не можем. Может статься, что и не очухаемся никогда. На вопрос про Пауля и Гадешо, сказал, что их нету. Что значит нету? Не существуют, говорит. А Берхин и Мона? Таких не знает. Тоже не существуют? Нет, просто не знает. Акробат? Жулик. А сам он кто? Сын Омеръа. Проблема, говорит, с нашей станцией в том, что цивилизация в ней постепенно деградирует. Раньше носили удобную одежду, но со временем, от нечего делать, стали шить вычурные камзолы. Когда долетим, говорит, совсем оскотинимся.

В тот же вечер, чтобы избыть противный привкус от притона, я познакомился с паровиком Онуфрием и изложил ему свою задумку сделать что-то вроде котла, где можно создать петлю в фазовых переходах диоксида циркония. Вечно-прекрасный оказался человеком немногословным: назвал мне сумму и сказал возвращаться, когд я накоплю достаточно денег. Я внутренне выразил адмирацию такой истинно мужской хозяйственности и убрался восвояси.

Ещё раз стыдно признаться, но я втайне надеюсь, что мы хотя бы пару семериц не найдём этих инфернальных древних ящеров. И всё будет спокойно и рутинно. Но нет, конечно нет: слышу шум, поднимаю голову, сдвигаю движением, давно ставшим инстинктом, несуществующую шляпу на затылок. Какой-то нанятый нами молодой конопатый самокатчик возмущается:

— Трудно, знаете ли, исцарапывать колени о скалы каждый день, не понимая смысла наших усилий.

— Понимаю. Вы у нас по сегодняшний день в расчёте, я так понимаю, — отвечает Штиглиц и, убедившись в своей правоте, повторяет: — понимаю и признаю. Всего хорошего.

— Но вы так не успеете, куда вы там, к какому сроку спешите, если будете разбрасываться людьми! — возражает вновь уволенный.

— Если ничего не сломается, мы всё сделаем вовремя.

Парень в отчаяньи бранится.

— Что с вами? — осведомляется Штиглиц.

Другой член поисковой группы сообщает:

— Он поставил крупную сумму, что ваша команда найдёт снетопыря уже к концу этой семерицы.

— Что ж, мои милые, — невозмутимо отвечает Штиглиц, — проигрыш будет за ваш счет!

Плата заинтересованно смотрит на неожиданно проявившегося игрока. Приятель возмутителя спокойствия объявляет солидарность, добавляя, что ему должны за три дня. Штиглиц оплачивает счёт и, холодно раскланявшись, выходит в сопровождении Платы вон.

Я чувствую необходимость повысить свое соучастие. Иду посмотреть на месте ли Мона, чтобы предложить ей завтра совместно присоединиться к поискам. Может, дело сдвинется с мертвой точки. Мне, конечно, наплевать на чьи-то пари. Я надеюсь на верное прочтение мной знаков, которые подаёт реальность. Хотя, что это за знаки такие, которые и мёртвого разбудят. Такой скандал! А как быть... Не мог же Стихлист всем рассказать, что главное основание наших действий – предположительное исполнение Паулем наших неозвученный желаний, которое, в свою очередь, базируется на псах. Плюс, в спорной мере, на том, что в Цере якобы когда-то были скальные изваяния наших лиц. Хотя для меня хватило бы и моего опыта с фамильярами в совсем ином мире. Я вдруг, в который раз уже, ощутил неизбывную тоску по своим милым воронам.

Я бы не смог описать её никому. Необходимые понятия семантического поля не стоят на месте, когда я вспоминаю ощущение связи с вороном. Они то и дело подменяют друг друга, подразумевая в разные моменты совершенно разные смысловые наполнения. То я страдаю от дыры в теле, где должно было покоиться понятие «уютный». То я смещаюсь туда, где подразумевается нечто, в чём есть про приятное общение, но нет про тепло и безопасность. Никак не передать ощущение получения мысли от ворона, где есть срочность и неотложность, но главный смысл в ней – идея обоснованной настойчивости. Я скучаю по воронам не как скучают от безделья, как кукушки, которые кукуют от нечего делать, а так, что скука меня бурит, буравит, а иногда – режет и пронзает. Это такая скука, которая сама активно с тобой борется внутри тебя. А по временам, Вороново небытие – это исключительно утрата и неудача. Как будто бы я где-то промахнулся. Было – и нет. Вот здесь же было, вот, а теперь нет, пусто. Можно и поплакать, конечно, да толку.

* * *

Мона согласилась, и утром мы, в составе целого каравана подвод, выезжаем к месту пешего рассредоточения в непосредственной близости от скальных выступов. Поиск ведётся Знайком системно и на широкую ногу. Мы пользуемся логистическими услугами местной возничей артели. В составе группы более половины всех повозок предприятия, поэтому с нами и сам хозяин.

— Клянусь, — ворчит он вслух и громко, — это последняя семерица, когда я лишаю из-за вас жителей города наших лошадей.

— Не клянитесь, — холодно замечает магистр, — лучше вспомните о  тех временах, когда вы не врали.

— Вчера я получил жалобу от канцелярии мэра!

— Надеюсь, с вами этого больше не случится, — спокойно  произносит  Штиглиц, занимаясь своим заплечным мешком. Он пойдёт в паре с Пансо.

— Я буду вынужден аннулировать ваши заказы на следующие три дня.

— Подобная задержка нисколько не нарушит моих планов,  —  отвечает Штиглиц. — Я предвидел возможность некоторых препятствий.

— Вас никогда ничем не смутить, верно? — лошадиный хозяин эмоционально не удовлетворён. Его издёвка плоха и в театральном, и в смысловом плане.

— Иногда, — просто отвечает Штиглиц. — Когда у меня есть время.

— Делайте, как знаете, — делает собеседник магистра всепропальщецкий жест рукой.

— Прекрасно, — холодно произносит мой Штиглиц.

При этом магистр умеряет гнев владельца каравана, бросая ему пару монет. Прекрасно. Жаль, что не вижу трости в его руке: это бы дополнило образ. Сам я свою Кость-в-горле ношу как топор; сказывается отсутствие соответствующего воспитания.

Мы разделились по пешим направлениям, и наша с Моной пара, как и другие, сошла с наезженной то ли тропы, то ли дороги... Мы идём к скалам по нетронутой лесостепи, чтобы установить на удобной площадке подзорную трубу и вести попеременное наблюдение. План простой, достаточный и безальтернативный.

— Вас, Оптико, не видно совсем дома. Не заходите в наш штаб, — жалуюсь я.

— У меня есть своя жизнь. Кроме того, я готовлю военный совет.

— Военный?

— Военный. Это война. Ваш противник уже собирает корабли для десанта.

— Что ж вы молчите?!

— Вот, говорю. Срочности нет: нападение свершится не завтра и не на следующей семерице. Рано садиться на иголки.

Мону удовлетворяет поддубье, в котором мы оказались. Обзор обещающий. Я ставлю трипод. Мона наблюдает, прохлаждается.

— Откуда вы знаете?

— Агентура.

— Что за агентура?

— На днях познакомлю. Коллеги из Волкариума.

— Как вам удалось их подрядить? — испытываю удивление.

— Это не я, это вы!

Я галантным жестам приглашаю её к окуляру готового прибора.

— Поясняйте, чего вы ждете, — говорю, — видите же, что я отстал от жизни за последние дни.

Мона не собирается освобождать меня от своего взгляда. Она приосанивается, поправляет причёску, как всегда великолепную. Предвкушает удовольствие от произнесения сфокусированного и системного доклада на лингва-знайка.

— Как вы знаете, наместник настоятеля «Холмистой страны пантеика Дурантэ» умер. Настоятеля тоже сместили, так как не секрет, что наместник сделал его ширмой. Целая стайка кандидатов на пост настоятеля обращались к доне Незне за политической поддержкой...

— Это как? — прерываю я... Тим забыл мне об этом сказать. Поведение неисправимое, но заслуживающее снисхождения.

— Чтобы дон Незна обратился к своей пастве с письменным эндорсментом конкретных лиц. У дона Незны, как выясняется, значительное влияние среди обитателей Обители. Не только сами капюшины... Но он их отослал...

— Куда? — спрашиваю. — То есть, кого?

— В послании Звёзточа значилось так: «Если б я был при вас очно, я б ударил вас по щеке за такую просьбу, и еще по другой, и в голову еще; сбил бы с ног, ухватил чекан – и трижды б по спине, лежачего, зашиб. И, раз­девши, по той же спине ещё семьдесят два удара кнутом». Решайте, исходя из этого, кого и куда.

— Подробно, — признаю. — Откуда так буквально цитируете?

— Агентура-ж. Стало быть, с Маристейскими властями у вас теперь не шибко. У нас с коллегами равным образом. Вот ваша с нашей зона симбиоза… [ В этой фразе Мона использовала все имеющиеся морфологические категории, в которых может склоняться глагольный форматив*. В переводе я могу дать лишь свою интуитивную иллюстрацию заложенных Моной смыслов. Я, например, комбинирую в псевдо-словоерсе «ж» отсылку к своему имени и частице «же», чтобы показать, что Мона сделала несколько «покачиваний» от почтения к собеседнику к демонстративному самоунижению. Во фразе маятник между гоноративным, депрециативным и адрессивным настроением ходил раза три. Моя собеседница напомнила этой репликой несколько фактов. Язык есть единственная технология в распоряжении людей, которая ими не обслуживается. Лингва-знайка – единственное, что поставляет в элиту людей, не больных жаждой власти. Лингва-знайка и так называемый естественный язык, разделяя между собой популяцию, находятся в динамическом равновесию подобно чёрным и белым маргариткам на Гее. Отношения, в которых по мнению Моны находимся я, она, волкарианская элита и маристейские власти, являются результатом динамического равновесия. В этом равновесии балансируют не только воспринимаемый властный багаж, но и важные потенциальные способности. Такие способности могут казаться воображаемыми, но иногда наступают времена, кода к их проявлениям стоит относиться серьёзно. Мона действительно владеет лингва-знайка.
(*) Всего существует 22 категории, среди которых 15 применяются исключительно в глагольных формативах. Мона использовала показательную валентность, непревзойденно-относительную степень, перемежительную продолжительность, опровержительное утверждение, повелительную иллокуцию, модальность желания, возвратный первый вид, надвигающийся второй вид, совпавшее отношение, допустимое обоснование, динамическую функцию. Кроме того, назначение присоединенного корня было формальным, наклонение сослагательным, сущность воображаемой. Также во фразе: частичная протяженность, составная конфигурация, совместная принадлежность, собирательный контекст, последующий формат, конечное исполнение, формальное назначение и фреймовая связь.
].

— Вы не впечатляющий мощью союзник, будучи на чужой территории. Мне кажется, от вас будет больше проблем, чем пользы, — говорю я.

— Отнюдь, — Мона явно знает, о чём говорит. — Тут не совсем Маристея, де-факто. Сюда часто заходят суда из Волкариума. Особенно в шумное безведрие, чтобы скрыть высадку людей. Бывает, что и военные корабли становятся на якорь в зоне прямой видимости. У Волкариума на озере гораздо более крупный порт, чем этот, Вильштокский.

— Я бы всё равно с вами сотрудничал, не будь за вашей спиной серьёзной политической силы, — сообщаю я. — Вы мне нравитесь.

Оптико улыбается мне открыто и мило.

— Я вас поддержу, можете не сомневаться. И ваших друзей тоже. Вы исполин.

Мне вспомнилось, в связи с лестью, что в словарике есть и сатирические сочетания. Например, главная модель портативного вычислителя и корабельный сигнальщик.

Мы проводим часа два в бесплодных наблюдениях. Перекусили печеньем с молоком. 

* * *

Ну что, пора? Я вхожу в тот транс, в котором бывал с фамильярами. В тот эрзац его, что я ещё помню. Три этапа. Три четырёхмерные мысли. Первое. Прорабатываю идею разрыва и сжатия от боли. Скер! Режу, отделяю, раскалываю! Кор! Скручиваю, корёжу. Морщусь. Скар! Рубец. Осколок. Отрезанный. Я отрезанный. Второе. Зову печаль. Пкти! Печь, жечь! Горение внутри. Третье. Я упираюсь пальцами себе в виски, натягиваю и без того самую тонкую кожу. Тэмп! Растяжение, распространение, место, занятое высшим присутствием.

— Вот они! Вот они! — Мона подпрыгивает от возбуждения в неподобающей манере. Увидела их. Вернее, они специально показались. Подлетели и тут же скрылись. Мы отметили конкретную скалу, и я описал на бумаге, как туда пройти. Остаётся невыясненным, в силах ли мы туда взобраться без помощи опытного скалолаза, но: по одной задаче за подход! Сегодня уже есть, что праздновать.

Помимо этого тактического триумфа, меня обуревают тревоги стратегические. Приходится признать: какая-то форма мозгоклюя в строю. Можно допустить, что она уже никому не служит, но «фурычить – фурычит». Можно, также, себя успокаивать, что действие её ограничено теми лишь организмами, которым мозгоклюй необходим для выживания. Допускаю, скрепя сердце, что и мы Пятеро, и ставшие ненужными потомки изначальных животных-симбиотиков – существа не самодостаточные.

По возвращении всех в промежуточный лагерь, магистр Знайк объявляет принесённую мной весть об успехе, а также приглашает всех через день на большой праздник. «Милости просим всех сопричастных, а также ваши семьи!»

Все довольны. Об утреннем напряжении никто и не вспоминает. Люди – существа отходчивые. На радостях мы переплачиваем и выделяем себе на обратный путь отдельную повозку.

* * *

— У Моны прекрасная подзорная труба, — сообщаю я.

— Не принижай своего вклада в победу, — Гадешо в этот раз не угадывает моего намерения.

— Я не о квази-птеродактиле. Там что-то есть. Аэр Нару не пустой. Какие-то вектора.

— Векторы? Со стрелками?

— Без стрелок, — отвечаю я, — но направление у этих отрезков, я каким-то образом чувствовал, имеется. Явление почти невидимое. Я не уверен до конца, что это не оптический эффект неидеальных чечевиц.

— Пауль или, скорее, Пол, как его имя следует произносить, исходя из маристейского контекста того памятного дня, мог быть не лишён чувства символизма. Наверняка он где-то подписывался определёнными символами. Мог оставлять намёки на свою с символом однозначную связь.

— Например?

— Чернознатцы, вскрывая первую пару пологов реальности, хотя и не ведали, что там за дальнейшей хилиадой никабов... они могли, тем не менее, получать инспирации... вроде связи понятий. Например, «мать демиурга» и «полезный жук» как единое целое.

— Жук, скорее, «священный», «вечный» или что-то в этом вроде, — заметил я.

— Вполне возможно. Моя мысль состоит в том, что «векторы» могут быть «стрелами в небе», показанными лично тебе. Теперь-то сложно отрицать, что в какой-то форме мозгоклюй продолжает вмешиваться в работу мозга. Каравого светила ведь нет, так вот тебе прямое. «Божья коровка, не лети на небо». Лучше съешь свой каравай тут.

— Думаешь, предупреждает? — спрашиваю. — Но это значило бы пересмотр условий договора. Я в своём праве: какие зоны мира исследовать, мне решать, коль скоро там есть газообразное вещество. Хочу – лечу к оси Цилиндра, например. Там самое малое – одна сотая от нормального давления на поверхности Земли. А это много, много атомов в молекулах газа. Моих атомов, формально – моих. Это я ещё температурный профиль имею в виду невыгодный для себя. А скорее всего, если там вверху температура уладилась, в сильно перемешанных массах, то моих атомов там ещё на порядок больше!

— Почему нет, может и предупреждает, — подтверждает Гадешо. — Я бы не переоценивал цены обещаний, особенно если при их подготовке использовалось нечто примитивное, вроде будущего времени в естественной человеческой речи. Я вовсе не уверен, что Пол не пользовался услугами переводчика, когда общался с тобой. Звук мог от карлика исходить. У него ртов было – на троих хватит. Я думаю, он в оригинале формулировал через будущее время. А будущее – это значит наличие воли, а с этим у Пола извечный дефицит.

— Не от скудности ума же, — говорю. — Значит, от пресыщения оного. Значит, справится.

— Не очевидно. Это мы с тобой заперты в одномерном отрезке вероятности того, что будет. Болтаемся между «собиранием сделать что-то» и «точно сделанием, причём молча, безо всяких там ‘посмотрим’». У Поля не бедность ума, и не богатство. У него – безразличие. Священный жук повторяет путь Солнца, перекатывая своё нечто. Само обещание может иметь эволюционный характер, если это нечто крупное, касающееся судеб целых миров.

— Эволюционное значит меняющееся?

— Прежде всего, эволюционное значит выживающее. Если бы не эволюционность его природы, оно бы вовсе перестало существовать. Та же логика, которую мы применяли к климатической автоматике этого цилиндрического мира.

— Трудно себе представить обещание в виде биологического вида, — остаюсь я на зыбкой почве.

— Представляй не животными, но людьми. Нет, не так. Царями. Живёт себе почтенное обещание. В Раю. Мириады лет. Живёт своим семейством. Живёт стабильно. Не стареет. Не умирает. Но вдруг, в том же стремлении к стабильности, что и всегда, допускает ошибку, и вирус, который всегда работал на иммунную систему ожидаемо, по-старому, меняет стратегию. Всё так же защищает вид, семейство, то есть формально не нарушает правил, но запускает процесс с другой эволюционной скоростью. Это выглядит так, что кто-то из младших отпрысков заразился и стал с какого-то момента жить в хилиаду раз более короткую жизнь, стал примитивнее, но зато несравненно плодовитее, представленнее в своей среде обитания. Копошащиеся спешащие. В итоге, новые побеги представителей древних колен семейства просто механически вырезают. Ножами. Коллективный успех за счет падения индивидуального уровня сознания и счастья.

— Чисто механически-то я понимаю, о чём речь, — говорю я, — но на практике мне нужно не проспать сигнал, когда «я узнаю», следуя букве сказанного Полом, какой канал связи использовать для передачи отчёта.

— Тебе есть, что написать в рапорте по поводу «технологии лжизни для людей»? — Гадешо проявляет скепсис.

— Готового решения нет. Но я работаю. И у меня нет ограничения по срокам.

— Скоро подходит окончание контракта с Хотцем, — напоминает Гадешо.

— Да, помню. По Акробату дознание, вполне допускаю, будет закрыто в срок. Я просто зафиксирую дату готовности отчёта любым из доступных способов. Совершенно не моё дело, поступит информация адресату, или мне этого адресата придётся убить в морском сражении.

— Справедливое отношение к делу, — поддерживает меня мой друг.

* * *

Полтора дня прошло просто так. На пляже.

У меня после внутреннего расчёта по группе накопилась сумма денег, которую запросил Онуфрий. Я не стал напрягать его своим обществом, отправил ему курьером дюжину десятых затребованных им средств с запиской «жду результата вчера».

«Как тебе?» — спрашиваю хвостоноску. «Блага без жертвы? Выгодная сделка, однозначно! На гроб не забудь отложить. Ну или самость отдай, у тебя же её целый воз. Решил удовлетворить желание без способности и обязательства ему соответствовать, когда оно выполнится? Ну-ну. Это Онуфрий может делать вид, что он вечно прекрасный. Тебе своему имени придется соответствовать реально. Ну, давайте-ка посмотрим, чего стоят все твои принципы и традиции, когда тебе дадут реальную возможность от них отказаться. Эталонное же искушение».

Голубинёр принёс результат изыскания «волн из прошлого» по результатам вводных, основанных на данных моих фиктивных анонимок. Естественно, почти все данные касаются Фольмельфтейна, но выводы можно экстраполировать. В трети случаев можно проследить некое влияние, касающееся людей. В семи случаях из десяти – аналогичной силы результат по предприятиям и институциям. И в девяноста пяти из ста – в применении к зданиям и строениям. Миры однозначно связаны. Главное для меня донесение не написано в явном виде: Фольмельфтейн тут тоже есть, и в этом мире он тоже единственный крупный город, который не стоит непосредственно на реке. Совершенно невозможно себе представить, чтобы город был изначально основан где-то не на берегу и вырос бы до такого размера. Значит, река в какой-то момент была перенаправлена, а рвы высохли. Вода пошла в обход уже существующего крупного города. Кем-то или чем-то перенаправлена. Не просто так, не сама-собой. В нашем мире не было записей об этом. Сложно предположить и причину для этого. 

А вот здесь такую потенциальную причину я вижу. Предположим... пока просто предположим, что в оболочке Церы в том месте, где стоит Фольмельфтейн, есть какая-то особая точка. Особое место. А может быть, там ничего изначально не было, а затем появилось. Что-то такое, чему река сверху мешала. Возможно, мешала изначально, но, скорее всего, стала мешать в какой-то момент после длительного периода использования этого места в оболочке. И тогда реку перенаправили. Не проще ли перенести город? Это зависит от возможностей «переносчика». Если речь идёт о том, кто построил этот цилиндр, то для него безусловно проще гео-гидро-инженерные вмешательства, чем социально-экономические.

Есть ещё один неудобный факт. В нашем мире дом Ордена, где жил Тимотеус, был чем-то «срезан». А в этом мире он, судя по рапорту, имеет первозданную форму. Кто-то озаботился и вернул всё к прежнему виду? Снёс давно прижившуюся башню? Прошёл девять кругов бюрократического ада? Зачем, Предки добросовестные? Нет, тут что-то не то. Единственное «простое» объяснение, которое приходит в голову, состоит в том, что этот мир не есть копия нашего родного, построенная позже по его образу. Может быть, всё наоборот. А может быть, они оба являются копиями чего-то третьего. Я был бы на этот счёт гораздо спокойнее, если бы не одно обстоятельство. Это, возможно, не осложнит само дознание, но с доставкой рапорта могут возникнуть принципиально неразрешимые проблемы. Второй закон термодинамики даже я ни на чём не объеду.

* * *

Праздник начался, когда Аэр Нару стал карим, а на Высшем озере вступил в права вечерний штиль. Знайк распорядился поставить три огромных шатра на пляже. Берхин исполнила прекрасную песню о трёх сиренах, смысл слов в которой – именно древних настоящих слов – был примерно такой:


Там, где море смеется над тобой,
Ты должен суметь вспомнить,
Что в этот порт я вернусь.

Волны моря,
Приди одна, одна,
Как мои собственные муки.

Волны моря,
Настолько велики моя тоска и скорбь,
Что мое счастье не в силах их защитить.

Приди одна, одна,
Как мои собственные муки.


Текст был на смеси трёх древних языков. Должно быть, помог дон Незна. Сложная конструкция. Один из языков был почти несуществующим во времена своего расцвета. Другой – язык-символ высшего развития давно погибшей цивилизации. Погибшей очень давно к тому моменту, когда властвовала цивилизация, которой пришлось уйти по вине Пауля. Третий – язык-росток при великом исходе за океан, коего наш родной мир с его каменными судами не пережил.

Подошёл Тим и сказал, что хочет поговорить. Но прямо сейчас он отойдёт, чтобы найти и привести Пансо. Хорошо.

Видимо, непросто оказалось отыскать Плату. Праздник костюмированный – в меру желания каждого участника. «Маски безликих» одели многие шутники. И-ди обмены идут массово; люди то и дело делают смешные позы, вытягиваясь к своим штампикам. Да и без этого движения очень много.

Гадешо и я никуда не спешим.

— У Предков, один и тот же древний смысловой корень породил и понятие «люди», и понятие свободы, и вот что интересно: из-за своей коллективной сущности, свобода эта не предполагает фиксацию только на одном человеке, — сообщаю я.

— Это ты к чему? — спрашивает Штиг.

— Ты же слышал прозвище Тима, Звёзточ. Он, похоже, опирается на подобные трещины в сознании. Проповедует что-то вроде неизбежного улья. Для людей.

— То слово происходит от желания индивида быть своим собственным хозяином. Но при этом он никак не посягает на свободу и жизненное пространство других, кто обитает в этом же обществе. Не вижу никакой «трещины». Если же речь идёт о свободе необузданной, то тут семантический родственник – слово «лицензия». Как у подтвердьждателей. Характерно, что корень породил понятия распущенность и самонадеянность. Как предвосхитительно мило. У Незны, осмелюсь предположить, построения базируются на концепции «приятного дома», то есть, попросту бытового ненавязывания. А, нет, — тут же поправляет себя Гадешо, — ему нужно свобьство, то есть принадлежность своим. Ты сам по себе, свой, но в обществе. Ты считаешься его полноправным членом. Это и есть улей. Воли там нет. Воля – сложнее. Это и про пространство, и про выбор. Выбор властный, по велению. Королевы Улья, например. Которая волевая, то есть достигающая цели. У других целей нет, есть задания. Без изысков религия. Но... кушать не просит. Даже наоборот, если подходить к классификации невещественных активов не волевым, а свободным манером.

Тим и Пансо появились из толпы. Предлагают переставить стол поближе к кромке воды, чтобы не было так шумно. Перемещаемся.

— Братцы! — обращается к нам адепт Тимотеус.

Мне уже в этот момент стало нехорошо.

— Присутствие древнего бога-спящего – чувствуется! Надо быть слетамши к шлюзовищу, посмотреть, что там да как. Чтобы потом не было плаченья поради грешка. Только пальцекрылый долетит. Но ящер ничего не расскажет. Я полечу на ём.

Мы с Гадешо, конечно, понимаем, что Тим принял на грудь болеутоляющего, но, из вежливости, слушаем. Отвечаю даже:

— Не долетишь, — говорю. — Обратный путь определённо не осилишь. Считали уже – воздух нужно с собой тащить. Да и не носит птице-ящер груза больше ягнёнка.

— Я – агнц!

Вздыхаю просто. Даже трость на колени положил, чего обычно никогда не делаю. Длинное тире обозначаю.

Однако, Тим расстёгивает костюм громилы, а под ним – ссохшаяся почти-мумия. Предки!!!

— Болею, — кивает Тим. — Как прилетели сюда, сразу заболел. Не вылечусь уже. Лёгкий я. Весьма. Как малая овца. Ем, ем, а аппетита нет. Трескучий в голове.

Мы в исступлении смотрим на его ужасные морщины на лице. Как мы могли не замечать столь разительной перемены?! Привыкши... О, Предки, что за дрянь! Дурную службу сослужила «дикая косынка» адепта: мы так привыкли видеть её на лице товарища, что перестали замечать само лицо под ней.

«Не одобряю!» — толкнул я воздух вертикальной ладонью.

— Может, в грот тебя свезти? На тот волшебный мох, — трезво предлагает Плата.

— Бородка моя и вправду выпадает. Но мох мне не надобен, — пытается отшучиваться Тим. — Я это прияти. Уже. Не буду. Я лучше поиграю со смертью, чем цепляться за жизнь.

— Может, ещё поправимо, — настаивает Плата.

— Всё поправимо, пока жив. Правда, я скоро умру. Вишь, братцы, привязался ко мне незнамо кто незнамо как.

— А как же твоя псалтирь? — сам не понимая зачем спрашиваю я.

— Да что там псалтирь. Пишешь, пишешь, а все только ругаются. Ну, я набрался храбрости и признался, что боюсь больше писать. Говорить ещё могу. Пусть другие пишут.

— Ты же не можешь признать, что собрался на самоубийство. У вас там, у религиозных людей, это разве не грех? — спрашивает Гадешо.

— Почему не признаю? Я признаю, только я не знаю, как признать. А гьрехи реальны, да. Уклонюсь от их зла и сотворю своё не зло.

— Кто ж за тебя будет проповеди сочинять? — мой грамматически неполный вопрос. Что ж это я вдруг озаботился чужими церковными делами, думаю.

— А зачем сочинять? Правда и так есть. Бери и пиши. — Тим отвечает, не интересуясь, в чём мой интерес, и почему я его не указываю.

— Мы так говорим, как будто вопрос с оседланием снетопыря решён. Мы даже не начинали, — говорит Гадешо, подразумевая, видимо, что все, в принципе, не против отправить Тимотеуса в смертельный полёт, коль он сам этого так желает.

— Продумал уже. Завтра покажу. Там, у скалы. Я уж думал, что придётся пасть пьред ногами вашими в просьбе, вопить несказанно. Люблю вас.

— Смелым и судьба помогает, Тим. Всё будет хорошо, — сказал магистр. Сказал Пансо. Сказал я. Передавая ему с поклоном свою пахучую трость: «это Кость-в-горле». Мне с ней несподручно.

Мы решаем покинуть не закончившуюся вечеринку. Подходим попрощаться к Моне и Берхин. Они – в окружении молодых поклонников, а может просто весельежелателей. Магистр благодарит ещё раз всех помощников и тех, кто оказывал поддержку им, в свою очередь. Тим смотрит прямо на Оптико – а она действительно великолепна – и произносит в своей типичной манере: «Каифина». Это не осталось незамеченным. Шепотки. А мной осталось незамеченным то, что это осталось незамеченным. Так-то бы я внимания не обратил, обычная малина. 

* * *

Военный совет с самого раннего утра на следующий день оказался для меня довольно унизительным мероприятием. Вышло так, что я был приглашён вовсе не в качестве полноправного участника. И вот я сижу на стуле перед столом, не за столом. Как гимназист на переэкзаменовке. Передо мной – несколько дам с крайне серьёзными портретами. Мужские позы некоторых из них я даже вспоминать не хочу. Матриархат только в теории может показаться забавным. Спесь с меня сдуло. Глум лишь остался в запасе. Такого ментального давления я не испытывал никогда. Коллеги и согражданки Моны не стали утруждать себя любезностями, начали с обвинений. Волчицы.

— Магистр, — вместо приветствия объявила одна женщина, о которой я потом узнал, что она формальный аабетьникъ, то есть та, чья судебная власть распространяется максимально далеко, вплоть до перехвата и чтения чужой почты, — конфликт воспринимается нами как нечто прискорбное.

— Мной тоже, — говорю.

— Мы окажем вам военную помощь, обременив для вас соглашение определёнными политическими требованиями, которые будут распространяться на следующие пять лет.

— Что ж, выбора у меня нет. Я надеюсь, этот срок соответствует масштабу проблемы, которую я, пусть и непроизвольно, спровоцировал.

Тётки переглянулись, что-то пошамкали по-своему, и затем мадам аабетьникъ выдала:

— Вот послушайте, что пишут о вас ваши враги в частной переписке, пытаясь рекрутировать высокопоставленных сторонников: «Предубеждение к признанию субъектности врага позволяет ему не видеть в самом себе корень проблемы. Он вооружил некий безжалостный растущий снежный ком желанием раздавить всё. Без него тот ком выкатился бы в долину и растаял. В чужом мире он влез, куда не нужно, тогда, когда не нужно. Самая злая и бессмысленная ирония в том, чьи иррелевантные человеку цели при этом преследовались. И он это слепое древнее зло носит в себе! Самое прискорбное состоит в том, что он не может осознать, что его освобождающее освобождение не принесёт вреда в первую очередь ему самому. Мы просто хотим, чтобы он был счастлив!»

«Предки добросовестные, вот почему был то?!» — думаю я. Вслух говорю:

— Я приму вашу помощь в той мере, в которой её обусловленность сможет вместиться в мои максимально расширенные вынужденной временной толерантностью границы приемлемого. У меня нет для вас полезной информации относительно боевых качеств противника. Тем более – о его мотивах. Я готов по вашему сигналу переместиться вдаль от города вдоль берега, чтобы не подвергать опасности непричастных. Я намерен решить этот конфликт окончательно, доведя его до гибели или недееспособности либо себя, либо противника. За сим прошу меня извинить. Дела.

Врань стыдная! Никогда не чувствовал себя в столь не своей тарелке. Мне выдали заранее подготовленный пакет инструкций и с миром отпустили. К обмозговыванию движений противника, заблаговременной лабанотации его флота – к этому меня не допустили. Я получил младший из всех возможных военный чин, чтобы не нарушать порядка при взаимодействии со своими собственными товарищами. Приставленная ко мне охрана мне не подчинялась. Впрочем, до объявления часа че, телохранители возле меня ошиваться не будут. В условиях уже объявленных боевых действий, я смогу командовать только магистром, адептом, Пансо и Берхин. Как выяснилось, последней для этого уже пришлось формально вступить в одно из армейских подразделений Волкариума рядовой для того, чтобы исключить конфликт интересов. Я по достоинству оценил этот жест, так как, по букве закона, это деяние должно караться властями Маристеи. Конечно, ничто из упомянутого не афишируется и имеет законную силу лишь на той стороне озера. 

* * *

В общей сложности, я провёл на «совете» не более получаса. Дополнительно мне испортил настроение на обратном пути какой-то ворон, который прямо на улице имел наглость сесть мне на плечо. В когте у него – свёрток из тонкой бумаги. Оказалось, что это письмо кастеляна из Фольмельфтейна. Письмо написано в грубом тоне.

Сообщается, что:

//[Кастелян Септумпорты, изложение Жеушо] Террариум действительно являет собой своего рода зоопарк, но не тот, где демиург с рукотворным разумом держит людей, а наоборот, где видавшие виды люди, насмотревшись в прошлом на выкрутасы взбесившихся и возомнивших о себе сущностей, содержат таковых в клетках. Сами того не ведая, конечно. Мне советуют не сомневаться, что Цера с Аэр Нару настоящие, а вот о реальности Земли можно поспорить. Были когда-то Фаэт, а затем Марс, это известно. Собственно, с Церы их и панспермировали. Новости же о Земле кастелянша не застала или забыла. О Петре предложила не беспокоиться, поскольку, судя по всему, это просто мой сиблинг или, в далёком детстве, клон. От этого мне не должно быть ни холодно, ни жарко, так как личности меняются непрерывно и беспокоиться о том себе, который был десятилетия назад, есть признак психического нездоровья.  Просто Пауль оказался успешен, а я – ничтожество. Ассоциировать друг с другом такие сущности, с полной серьёзностью в лице, могут, дескать, лишь религиозные фанатики, вроде упомянутых мной Бозейдо, которых она не знает и знать не хочет. По Акробату у неё мыслей нет, но, возможно, это посланник очередного «медленного бога», возможно с мифической Земли, коих такое количество, что никто их не считал. Древние рукотворные разумы, сбежавшие от преследования в подложку иного масштаба времени, дело обычное и нехитрое. За эпохи они как-то трансформировались, может даже эволюционировали, но угрозы не представляют, так как, если уж ты сбежал, то, значит, сбежал. Это однозначно тождественно отсутствию влияния. Нет влияния на него, но и он влиять не может. Это штука взаимная, иначе бы она была абсурдом. Поэтому, кого они посылают и зачем – непонятно. Встречаешь такого, вешай на первом фонарном столбе без разбору. Если «богу» что-то надо, пусть сам делает. Хочет прийти на серьёзное разбирательство, пусть оторвёт от трона задницу и явится. Присылать своих шнырей на побегушках – несолидно и оскорбительно по отношению к серьёзным людям, к которым ты такого посланца направляешь. Наказуемо даже. Берхин же по её уверению – обычный генетический урод. Продукт первых опытов заселения Церы. Живёт в цилиндре все сто сорок  хилиад лет. Но она обычный человек. Тем более женщина. Забывает всё напрочь через пару семериц. Толку от её долгожительства никакого. Единственный гарантированный результат в том, что она и имени своего родового не помнит. Впрочем, сокрушаться тут не о чем, так как жизнь – штука стабильная, и всегда приходит к одним и тем же формам. Белки-летяги появляются достаточно быстро на любом крупном острове, например. Ну а я – как был бестолочью ленивой, так и остался.//

Я соврал матриархат-ставленницам: никаких срочных дел у меня нет. И та ложь стоила мне сейчас головной боли. До запланированной встречи с Тимом остаётся значительное время. Письмо, доставленное вороном, заставило меня крепко задуматься, как будто услышанного на военном совете было мало. Сам ворон всё ещё сидит поодаль: в его задачи, видимо, входит убедиться, что я прочёл послание. Я машу ему рукой с зажатым в ней тонким свиточком: скатертью, дескать, Аэр Нару, лети уже. Что он и делает, невозмутимо, если я правильно считываю механические сигналы в вороновой «походке-полётке».

Я огляделся вокруг в поисках места, где бы я мог, не привлекая внимания, наблюдать. Я решаю подождать Мону, чтобы перехватить её не прямо на выходе из здания. Обязательное условие: не пересечься с её коллегами лишний раз. Для военного совета выбрали здание на самой окраине города, на набережной. Точнее, набережной здесь можно с натяжкой назвать обычный дикий пляж. Никого, кроме занятых своими делами рыбаков, здесь нет. Я прошёл по пляжу пару сотен шагов и уселся на чью-то пустую бочку из-под рыбы, оставленную временно у самой кромки воды. Я удивляюсь такой небрежности: один чересчур ретивый захлёст прибоя, и тару придётся вылавливать из воды. В очередной раз отмечаю расслабленность местных нравов. Благостное место этот Вильшток.

Требование о пяти годах меня, конечно, ошарашило. Политически прислуживать этим мегерам такую вечность! Я думаю, что правильно поступил, перенапрягшись со враньём. Никакого обязательства в сказанных репликах не было. Пока я вывернулся. Если бы я начал торговаться, то наверняка пришлось бы наговорить лишнего в иных аспектах. Ладно, подожду, что скажет Мона.

Послание кастеляна, если выкинуть из него откровенно завиральные пассажи про то, что Цилиндр сеет жизнь по всей Галактике, натолкнули меня на вполне здравое размышление. Я удивился, почему не пришёл к таким выводам самостоятельно.

Является ли корректным предположение, что Пауль не только выдал мне задание, но и подумал о том, что мне будет необходимо, чтобы его выполнить? Конечно! Элементарная предусмотрительность. Зачем тратить ресурс на того агента, который обречён на неудачу. Далее. Пожалуй, главная моя техническая задача – очеловечиться. Оперировать в этом мире можно только в теле человека. Иных наборов актуаторов нет. Их поддержка стоила бы целой инфраструктуры, которая не могла бы быть долговечной. Далее. Понимать задачу очеловечивания изнутри ещё-не-человека невозможно. То есть, было бы бесполезно пытаться загружать меня инструкциями на выходе из грота. У меня не было и не могло быть настроенных систем распознавания нужных когнитивных сигналов. Я бы всё переврал, запутал сам себя и сошёл с ума. А ещё вероятней, самоубился бы по неосторожности. Чтобы плавно войти в новый движитель сознания нужен адаптационный период. Дабы я не соскочил раньше времени с катушек, кто-то должен был наложить на меня некие рамки. Чтобы делать дело, мне нужны процедуры. Да какой там! Чтобы просто жить, мне всё ещё нужны процедуры. Поэтому я и должен довести дела до конца, хотя бы до формального. С этим понятно.

С другой стороны, Паулю нужны иные рамки, чтобы вообще что-то ощущать и хотеть. Он, в обозримом будущем, может вообще почти всё, поэтому всякая его деятельность заранее обречена на бессмысленность. Отсюда берусь я. Тот я, который зажат в такие рамки, что приходится воровать еду. Хорошо. Пока логично. Он делает меня, чтобы я сделал его. Я делаю Пауля, чтобы он дал мне задание, которое оставит меня на плаву, пока у меня не сойдутся после операции очеловечивания швы. Хлипковатая логическая конструкция, но для самомотивации покамест сойдёт. Будем считать (мы с Паулем будем, хаха), что мы сделали сами себя, чтобы вообще быть в рамках какого-то жизнеощущения.

А Бозейдо? Неизвестно, что вообще за дичь. Конкурирующая фирма? Опять же, само-созданная, чтобы жизнь простой не казалась? Нет. Идиотское, неаккуратное, ненадёжное, неизящное решение. Не мой стиль. За что бодаемся, за какой ресурс? Станция. Популяция. Этого мало? Нисколько не мало. Видимо, всё-таки попытка банального грабежа. Пауль (я) сделал станцию, а кто-то пытается её отжать. Что характерно, на самом низовом методологическом уровне. Судя по содержанию озвученных на совете Бозейдовских характеристик меня, план у них примитивный: избавиться от единственного потенциального достойного конкурента, а затем захватить политическую власть. Экая мерзость. Вивисекторы, одно слово. Почему в том мире так поспешно помогали, а тут так ополчились? Не факт, что они вообще сами совершили переход сюда. Может, там подталкивали, ускоряли процесс, чтобы Пауль поспешил и ошибся в чём-то? Пока вопросы. Вопросы.

Из здания начали выходить женщины. Я изловчился, угадал момент, когда лишь Мона была обращена в мою сторону, вскочил прытко на бочку, замахал руками, привлекая её внимание. Хорошо всё-таки в теле акробата. Что бы не случилось – загримирую лицо, доберусь до большого города, поступлю в цирк. Не пропаду. Мона меня заметила, идёт в мою сторону. Я вновь уселся на бочку. Нет, надо какое-то другое место. Я забеспокоился, а вдруг у меня теперь штаны рыбой воняют.

— Про пять лет беспокоитесь? — сразу предполагает причину моего видного ей беспокойства. — Пустое. Они просто хотят держать вас в подвешенном состоянии, по максимуму. Медун для них угроза, в их понимании. У неё военная сила. Вы – лишь приманка, чтобы Медун сама приплыла. А когда они поймут то, что следует понять, мы с вами их уже свергнем.

Она мне мило улыбается. Я ей в ответ. Мы в прекрасном расположении духа идём вдоль прибоя.

* * *

Я с великим нетерпением ожидал похода к скале снетопырей вместе с Тимом. Походкой-ножницами резал свою комнату туда-обратно. А Тим всё не шёл. Где же Тим? Ожидаемо, что когда он явился аж к обеду, я на него набросился с укоризнами.

— Кишку надставлял, — выдал Тим в качестве оправдания.

— Какую, к лешему, кишку?

— Которую Штиг мастерил для измерения атмосферного давления. Она так и лежала в коле. Коротковата.

— Для чего коротковата?

— Буду по ней своё дыхание к пальцекрылам в гнездо запускать. Подышу так, сидя под их скалой, семерицу-другую, они и привыкнут. Так меня и примут.

— Думаешь, сработает?

Незна предположил, что направленная эволюция Полом использовалась при подготовке симбиотиков, не иначе. Это когда процессы искусственно ускоряют и поворачивают, чтобы получить молекулы с нужными свойствами. Вирусоподобные частицы заносят нужный код в элементарий и делают в нём случайные мутации, как будто ложкой перемешивают параметры. Кто работает лучше, даёт сигнал; и именно этот вариант распространяется дальше как награда. Внутрях снетопырей, дескать, такого рода механизм не мог не остаться.

— Привыкабельность повышенная должна быть у птичек-ящерок. Терпение и восседание всё перетрут. Посидю-посидю и высидю, — оптимистичен адепт.

Мы отправились к заветной скале с целью монтажа кишки. Расчёт был на то, что существа не станут вступать в бой, предпочтя временно покинуть гнездо. Мы же быстро проложим кишку, прикроем её камнями и спустим свободный конец вниз, где обустроим для Тима настил и навес. Там и будет сидеть, как отшельник. Еду будут ему приносить. Отхожее место обустроим на отдалении.

Ожидания оправдались с гаком. Ящеры были на вылете. Нам спугивать их не пришлось. На обратном пути я решаю посоветоваться с Тимом относительно беспокоящих меня дел:

— Тим, у меня приближается срок завершения контракта с Хотцем. Кое-какой материал для рапорта у меня есть, что-то по Акробату наработать удалось. Проблема в доставке документа. Не посоветуешь, как сделать так, чтобы минимизировать или свести на нет мою ответственность?

— Да, не позавидуешь тебе, — серьезно говорит Тим. — Я то сбегаю в небытие. Совесть чиста. Вернее, очистится. Что касается доставки – думаю так. Повтори семь раз определённую, самую честную попытку доставить. Или оставить где-то. Постэ-рестантэ. Например, поделись с кем-то и-ди... корреспондирующим.

— Почему семь? — спрашиваю.

— Для надёжности, мы живём в трёх мирах, трёх струнах, но они, в целом, воспринимаются как семь.

— Почему семь?

— Из-за слипания. Первый со вторым, второй с третьим, третий с первым. Три по одиночке. А иногда все три вместе. Бывают оттенки, в зависимости от того, какая именно струна прилипнет в качестве третьей во второстепенной позиции.

— Сложновато.

— Никак нет. Например, иногда кличут меня Тим, иногда Незна. Дон Пасхаль. Тимотеус. Адепт Паскхаль. И другое. У всех вещей подобно так.

— Я не так, — говорю. — Стараюсь, по крайней мере.

— Ну, ты – случай штучный.

В девятом иннинге, сейчас, уже наступило спокойствие перед самим собой. Карий лучесвет глаз Тима помог. Во-первых, конец драпетомании! Никуда я, конечно, не полечу, ни на какую Землю. Надо жить как Клготь. Тут. Жить и захватывать место. Плохо, конечно, если обещание кому-то становится самоценностью. Но, так уж воспитан. И почему это вокруг меня происходит вообще такая заварушка? Наверное, ничего особенного и не происходит, это обычная иллюзия антропоцентризм-принципа. Это тебе кажется, что всё вокруг тебя. Весь мир для тебя и для каждого. Важно это ценить, наверное.

Я спрашиваю:

— Между мирами есть какая-то принципиальная разница?

— Я такого не заметил. Это крепкий трос. Нет свидетельств, что какая-та из струн оторвалась в каком-то то месте совсем или даже отклеилась на длинном промежутке.

— Я понимаю, что Пол мог сделать три версии нашего родного мира, в такой манере. В этом был смысл. Но здесь?

— А это может быть более глубоким свойством, не авторства Пола. Он мог лишь подчеркнуть что-то, что обычным сущностям плохо заметно. И, кстати, авторство этого Мира Полом – вовсе не факт. Больно по-человечески он скручен.

— Тоже заметил, да? — с готовностью соглашаюсь я. — Он его где-то, в чём-то «допиливал». А какой в знании о семимирье практический смысл?

— Можно не винить каждый раз себя;. А то, встал не с той ноги, встал не с той ноги. Проснулся не с тем миром, вот правильное изложение, понимаешь?

— Да, — говорю, — но это ужасно усложняет изыскания и дознания.

— Нисколько, — возражает Тим, — пока нет правомочия у кого-либо делать на этот счёт отсылки и эскузы.

— Мотивация может меняться.

— Можно подумать, — усмехается Тим, пародируя меня: — ты до этого имел чёткие рецепты отслеживания девиаций в мотивациях. Но да, имеет смысл об этом помнить. Кое-какие закономерности можно тогда подметить.

— Соглашусь. Крысы и белочки суть одно. Важно уметь отличить, чьи хвостик и острые ушки на самом деле не пушистые. Я, пожалуй, этим воспользуюсь при составлении отчёта Полу.

— Про «технологию лжизни для людей»-то, — Тим с пониманием кивает. — Ну правильно, выше головы не прыгнешь. Какое задание, такое и исполнение. Что придумал-то?

— Отпишусь, — сообщаю, — формально. Помнишь словарик Отанасия?

— Да-с.

— Вот. Это и будет тутошней книгой лжизни. Собственно, единственная книга, которая есть. Пусть станет технологией. Словарь такой – это как букварь для взрослых, которых искусственно долго оставляли детьми. Не просто для взрослых, а для взрослой цивилизации. Это такое заглядывание на хилиады лет вперёд, как могут разойтись понятия, оставаясь родственными. Гори – горе – гравитация. Иероглифов много, напридумывать их пачку в день/лень – дело нехитрое. Но они требуют связей. Вот сеть связей, готовая. В словарике такие есть пары, тройки и более слов, о связи которых не догадаться. А копнуть – есть она, вот. Ретроспективно связь видна. В обратном направлении и придумать такую связь крайне трудно, и обосновать убедительно. Как поиск простых чисел.

— Это подоплёка. Технология-то в чём?

— Технология в том, что при наличии связей, которые заданы извне, как бы религиозно, можно начать строить символы более высокой размерности таким образом, что их определённые, например, ортогональные поначалу, проекции сюда будут читаться как иероглиф. Таким образом будет создан задел на новую плавную функциональную связь: в будущем проекции можно будет использовать под всеми иными углами, коих бесконечно много.

— Сносно, — соглашается Тим. — А внедрение?

— Попробую продать за политический вес. Или подлог сделать: подкинуть Моне как кукушка яйцо. Технологией считается внятное изложение и тест продукта. Никто в здравом уме не будет требовать внедрения полноценного. 

Тут я Тиму соврал. Мой план состоял в том, чтобы бремя изувера, совершателя вероломства, могильщика лингвы-знайка на самого Знайка и возложить. Если получится. Напишет послание потомкам или что-то в этом роде. 

— Как назовёшь? — спрашивает Тим.

— Например, Изувер.

— Атмосферно, — улыбается Тим. — В твоей ипостаси.

— Да, кстати, — говорю, — письмо тут получил намедни.

Я рассказываю Тиму про «послание кастелянши», давая понять, что не имею понятия, как к нему относиться. Тим же отнёсся серьёзно. Тим сказал, что тот визит, когда Берхин привела всех нас в сторожку бекетчиков Обители, заставил его в тот день отказаться от самоубийства. Передумал. Тим думает, что ярость Бозейд – межвидовая, а потому слепая и умная. То, что функция цилиндра в панспермии, его не удивляет. Работа, мол, вечная: цивилизации на планетах то и дело вгоняют себя в гроб. Иногда вместе с планетами. Иногда, правда, сами планеты утаскивают всех в могилу. Ненадёжная штука, как не крути. А крутить надо так, как крутится Цера. В этом и его, Тима, функция. Боги есть, наверное, в медленном масштабе, но им наплевать на нас. Как и нам на них. В настоящем начале времён, когда люди только нашли способ сохранить самость, видимо посредством «черного ящика», когда «просто сработало», выяснилось, что ключ действительно в языке. Никаких других инструментов у людей просто нет. Если взять инструмент в руки, осознанно, как топор, то обязательно отрубишь что-нибудь не то. Надо работать чем-то таким, что само по себе. А в такой постановке задачи быстро выяснится, что кроме языка ничего нет. Решение же в том, что две крайности языка осциллируют. Примитивный и неподъёмный. Иногда один занимает больше места, иногда другой. Так и живём вечно. Превентируем, дескать, и деградацию, и чрезмерное развитие. Он, Тим, тоже гордый элемент этого дыхания. Так что не трепыхаемся. Горим, как горится. И про Берхин он верит. Она, говорит, потому и рассуждает об изваянных ликах, что для неё они всё ещё существуют.

* * *

Я, наконец, получаю, с переадресацией из Обители, конкретные рецепты по алгоритму «игры жизнь» для создания оболочки моему докладу Хотцу. В подробных рекомендациях статс-лиценсиатов я нахожу смекалку и остроумие. Метод состоит в создании интерференционных волн релевантности. Базовое представление о распространении информации не рассматривает проблему качества информации. Ограничиваясь задачами снижения стоимости транспортировки данных, оценку качества обычно просто перекладывают на получателей. В то время как формализованного, универсального эталона качества информации не найти, релевантность можно измерить. Релевантность объекта задаче с точки зрения субъекта – это предел знания, которое нужно приобрести субъекту об объекте, выше которого дополнительные знания не повышают шанс выполнения задачи.

Я решаю отыскать Плату и решить надоевшие сложные вопросы методом Дамокла. Пансо-рубака понимает в таком больше и лучше всех. Но так сразу у меня не получается её найти. Я поспрашивал людей. Иду по наводкам.

Я нахожу Плату на ступенях древнего амфитеатра. Пахнет лавандой. Она наблюдает, как двое деревенщин пытаются извлечь из древней кладки крупный плоский камень. С ними примитивная арба на двух огромных деревянных колесах о двух лошадях, запряженных одна позади другой. Это признак того, что тропа к их дому узка. Мы говорим о том, что геометрия строения сильно напоминает ту, что применена в бассейнах мылен, разве что цилиндр много шире. Плата сокрушается о том, что могли бы и сохранить замечательную традицию игр. Хорошо хоть мыться не разучились, предлагаю я ей увидеть и позитивную сторону. Мы немного поспорили о причинах и следствиях в том свете, что, возможно новый камень позволит мужикам расширить свою дорогу и перейти к нормальной упряжи и ширине повозки, а возможно и наоборот – этот камень лишь удлинит их больную тропу, усугубив патологию.

— Прогони их к лешему, — надоедает мне.

— Собственность Столичного комитета музейных ценностей! — зычно вопиет Плата. С маской безликой на лице. И откуда только силища. Голос – свойство не связок, но воли. Тот вид кулака, который она  продемонстрировала, не терпит разночтений: «Угрожаю!». Горе-каменоломов смывает.

— У меня более одной равнозначных версий для доклада Хотцу, маэстро, — говорю я. — Нужно выбрать одну.

— Так не бывает, — отвечает Плата.

— Разумеется. По существу решение одно, но способ оформления может отличаться. Синим написать или чёрным – такого масштаба разница. Но мне нужен идеальный отчёт. И главное: мне хотелось бы демонстративно применить выбор через случайное число. Для красного словца, если пользоваться терминами Предков.

— Это почему?

— Акробат точно человек здесь случайный. Это и нужно скрепить гармоничной печатью.

— Эстет. А так не скажешь. Ни шляпы, ни карманов. Да и воротник так себе.  Не поверил ты, вижу, в люсидную версию о силе молитвы Хамазан?

—  Не стал утруждаться. Оставил без решения, верить или нет. Просто лишил Акробата силы слышать молитву или хотя бы узнавать о ней через третьих лиц. В своём описании лишил. Там я в своём праве. ЗДЕСЬ он человек случайный. Я отчитываюсь о его статусе на момент выяснения. Как выяснил, так и отрапортовал. Я индивид без завитушек.

— Волюнтаристски.

— Да. Я не сразу к этому пришёл. Ты не представляешь, сколько я выкинул записей по дознанию из-за того, что события и куски логики в них никуда не вели. Восемь из десяти!

— Четыре из пяти, тогда уж.

— Тем более! — подтверждаю я. — Здесь подавляющая часть казалось бы значимых вещей происходит просто так.

— Например?

— Всё с момента осознания себя здесь. Псы...

— Псы нас спасали. Не раз, — приводит Плата разумные контраргументы.

— Не пытайся меня переубедить.

— Хорошо. Я организую карточную игру при первой возможности, заранее ассоциировав твои версии с реальными участниками турнира. В мозгах людей есть выходы на бесконечную волю мира. И денег заработаем, и на вотчину богов замахнёмся. Будут тебе случайные числа. Что касается твоих ощущений, то они верные. Мир, этот мир, настоящий, наполнен случайностями. А остальное может быть связано с тем, что камень Пётр мыслит совсем не как ты. И слышит по-иному. Возможно, просто больше слышит. Кто может гарантировать, что Глузнахарь не едет всё это время вместе с нами? Да и мозгоклюй мозги клюёт. Не бывает совместных галлюцинаций.

— Гадешо ещё вот решил самоубиться, — совсем падаю я духом, внутренне соглашаясь.

— Гадешо – это твоё очень личное. Окромя того, может, он решил невоплощённое предательство искупить. У меня сложилось впечатление, что кабы не пристяжные верной рукой воспитанные, коренной бы учудил знатно. Было б горе.

— Твоей рукой воспитанные?

— Моей, знамо дело. Не настоятельской же.

— А кто на тебя тогда кляузу написал? — спрашиваю.

— Случайный какой-то бузотёр, — усмехается Плата, — в том мире тоже была воля мира, пусть и не бесконечная.

Случайный-то случайный, но подписываться в жалобе не стал, подумал я. Впрочем, я бы тоже не стал, имей я тогда нынешний опыт. Завиральные, конечно, идеи про возвращение в юность. Я себя чувствую во сто крат старше сейчас, чем тогда в Фольмельфтейне.

На песок бывшей арены садится чайка.

— О, смотри, чайка на песок садится.

— Скучаешь по ипподрому? — спрашиваю. В моей реплике вовсе нет указания на моё понимание того, что поддельна рандомность тамошних выигрышей.

— Скучаю, куда деваться. Я любил свои процедуры.

<>

Глава лето13. Группа дознания теряет двух членов


Ну что ж,
Иди и большинство железом уничтожь!
Теодор Агриппа д’Обинье, устами Бога

Отрезываю верёвку, уничтожая зависть людей.
Зая-Пандита Намкхай Гьяцо

— Может, радио включить?
— Радио нет. Есть электрическое точило...
Довлатов



Звёзточ восседал на взгорье дольше, чем ожидалось. Однако, снетопыри к нему действительно привыкли. Стали брать у него пищу. По первости – с конца моей трости. А потом и из рук. Было ящеров двое. Дон Незна стал достопримечательностью: к месту его восседания то и дело приходили люди. Он с ними разговаривал, от нечего делать. Однажды, когда очередное ленивое облако гари особенно неприятно придушило город, многие отправились за свежим воздухом к месту восседания – всё развлечение и смысл, какие-никакие. Мы с Берхин тоже пошли.

* * *

Изречено в тот раз над гарью и водами Высшего озера, где народ спасался от нашедшей пали, следующее:

//[адепт Паскхаль] Драгие мои! Поди слышамши вы, что я, де, ведаю: в нас, в самой глубине, пребывает Бог. Создатель. Родитель. И ещё: их не один. Один, древний, родства с нами уже не лелеет. Другой – новый, почти что родной, да всё одно – безразличный. И может ещё есть, ещё древнее. И несём мы якобы возложенное на нас имя бремя. Может и несём. Что меж ними двумя творится, если творится, и есть ли они там – мне заведомо не ведомо! Лишь предположить могу... Предполагаю и проповедую. Поскольку верую. Но скажу не о них, простите меня великодушно. Скажу вам то, что знаю твёрдо. Внемлите, братцы. Дайте выговориться старику.//

Берхин рядом со мной. Не очень внимательна.

//[адепт Паскхаль] Первое. Делай что хочешь. Или будь собой. Но не всё сразу. Вот такой нелепый, неграциозный выбор пред нами всеми! Будешь делать, что хочешь, не останешься собой. Сохранишь самость, потеряешь свободу воли. Так то. Есть два пути всего – ищи и создавай новое, а потом от руки нового же и погибни. Или цепляйся за испокон-вечное, как муравьи в муравейнике. Но тогда будь любезен: рабочий или солдат. Никакой воли. Королеву не предлагают. Да и её доля несладкая. А почему? И тут второе: а потому, что живём на реке. И веки вечные жили на реке. При желании и прилежании можно было реку сменить, иной раз и мир речной на иной мир речной, но жизни вне реки обходу никогда не бысть. Все великие царства Предков – и те ниточные были. Глубина земель их уступала протяженности неимоверно. Тянулись жилища лишь вдоль рек и берегов тёплых морей. Так и ходили по ниточке. Сама жизнь – река есть. Река быстрая, почти на всем течении своем. Где-то горная. Редко где – расслабленный плёс. Затон же – почти что небывальщина. А мы – в утлой лодке. Ни паруса, ни гребцов. Есть лишь якорьки ненадёжные да кормило жалкое, хлипкое. Река та развитие и совершенствование олицетворяет. Не надо усилий для улучшений, хотя уверены все в обратном. Не требуется. Течёт река и течёт. Сама. Хуже того: толкает тебя в спину да по заднице! Рост, расширение всякое, движение вперёд само собою лезут в душу. Жрать нечего – вот тебе предпосылка и возбуждение, пожалуйста. Бежишь, пищу ищешь.//
 
— Почему, — спрашивает Берхин, — ты не испытываешь смятения и нерешительности?

— В связи с потенциальной многослойностью бытия? — догадываюсь я. Берхин единственный человек, с кем я делюсь время от времени гипотезами, как вывести дознание на чистую воду. Разброс версий насторожил бы любого.

Она кивает. На нас шикают.

//[адепт Паскхаль] В-третьих: усилий требует лишь преграждение развитию. И оно можно – якорь на то есть. Еще больших усилий стоит заслон избирательный, когда пестуешь лишь что-то. А чему-то дышать не даёшь! Ибо тогда видно, явно, по разности в движении вещей разных, что творится нечто, некое лукавое процеживание. А коли стоять на страже огульно, развития ничему не давать, то может и удастся, и даже надолго. Но лишь по меркам твоим. Дети же твои в валун или порог речной влетят, сорвавшись с истлевшего линя якорного. Потому не надобно чрез меру напрягаться и о себе мыслить слишком высоко. Беды – от пафосных одержимцев. В том числе, от тех, кои мнят себя высоко, на духовном, дескать, уровне. Сии суть опаснейшие. Сам не хорохорься и таким не внемль!//

— Блажен, кто посетил сей мир... — прижимаюсь к ней вплотную.

— И всё? Этого достаточно?

//[адепт Паскхаль] Четвёртое, братцы… Волочёт тебя насильно по пути бесконечного измышления: как прокормиться, согреться. Топливо и хлеб насущный то и дело иссякают, и нужны все новые извороты и придумки, дабы нужду обмануть. Нужда, нужда, нужда! Можно якорьки бросать, противиться, пояса затягивать. Отказаться придумывать да внедрять. Можно и по течению плыть да рулить стараться, камней избегая. Но все едино – наскочишь. Непременно. Рано или поздно. Да так, что лодчонку разобьет. То будет война ли, бедствие ли иное. Но не тщись вовсе его избежать! Все едино не избежишь, да еще и себя погубишь раньше положенного. Разобьешь ты лодку свою, готовься. И станешь новую сооружать. Из плавуна. А может, отымешь у других. Нельзя не плыть. Нет для нас места на берегу. Нет пути на скалистый край. А может, и берега вовсе нет. А коли есть, то столкнет тебя с него чья злая воля, восзавидовав покою твоему. Не бывать покою долгим, как ни желай. Так что рулить на сем сплаве надобно. И надобно осмотрительно, якоря применяя время от времени. В реке нельзя мыслить обычными, натвердоземельными рамками. Тутока все твои движения по-иному тебе отрыгаются. Нельзя сказать, что совсем уж нет точки опоры. Всё-таки ты на плаву, дышишь. Но незыблемости нет. А все подсчёты да умствования… все выдуманы для условий постоянных, прочных. Можешь выкинуть все измышления да теории. Не сработают в течении Реки, паря!//

— Хорошо... не блажен, но счастлив, — убираю я нотки особой связи с божественным промыслом и заигрывания с древними поэтами. — Не надо благословенности и созерцательно-спокойности. Можно и без вознесения над суетой роковых минут сознания призванности.

//[адепт Паскхаль] Пятая мысль моя. Свободу воли распознать трудно. Не ведаешь ты, откуда мотив исходит: от тебя ли, или навязан он. Навязан теми, кто в тебе, но не ты. Навязан обстоятельствами, с коими сросся так, что влияние их за побуждение свое принимаешь. Река прогресса – как величали Её, родную, Предки – ввергает тебя в морок свободы от себе подобных, но свободу воли похищает. Несет тебя, куда несет. Так не кочевряжься же! И вновь реку;: развитию не бывать без крахов, ибо всегда родятся и растут сгустки силы, дорастая до того, что становятся Стражами. Всегда всё захватывают, потом предсказуемо сломляются, и отбрасывают на хилиады лет вспять. Но сие – устой обычный. Словно дыхание медленное. Словно движение змеиное. По глади не поползет. Опасайся Стражей! Не ерепенься! Жизнь человеческая кратка. Даже если кто жить умудрится долго, действовать со вкусом и силой будет он одинаково мало. Увеличение же срока и обратный плод дает, к угасанию интереса приводя. Искра твоя рано или поздно истлеет, и станешь ты стражем того, на что век свой положил. Станешь ты преграждать развитие, хочешь того или нет. Стражи зарождаются и крепнут во всякой области знания. Страж всегда един в заводи своей. И сам он в конце концов верит в ложь охраняемую, уж больно трудно на пост стражий попасть. И нет тех, кто мог бы извне сравнить, где развитие выше и быстрее, там-то или там-то. Никто в сей жизни не может стать стражем двух ипостасей. Наплевать Реке, окаянной, на тебя и суденышко твое утлое! Всегда ведет она к тому, что место твое займет кто-то, кто выживет, и кому жизнь твоя, воля и усилия послужат лишь сырьём для ступени. Кости твои – суть доски чьи-то. Хорошо, если для лодки, а чаще – просто для топки.//

— Так лучше, — шепчет Берхин. — Ты, вижу, видишь верную версию?

— Как не видеть, — говорю. — Участие и есть мое счастие. Тем более, что я колгун. Мне не надо отвлекаться на метафоры для наблюдения. Я и адепт, и брат, и оть истинного языка. Не грациозного недоразумения языка Предков, не вашей осторожной лингва-знайка. Но языка смелого, как акробат. Способного на трюки.

Я прижимаюсь ещё плотнее.

— Нити лжизни – те ещё трапеции под куполом цирка, — хвастаюсь я перед любимой. Имею право.

И ещё плотнее:

— Я насквозь вижу, кого наказывать. И слушай спокойно, будь добра: перед людьми неудобно. Тиму, надеюсь, индифферентно, но приличия-то надо знать.

//[адепт Паскхаль] Шестое. Развивая что-то, должен ты собой остаться, а для этого – никогда не дай созданному тобой остаться снаружи! Съешь! Любой новый приход упрячь внутрь себя, поставь на службу, как трудятся элементарии жизни во чреве нашем. Надо будет границы себя для этого расширить – расширь! Если же нечто разбуженное и привлеченное из глубины Реки или запрыгнувшее на борт лодки с берегов в тебя войти должно – тебе раздуться надобно. Вместительнее стать.//

— Я счастлива, — говорит мне Берхин, не понижая голоса. Получается, что всем говорит. — И это действительно не имеет никакого отношения к благополучию.

Люди вокруг одобрительно, с согласием кивают.

//[адепт Паскхаль] И седьмое, наконец! Дабы увеличиться и не лопнуть, ибо оболочка твоя тонка, надлежит плотно объединиться с себе подобными. Тело к телу. Но лишь с себе подобными, дабы ничего самосозданного или инородного к вам прилеплено не было. Как же при сем не стать ульем, где каждый задания получает? Никак. Придется принять. Плохо, что уже не можешь ты не только идти, куда хочешь, но и делать по жизни что хочешь, жить так и тем, кем хочешь? Плохо. Но самость при сем сохранил? Сохранил. Нужна тебе самость? Думай. Иначе бы ты просто лопнул, и не было б тебя.//

— А-Вер! А-Вер! Авертиго!

В тот раз я впервые приметил трёх подтвердьждателей, которые, видимо, протоколировали всё происходящее. Не иначе, Оптико позаботилась. Или об Оптико позаботились. «Те, у кого нет мозгов, очень любят разговаривать» — ворчит Кузен.

* * *

Военный совет объявил, час пробил. Мы, в составе каравана подвод, выдвинулись к заранее обустроенному месту дислокации примерно в часе езды от города. Это старая большая каменная вилла на взгорье на берегу озера. Моё местоположение от неприятеля не скрывается. Напротив, я и есть приманка. Намечается честная битва. Битва предопределённого ритма.

Мне доставили прибор от Онуфрия. Как вовремя, подумал я. Берхин смотрит на меня вопросительно. Интерес всех остальных я мог бы просто проигнорировать. Подчиняюсь обстоятельствам и преподношу Берхин свою странную задумку как есть. У неё не возникает вопросов по физике, магии или воображаемой мной бухгалтерии атомов авторства демиурга.

— Когда и где запускать?

— Я сам запущу, — говорю.

— Ты будешь занят, — кивает она в сторону выстраивающихся боевых порядков.

— Мне кажется, что если это буду не я, то не сработает.

— Так сделай меня и себя одним, с точки зрения генного кода. Этими же актами пользуется мысль «медленного бога» в качестве элементарных шагов? — делает она предложение одновременно неприличное, восхитительное, благочестивое и сияющее.

— Постарайся попасть в ту точку во времени, когда я и Гадешо будем омертвлять Медун. Все три «образованных хранителя стихий» будут вовлечены. Добавит магии, — для я ей согласие на величайший поступок в моей жизни, пусть и в несколько технической манере.

— Я ещё ни разу никуда не опоздала, будь спокоен, — говорит милая Берхин, забирая у меня подзорную трубу и инструкцию Онуфрия.

Дислокация эскадры противника видна как на ладони, благодаря вогнутой водной глади. Это малые тартаны, адаптированные к быстрому ходу. Их осадка позволяет бросить якорь в трехстах шагах от кромки воды. Цель – десант. Десятки тартан. Неровное грязно-серое парусное вооружение, почти чёрные корпуса, почти горизонтальные хищные бушприты. Две дюжины орудий на каждом. На седловатых палубах – войска. У нас – четыре шхуны и береговые подразделения. Наши корабли гораздо крупнее, их осадка не позволяет подойти ближе пятисот шагов. Их задача – нарушить организацию высадки десанта.

«Типичная история. Господа Оппоненты не могут сделать технологию, — подзуживает Кузен, — но технологию перехвата технологии они сделать могут. А, так вот где у вас рычажок и ключики. Как интересно. Ми хотьим сделать мир лючше-шмудьше. Систему ценностей пусть предъявят сначала!»

В самой вилле разместили меня, моих немногочисленных подчинённых и штатных подтвердьждателей с подзорными трубами. Официально интервенция на территорию Маристеи не признаётся. Формально имеет место локальный конфликт между двумя незаконными вооружёнными формированиями. Наши бойцы – это, в основном, крайне изощрённые девы из специальных подразделений охранки Волкариума. Изострённое и наточенное орудие убийства. «О, никогда под бледною луной так пышен не был тот уют, где женщина о демоне рыдала», — кричат они свою боевую песнь. Отрадно мне видеть среди них и горстки отважных мужчин – капюшинов. Я поощряю. По-остряю. «А-Вер! А-Вер!», — слышны и такие крики. Немыслимая самоотдача!

Я поощряю молча. Им не нужно моё благословение. В языках Предков это понятие, в зависимости от степени кровожадности племен, приходило и из смысла «кровь», и из смысла «преклонить колено». У меня сейчас нет нужных смыслов не только для чужих людей, отважно вставших на мою защиту, но даже для своих коллег. Я говорю только с Берхин.

— Если убьют, не жалко будет из-за меня закончить такой длинный путь? — спрашиваю я.

— Ну вот видишь, значит я в тебе не ошиблась. Ты первый такой, кто сам понял.

— Да какой сам, — говорю. — Кастелянша сказала.

— Неважно, — говорит Берхин с любовью, — я тоже обычный человек. Я и не помню толком ничего, что было на прошлой семерице.

Опять надула кастелянша, думаю. В два раза.

* * *

Многие пришли лицезреть отлёт Звёзточа. Многие пришли, но никто не знал, что предстоит увидеть. Немыслимое ждало всех, кроме нас. Но люди уже удовлетворены: пара снетопырей добровольно, вернее по воле Тима, прибыла к каменной вилле на берегу. Небывалое.

Мы заготовили упряжь. Уклали катки со сжатым воздухом. Я передал трёхгранник. Был сшит и тщательнейшим образом просмолен в швах бурдюк для дыхания, куда Пасхаль будет испускать последовательно каток за катком.   

Дон Незна в костюме громилы взобрался на спину пальцекрылу и они взлетели.

Но как?! Невозможно верить глазам своим.

Были среди толпы, наверное, те, кто смутно сопоставил мысль о низком весе костей бога и воочию наблюдаемом немыслимом. Но то были догадки лишь в пользу иной природы Звёзточа.

Незна вдруг заставляет ящера сесть, соскакивает и бежит к Пансо, что-то горячо от него требуя. Тот лишь разводит руками. Но найдено решение – вижу я по лицам друзей. Пансо подходит к фюльгье Булле. Та степенно шествует к чёрной пуленепробиваемой коле, срывает с правой двери лунницу и передаёт с поклоном Звёзточу. Я, потирая пальцами, показываю Пансо скверный жест, демонстрируя своё понимание, что кое-кто, возможно, нечист на руку.

Тим смотрит на меня: «А чем мне замок шлюзилища расковыривать прикажешь, я ж не железно-перстая детина?». Да, думаю, Кость костяная, а шило кажется хлипким. Только кажется. Пусть берёт лунницу, пусть.

— Каифина, — возвращает поклон Звёзточ, ополовинив его угол. Подтвердьждатели строчат.

Я тоже решаю подойти. Чтобы оторвать помпон со шляпы. Пансо отдам, пусть на капюшон пришьёт.

Ушуршал наш друг. В Аэр Нару. Кто же свободен? Мудрец, который владеет собою. Тот, кого не страшат ни бедность, ни смерть, ни оковы. Кто не подвластен страстям, кто на почести смотрит с презреньем. Неплохо сыграно. Прекрасно играет Незна, со времён ещё Флос-Оппидума. Мона, опасный человек с коротким фитилём, довольна.

Мне ни улетать, ни даже уходить никуда не надо. Я ждём битвы. Ждём сутки. Пошли вторые. Ручные бомбы я отдал Плате. Сам я буду сечь. А старый траппер, в отличие от старичья академического, не уйдёт из-за слабости.

* * *

Нет у меня теперь живота на экстренное пожирание нитей лжизни, дающее убыстрение неимоверное. Но неимоверность не есть условие необходимое. Умеренность, при твёрдом умении, тоже – превосхождение великое. Тоже льгота.

Я был в том мире чемпион среди народов и стран. Движения моего шила-молнии нельзя было различить взглядом простого. Я – лучший из лучших, в лучшие минуты свои. Жилистый и совершенный. Да, теперь я – лишь искусник. Но, пусть от дел отошедший, с мастерством, однако, неизбывным. С тем классом игры внутри существа своего, который постичь дозволено лишь избранным. И пусть сноровка моя не брызжет из всех пор, а лишь нехотя стекает с пальцев, я всем игрокам игрок. Я – старый мастер, вышедший на прогулку с внуками да шутливо вступивший в игру на площадке с отроками. Отроками горделивыми и имеющими на то право: чемпионы двора! Но я-то побеждал в состязаниях среди целых царств.

Для всех на этой великоозёрной полосе брызжущего прибоя, поле боя на соединении трёх стихий, гремит быстрая музыка битвы, в коей пальцы судьбы едва успевают перебирать металлические струны великой лютни. Звенят те мандалы да ситары, лязгают для ушей всякого лихо. По два быстрых взмаха мечом на удар сердца. По три лихие стрелы на толчок крови по телу. Серебристо идёт бой. В спешку ритма ратного еле укладываются удары по барабанам кровавого тулумбасника.

Я же слышу музыку доблестную, решительную; но то печальная мелодия боя уже свершённого. Уже решённого. За плавным течением мелодии нельзя не угадать движений боевых фаланг, отката орудий на лафетах и величественного взмаха фламберга. Но нет там спешки и угодничества божеству удачи. Нет нетерпеливого приплясывания в желании выскользнуть в каждую закрывающуюся дверь шанса успеть ударить вовремя. Я двиредью быстрее любого здесь присутствующего. Любой присутствующей – тоже. Время на моей стороне.

Пространство не столь ко мне снисходительно. В нём я вовсе не доминирую. В нём я лишь лукавлю. Роль друга Пансы была в том, что она пробралась на все наши корабли заранее и устроила мне системы канатов от корабля к кораблю. От марсовой площадки к марсовой. Гарпуны снарядила, умело снабдив их длинными хвостами тонких линей, чтоб мог я воздушные абордажи осуществлять поступью канатоходца. Это меня конвоиров волкариумские никуда не пускали без пригляда, а Плата сумела всё по-тихому провернуть. А как начался жар битвы, как полетели ядра в балконы виллы, где положено нам заседать было, так и потеряли угляд за мной охранники. Сам я по себе теперь.

Но не просто бегаю я по верьвиям с корабля на корабль, как в те минуты боя, поддержанного метким штуцером прекраснопопой Оптико. Не просто. Моё дыхание сердца разложено в этот раз на три великолепных суб-ритма. Тёмно-красными губами они все трое цалуют меня. Я ступаю по канату, намеренно раскачиваясь – то влево, то вправо – широкой дугой. Маятником. Я бегу, но точным и размеренным бегом по провисшей параболе линя – то второе моё движение. А зыбкость опор канатов моих, волнами качаемых, есть движение третье. Не угадывают жестокие слепые острия арбалетных зарядов моей совокупной кинетики. Не предсказывают. Качка, бег, волны, дыхание сердца, толстые струны замедленного для меня персонально боя.

Куплет, и я наношу необъявленный визит на одну тартану. Припев – и я гощу на следующей. Костяки команд уже десантировались. Они в шлюпках беспомощно тренькают жалкими своими тетивами с похабно качающихся бортов только лишь для того, чтобы зреть, как оставшиеся на кораблях мрут под моей гибкой тонкой саблей. Гибкой. Тонкой. Саблей. Я режу, чтобы резать. Грация моя дарит порезы глубиной в вертикальную ладонь. Отсеченную плоть.

Они видят отвратительное хлюпанье и причмокивание разверзающейся ткани тел своих соратников. Они издалека, с десятков шагов, получают удар в свои нюхальники запахом своей собственной крови. Запах такой близкий и насыщенный, что целыми кастрюлями обливает твою же одежду. Они в шлюпках – только лишь для того, чтобы найти жуткую смерть, вдыхая смешанную с песком и просмоленной щепой воду. То ядра наших орудий! Хрип. Но дышите же, залипшие в тягучем времени несчастные. Вам было нелегко дышать на высоте Кальдеры этой и до смерти. Здесь надышитесь небытием, отныне и вовеки. Разнузданная брань. Уроните лица свои в чужие раскромсанные телеса. Покажите мне свой последний гипнагоги;ческий рывок – кровь горлом – пред вечным сном.

В размеренный, медленный темп уже решенной битвы вплывает страшная три-Медун на нелепой скверной вытянутой плавучей трубкозубой псище. Она качает шестью щеками, кровоточит жаждой чего-то. Чего-то неведомого мне и всем нам. Но чего-то, в то же время, у неё каким-то непостижимым образом отобранного. Возможно, мной. Это гадкое, липкое ощущение, что то, чему ты даже не задумывался уделить внимания, есть для кого-то живого и шевелящегося предмет вожделения. Вожделения слюнявого. Вожделения с бегающими шестью глазками. И тебе, за владение этим чем-то, готовы тупым топором отрубать голову. Хоть час, хоть два – в исступлении. Бессмысленных жаждущих, с высоты изобилия чего-то, не видишь и не боишься. Но они страшные. Очень страшные в своём безудержном, копошащемся возбуждении от возможности скоро дотянуться дражащими конечностями до вожделенного.

Я не рассчитываю так просто подобраться к омерзительной трехтуловищевой бабе и её паскудной животине. Я не тяну время. Но я никуда не спешу. Я намеренно и расчетливо падаю вперед на канат, по которому бегу, прижимаясь к нему, как к молодому деревцу. Будто на прогулке я в роще, игриво конусом кружусь вокруг ствола тонкой берёзки. Канат мой виснет вплотную к волнам. На краткий миг погружаюсь в воду весь. Плазма! Ионы и ионы. Вода наэлектризована.

— Это была моя работа, — орёт мне Акробат о том, что Незна-Пасхаль полез в пекло поперёд положенного. Громом тройного инерробанга давит весь подтвердьевый мир: — Кто тут Сын, в конце концов;;;

— Свято место пусто не бывает, — легкомысленно подмигиваю я старому трапперу где-то далеко на берегу. Не бывает, не бывает.

К берегу! К берегу. Теперь и для меня время бешено бьёт в жилах. Теперь и я поспешаю. Поспешаю-поспешаю. Чудно токмо человеку, а ангелу-то нигде не загорожено. Я не разжегся ревностью к сущему огню плазмы в водах озера, я через порог спасающего меня времени в глаза ей плюю, распоясав­шись от сабли своей. Рубаха моя свободным парусом в зенки ей хлещет. Я не хожу на войну в стальной чешуе, мне ионы пока не страшны. Я успеваю: бой – эта тоскливая, трагическая баллада, спетая толстыми, как корабельные канаты струнами, – весь спет. Пауза в звуке. Пена. Страшный лик чёрного самоотречённного Магистра. Пасть бешено плывущего Кусателя, верхом на коем мой друг пытается накинуться на три-Бозейд... Зитцверг – Гадешо. Зитцризе – Медун. Он отдаёт перед атакой самость. Становится ничем. Тело действует непредсказуемо. Но бессмысленна жертва дорогого Гадешо – и от того осмыслена. Сдохла Медун. Сдохла Никор. Сдохла Вурм.

К берегу, успеть. Нет одного каната! Я делаю ставку на то, что где канатоходец, там и прыгун с шестом: срубаю тонкий бушприт и прыгаю. Ставка сыграла, хоть и сломился шест пополам. Забираю себе ту часть, что смотрела в Небо. Будет мне посохом.

Валится с небес титаническая струна – ;;;;;;;лето;;;;! Бесконечной длины металлический канат толщиной в целый корабль осыпается кусками какой-то белой химической золы. В судорогах электрической смерти всё живое в воде и над водой, что в брызгах обильных. Кого и просто металлическими чушками, опавшими с неба, покромсало.

Трубач трубит нашу победу. Подле него – наша генерал. Правая её рука – вверх, растопыренной пятернёй. Так возвещено торжествующее «триумфо!».

Мне неизвестно, кто убил Бозейдо-Медун. Тим обухом оборванной нитищи, Гадешо схлопыванием самости или Я-Берхин взбесившимся диоксидом циркония. Ответственность получается солидарной. Не стоит выкидывать из рассмотрения и тот вариант, что виноват демиург. В конечной бухгалтерии, неизбежность наказуемости создали сами Бозейдо, ведь «разрешение на проход в порт, возможности, важный, ввозить, привозить, личность-удостоверяющее» – суть вещи моно-основные.

О вещах нельзя сказать ничего определенного: ни того, что они прекрасны, ни того, что они безобразны, ни того, ни другого одновременно. Истина и ложь неразличимы. Гадешо предлагает Медун в дар свое эго, транзитивную функцию. И она гибнет, не готовая поверить в самоотказ, видя в... [Когнитивный сбой.] ...лишь подвох. Гадешо Штиглиц погиб, искренне осознавая истинную драгоценность владеемой им самостью. Расторгнута похабная древняя сделка. Это ад, и я-он из него вышел. Я, кто мельком видел вечные радости, не мучаюсь этими пытками. Гадешо пропадает во мне. Никто его и не помнит, ведь говорил он со мной. И теперь, как и положено в мире веретена и вертела, где Земля объединена с Небом, ответственные за атомы в газообразном и твердом состояниях сливаются воедино. Преимущество всегда на стороне того, кто меньше любит. Молния режет воздух. Газ и плазма. Ионы и ионы.

Я одним смачным ударом водружаю навечно свой зелёный шар-гемму на свой боевой посох.

* * *

Авертиго подписал капитуляцию, выдав подтвердьждение последней разорванной нитью жизни. То, что отключился мозгоклюй, мы, потусторонние выжившие, я и Пансо, почувствовали оба-двое. Нет, никакого давления не спало. Его не было. Просто Вспомнили кое-что.

На берегу лежат погибшие в саванах из разорванных парусов. Значительная часть тел навсегда поглощена водами Высшего озера. Всё вокруг – в светло-серой золе. На краю берега седину чудных осадков превозмогла кровь. Багровая. На белом пустилище умирающие. Один бьётся в шумном бреду: «Полно блекотать-то. Ан все замерзло, и базлуки на ногах замерзли, и длинное поверхвсевольто и кожаная каждоднеука, все тонки, и весь я озяб. Ты знаешь, кто был в тот день в доме Отьства, чорное ты пернатое? Вернее, будет. Вернее, кто он ей. Вздую! Удушу! Взгрею!»

Один из кораблей, потерявший и якоря, и управление, выбросило на забитый белёсой мглой прибой. Из него разбегаются собаки, целая каналья, и я могу поклясться, что видел их у дома Глузнахаря. Мозгоклюй перестал приводить мои мозги в порядок и я, ожидаемо, от смены мира схожу с ума.

Пансо говорит мне, что ледник – тот единственный, который работал, там у грота – теперь, наверное не работает. Он говорит, что вспомнил, почему и кто его разбудил первым. «Ты чего ждешь-то?! Любое супероружие всегда выдаётся по отпечатку пальца и по факту проверки глаза. У тебя же есть друзья, знающие истории Предков, — набросилась на меня с укоризнами серохвостая, — Спроси хоть про кладенец, хоть про Экскалибур».

Я приказываю вырвать у Медун все шесть глаз и кистей рук, заспиртовать и передать мне. Я не задаю Пансо вопросов и рассчитываю на взаимность. Я сам, всего лишь плохоназначенный казначей воздуха да молний, утаил от коллеги по земному и подземному царству, на котором мы все стоим, свои манипуляции с твёрдым, его епархии, диоксидом. Я размышляю, какой мир страннее: этот или тот. Здесь в подземном царстве – бесконечная пустота, а низ и верх уж очень часто меняются местами. Зато там, компас лукаво показывал туда, куда ты сам выберешь. Хочешь – нарисуй стрелку на север. А хочешь – в противоположном направлении. Условность. Здесь же компас показывает туда же, куда давит смещение, если ты решил двигаться вверх. Компас, пусть и косвенно, показывает вверх. Никаких недомолвок и волюнтаризма. Показывал, достаю я компас. Показывал. Я приказываю прикрепить его к крышке сундука со склянками, где плавают глаза и пальцы Медун. Пусть отпугивает воров нового безмагнитного мира. Я сам теперь – проводник своего рода целенаправленного и злонамеренного акта навигационной войны. Не доделана ещё работа, конечно. Не начата даже толком. Мало не полагаться на тех, кто указывают, что путь в рай проходит через единственный туннель, в котором промежуточными станциями служат ад и чистилище. Мало не ступать в сей подземный ход. Мало попортить указатель на въезде. Закопать дырку надо. Закопать. А лучше – наизнанку вывернуть. Через четвёртое измерение.

* * *

Снетопыри орири! Адепт, не пожелавший сложить облачение послушника, нашёл свою цель.

Прилетает бездыханное тело Тима, голое, без страшилы поверху. В правой руке – намертво сжатая лунница. Оба конца обломаны, краешки подплавлены, заусенцы торчат. В лунницу воткнут мой трёхгранник. В месте вонзения – великолепный фрактал трещин причудливо раскрашенного остатка электрического разряда. Кости-трости нет.

Прихожане богобоязненно охают над ужавшимся в разы телом. Подтвердьждатели строчат.

Послание пророка Звёзточа несёт символ свершения вероломства. Нам же с Пансо он сообщает, грубыми царапинами моего шила, на древней латыни, по подкладке моей шляпы, приколотой шилом же сквозь лунницу к упряжи, что... Впрочем, мы с Пансо латыни не знаем. Я догадываюсь, что избавившись в отчаянных попытках вскрыть несуществующий выход, Тим снял свой дурацкий, но высокотехнологичный иномирской костюм да попросту и обронил его электродо-чувствительную сущность куда не следует. А ещё вероятней, не найдя, куда его пристроить, воткнул Кость-в-горле совсем уж куда не следует, чтобы накинуть на неё громилу. Не перерезал бы он лунницей кабель толщиной в большой дом. Громила, думаю ради удовольствия личного, замкнул последнюю нить лжизни в том числе и потому, что он был частью самости адепта Тимотеуса Паскхаля. А может и Кость. Какая теперь разница… [А может быть, был то не цельный проводник, а лишь вакуумная трубка линейного ускорителя.].  Я водружаю свою шляпу, потерявшую за время лихого путешествия к центру мира дурацкий голубой цвет, обратно на свою голову. Хорошо. Я напеваю:

— Им не понять на взмахе крыла ~

— Как невесомость нам тяжела ~

Я рассказываю подтвердьждателям смысл послания Звёзточа, придуманный мной на ходу:

— Потом, на исходе суток, захотелось мне дышать. Стал предо мною, не ведаю – человек, не ведаю – кто, и по сие время не знаю. В потемках, взяв меня за плечо, с цепью привел и посадил: «Полно, довольно с тебя для укрепления». И не стало его. И меня не станет на этой аттеступе. Сделал, что мог; кто может, пусть сделает лучше.

Я подумал, что Плата тоже из Волкариума – надо было поручить ему придумать. Впрочем, поздно. Нити-ленты подтвердьждений уже надрезаны. Перевернём страницу. Хорошо хоть, что казначей в живых остался.

— ГОНИМ К ГРОТУ! — ору я... [Когнитивный сбой.] ...могу и ударяю посохом оземь. — УТОРГКМИ НОГ!!

Погиб в бою, под Гадешо, пелей по кличке Манушшику Гаришу, Кусатель противника. У нас теперь традиционная двойка. Я объясняю Моне, как попасть к гроту, и мы с Пансо, налегке, улетаем на нашей лихой коле, уложив со всей бережностью тело дона Незны на заднем ряду кресел. Трудности уйдут, а благое дело останется. Великие поступки надо не обдумывать, их надо совершать!

<>

Глава лето14. Завершение дознания


Проси ещё, нам не хватило этой жизни ни на что
Проси ещё, проси ещё, проси ещё!
Моя дорогая

Господи, как мир волшебен,
как всё в мире хорошо.
Введенский

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа
вчера я сидел у окна выставив ухо
Хармс



Мы перемещаемся быстро, однако внутри у меня уже замысел «медленной жизни». Он не понравится героям всех мастей. Это «полако» — мой ответ на потенциальные предложения, требования и вымогательства поторопиться, на напоминание о сроках. Этим же молотом буду бить за излишнюю эмоциональность, да и саму излишнюю эмоциональность, если смогу её овеществить. Чуть не убил меня психоз контроля, который пытался подогнуть под себя естественный ход событий. Залог успеха – терпение. Так думаю.

* * *

В правом окошке шествуют огромные скалы «кальдеры». Приозёрные луга расширились; до каменных стен скакать не меньше часа. Всё усыпано мельчайшими белыми цветками. Гнедые и каурые – дикие лошади тарпаны. Мне интересно, они жуют эти цветы или, наоборот, выбирают травку между ними. Слева широченный бесконечный пляж. Есть, оказывается, в этом мире вулканические породы. Пляж темно-серый, как грозовая туча. Туча тоже есть, того же цвета, как по заказу. Пена прибоя выбегает на берег на добрые сорок шагов. Мы едем по той части песка, которая уже не мокрая, но ещё не заросшая травой.

Началась гроза. Через некоторое время она набрала такую силу, что я посчитал странным и даже невежливым это не прокомментировать. Пансо-то могла продолжать молчать из соображений субординации.

— Молнии бьют чаще и мощнее, чем во все предыдущие грозы в этом мире, не находишь? — прерываю я своё состояние «полако». — Может эта металлическая штука, которая упала с неба, была громоотводом?

Она улыбнулась.

— Вдоль путей сообщения, особенно морских, молнии в принципе бьют чаще, чем в остальных местах. — Пансо отвечает буднично, как будто и не было кровавой сечи.

— Почему это?

— Аэрозоли серы создают мелкокристаллы льда, а лед в воздухе провоцирует атмосферное электричество.

— Ты на что намекаешь? — я не понимаю, как я или пёсики могли бы производить аэрозоли серы.

— Да, действительно, что это я. Это к двигателям относится.

Я подумал, что часть героизма – это не добивать раненого. Пансо, возможно, больше рисковала жизнью во время битвы, чем я. Я решаю, что нужно вместе противостоять судьбе. Будем с Пансо как цветки на сухой и каменистой земле, где почти ничего не выживает. Я благодарен Плате, что она не демонстрирует ни смелости, ни гордости напоказ. Не пытается сделать вид, что её не сломали. Немного сломали, всё же.

Хороши намерения, но получается у меня ровно обратное. Я подливаю:

— Беспокоюсь я. О Бозейдо. Не верится, что сгинули. А ну как они – соперники уровня демиурга?

— Да нет, конечно, — спокойно отвечает Плата. — И них цели были слишком низкие для такого полёта. Просто удачливые были.

— Ты как знаешь? — спрашиваю.

— На выезде из города, из Фольмельфтейна ещё, нас с Хотцем настигла банда габерлунзия Фулька Фитцварина.

— «Настигла», ты говоришь. Им было дело конкретно до вас с Хотцем?

— Ко мне. Они курировали ставки на ипподроме. — Плата явственно колеблется, подбирая времена глаголам. Ей, видимо, приятней время «давно прошедшее и с концами». Благо, такое есть в нашем языке.

— Украла у них что-то?

— Проиграла. Проиграл. Огромная сумма. Дома три можно купить на окраине города.

— Ого. И что?

— Всех порешил, что ещё. Как было не воспользоваться официальным прикрытием безликого. Административная необходимость.

— Хотц знал расклад? — спрашиваю.

— Нет. Но он досмотрел их повозку и нашёл журнал по договорным бегам. За тем и смылся обратно в город. Играть.

— А ты что?

— Ничего. Сделал вид, что не заметил журнал.

Пансо посмотрела на меня в упор, поджала губы и с короткой амплитудой поколыхала головой. Дескать, видишь, как всё просто. Мы помолчали.

— Есть ещё что-то, чего я не знаю? — решаю я выяснить заодно.

Она застыла на несколько мгновений и отрицательно помотала. Но потом:

— Вот разве что: это я твою верёвочную лестницу спёр. И забыл потом в форте.

Я в свое время грешил на свою не совсем здоровую голову. Всё не мог вспомнить, где я мог эту лестницу выложить из поняги и зачем.

— Зачем она тебе понадобилась?

— Я ей хозяина «Сизого лебедя» удавила.

— Неудобно как-то, — удивляюсь. — Зачем?

— Ну, я сначала с помощью лестницы проникла, проник, в его кабинет. Я же не канатоходец. С чердака спустился. А потом она как-то к руке пришлась. А забрать я её забыл.

— За что убила-то, позволь спросить?

— Отравить нас хотел, гадёныш.

— Аа, — версия показалась мне более чем убедительной. — И как ты узнала?

— Я всегда на постое заранее беру кого-нибудь из прислуги в моральные заложники. Мало ли что.

— Ты и там это сделала? — она знает, о каком постоялом дворе я говорю.

— Где дама с костяным ухом? Нет, там не делала.

— Каким-каким ухом?

— Ты с другого боку стоял, тебе не видно было. Да ещё и слюни распустил. Кстати на Земле, в мире Предков, за семерицу до события в Национальной библиотеке, украли глобальную базу данных с иридо-паролями. Какая-то «мировая монета» отличилась. Все в этой связи стали срочно переходить на сканирование ушей.

К лешему бозейдо-зенки теперь, думаю. Эх, надо было всё с чашек голов Медун соскребать, включая ухи.

Мы летим со всей доступной прытью. Где-то, сильно отстав, отставая с каждой минутой всё больше, гонят за нами прихожане, целым караваном. Вот оно – ШЕСТвие! «...когда вы почувствуете, что близки к разгадке или даже догадке, постарайтесь, чтобы она сформировалась в голове только у вас. Коллегам не доводите. Сами себе даже мысль эту не ограняйте в уме» — говорил мне Хотц. Видимо, ограняется. Начну-ка я накачиваться эликсиром забвения, на всякий случай.

Прибыв к гроту, мы предаём тело мху. Мы ждём. Когда все прибывшие попрощались с телом, мы преграждаем вход в грот крупными валунами и разбиваем лагерь неподалёку. Все будем ждать. Положенную семерицу и ещё два дня. Люди удивлены необычному холоду под обычным купальным колодцем.

* * *

Оказалось, что мы с коллегами, будучи здесь, не удосужились приложить достаточно упорства для исследования местности. За мысом, до которого мы так и не дошли, в милой бухте обнаружился заброшенный рыбацкий хутор с маяком. Была там и лодка, «оставленная» нам Каропусом. Новая. Кроме того, на берегу брошены пара остовов старых шаланд, которые тоже можно привести в порядок, если захотеть. Берхин, Плата, Мона и я проводим время в обсуждении планов на будущее.

— Первым делом откроем производство повозок, — почти приказывает Мона, — по образу вашей.

— Зачем? — спрашиваю. — Можете не трудиться отвечать. Всё равно не получится. Она из несуществующего здесь материала.

— Нам нужно лишь внешнее сходство, — отвечает Мона. — Безопасный транспорт вам просто необходим. Поэтому пересаживаться на пулепробиваемую повозку нельзя. А в этой мы безумно приметны. Нужно, чтобы таких повозок было много.

«Мы»? Вот так дела, думаю. Она ещё так хитро посматривает на нас с Берхин. Неужели, думаю, догадывается?

— Пока мы их произведём в достаточном количестве, чтобы в нём «раствориться», а деньги на это есть, я не отрицаю, пройдут годы, — возражаю я.

— Вовсе не годы. Год. Мода-то какая будет! Только представьте. Это я обеспечу. А первое время скроемся под личиной бродячего цирка, в первом десятке таких повозок. Вашу, оригинальную, внешне как-нибудь подпортим, чтобы не выделялась.

А что, думаю, неплохой план. Очень романтично. Я и не мечтал о такой судьбе. Жена под боком. Если хорошо сойдутся Случайные Числа, родится здоровенький ребёночек. Друзья рядом. Буду бегать по канатам. Опять же, нет лучше прикрытия для подспудного сбора политической информации, чем гастроли с караваном шапито.

— Великолепный план, — сообщаю Моне, стоя прямо, опираясь на посох-шест. — С полной ответственностью и благодарностью принимаю ваше сотрудничество. Можете на нас рассчитывать.

Старые, брошенные на высушке паруса захлопали вдруг, освящая наш договор овациями Фавония.

— Куда поедем с первыми гастролями? — весело спрашивает моя милая шарманщица.

— На Луну, — у Платы явно имеется план. — Куда же ещё?!

Плата знает толк в практических делах, киваем мы все в ответ.

— Вепря только жени предварительно на себе, — советую я, помня о том, что нужно будет заехать за лекарем, — горя знать не будешь. Сынок будет на шаре танцевать.

— Танцор уже растёт, — шепчет мне Берхин. — На сносях она.

— Ты как знаешь?!

— Кому как не мне; я ж её первой не просто так разбудила.

«Слушай, Кузен, может сбегаешь, смахнешь там чего-нибудь хвостиком?» — «Ещё чего. Вот откроете цирк, может и буду выступать. За деньги». — «Скажи, на худой конец, в каком мире зачат ребёнок». — «Как Моне окажется выгодно, в том мире и нарисуется зачатие, что ты как ребёнок. Ребёнок-ребёнок. Может и вовсе как Сына Межмирья оформят».

* * *

Идут дни. Киряю так, что без посоха никак. Шествую с посохом. Без фиги в кармане.

Люди удивлены уходящему из ледника постепенно холоду. Люди просят открыть грот, когда холод, к девятым суткам, истёк весь. Тела в гроте нет.

— Мох уничтожает мёртвые элементарии, — шепчет мне на ухо практичная Плата.

— Ещё, — говорю, — будет одна мёртвая мыльня, что тут сделаешь.

Мы едем обратно. С мной в коле Берхин, Плата и Мона. Два пса снаружи. Посох ещё. Я безразличен. Думаю, как бы раздобыть ворона. Оформляю при том в голове отчёт Хотцу, об Акробате, опираясь на недавний с последним диалог, последний диалог:

— Я помазчик.

— Кто?

— Кто смазывает механизмы – в обществе.

— Которые проржавели?

— В основном, те, которые приржавели.

В том же люсидно-последне-нитевом сне Клаудо с костяным ухом Глузнахаря крадёт лунницы с колы. Я переживу скорбь. Я благодарен Клготю, давшему мне прочувствовать её приватно, в полной мере, а главное – чисто.

* * *

Договор с Хозяином по имени Пётр пока не исполнился, так как я ещё «не узнал», как с ним связаться. И вообще: демиург не со мной договаривался, а с Акробатом. Пусть с него и спрашивает. Уже даже и свидетелей образованных в живых нет. Мало мне что-ли настоящих обязательств. Омиръово требование я выполнил. Не знаю, к сожалению, чего нам это в результате стоило. Ну да ладно, живём же как-то. И то хорошо. Моё дело маленькое: спрашивают – отвечаем. Сворачивание мира в цилиндр – воосуществление того, что небо с землёй стало единым целым, и мне, в этой связи, неизвестно, как реализуется моя ответственность над атомами. Предложение по организации технологии лжизни для людей я пока положу себе в карман. Но откуда у меня карманы, леший тебя возьми, Пол!? Пол-чего ты есть? Пол-жизни? Трясёт, конечно, нещадно. Но сплайн не тот, не гадешевский. Не тот. Не тот.

Завершено, по всем формальным признакам, дознание. Благая весть отправлена. У меня нет оснований сделать однозначный вывод, какой мир за каким следует по временной шкале. Возможно, сюда нас подселили, сняв с родного мира копию. Возможно, наоборот. Но так как Акробат представляет собой сущность, такими рамками не обременённую, я правомочен сдать доклад и снять с себя ответственность. Зачем мне дальше заигрывать со своей ущербностью.

Я складываю и полномочия; Плате пойду в помощники, он опытнее в разы. Теперь я снова просто Джей, понимающий свидетель! Тот ещё из меня руководитель получился: две трети подопечных сопроводил к гибели, а к третьему в сыночки напросился. Но есть как есть. Буду над собой работать. Обычно, любому действию предшествует выбор определенной формы существования, но в моём случае он пост-шествует. Тем не менее, могут быть спокойны заключившие со мною контракт. В земле, в море. Или между ними. Я не позволю связать себя внешними по отношениями к договору условностями, в том числе трансформациями, фрактализациями или критериями существования подписующего субъекта. Я – одно. Соглашение – отделимое другое. Мир не сводится к вещам неотделимым или неотличимым, чтобы могло прорасти лукавство «единства сущности всего». Я границы вижу, а неточечность моих «я и я» во времени лишь помогает мне их различать с помощью параллакса.

Договор с Безликим истёк. Завершились и наши лжизни. Жизнью же я доволен. Хотцу, получается, соврал, сказав правду. Демиург вот, например, думает, что Акробат – это я. Иначе бы не выполнил подразумеваемое договором создание мира. Но Хотц Бозейдо со мной договаривался, пусть знает правду. Правду-правду. Ну и что, что пришлось его для этого убить. Не удалось всё-таки избежать главной опасности любого серьёзного дознания.

<> <>