Клён и Роза в саду у Вити Ринара

Старичок с бугроватым носом, опускавшимся до нижней губы, продавал пучки колючих прутиков, перевязанных розовыми ленточками. Был он одет в добротный тулуп, лицо его словно поросло седым мхом, из-под очков смотрели строгие глаза - синий и карий. Люди, спешившие в подземном переходе, не обращали внимания на продавца колючек. Витя Серебряшечкин, голенастый парень с рыжеватой бородкой и усами, растущими клочьями в разные стороны, с пристальным и насмешливым взглядом, остановился. Он служил ветеринарным врачом в лесном заповеднике, ставил градусники оленям, делал клизмы лисицам, лечил ежей порошками. В душе  Виктор был художником. Какой-нибудь нарост на ольхе несколькими движениями острого ножа он превращал в забавную рожицу, сухая березовая веточка оборачивалась пляшущим чёртиком.
Одна ехидная ведьмочка наградила Витю Серебряшечкина прозвищем Витя Ринар. Прозвище в заповеднике не привилось, ибо работники его не слыхивали о французском художнике Ренуаре. Витю же это прозвище потянуло на подвиги, он оставил своё пахнущее карболкой, лизолом основное ремесло и поехал в Москву художничать. В заброшенном подвале ветхого дома он оборудовал мастерскую. В старой часовенке Серебряшечкин разместил свою первую выставку картин. На одном полотне нагие трехногие персикового цвета дамы гонялись за испуганным фиолетовым ангелом, на другой - громадная зеленая крыса грызла оранжевую пятку желтого скелета, на третьей, - задрав в красное небо шесть голубых ног, летела в небеса кобыла с золотым нимбом вокруг головы. Большинство же полотен изображало мужчину, напоминающего самого Витю, с непомерно большой шишкой в самом мужественном месте торса.
Вслед за любителями авангардной живописи на выставку потянулись иностранцы. Американец в ковбойской шляпе, белых брюках и красном пиджаке подолгу любовался каждым из творений Серебряшечкина и на прощанье выложил за шестиногую лошадь целых триста долларов.
Стала сбываться заветная Витина мечта - построить терем на опушке леса, где он лечил зверей. В один из дней, когда он спешил загород к стройке, Витя и натолкнулся на продавца колючек.
- Розы? - спросил Витя Ринар.
- О, да! - ответил старичок, и его синий глаз слегка улыбнулся: продавец смекнул, что покупатель настоящий. - Пучок - рубль.
Серебряшечкин отдал рубль, получил связку колючек, и хотел что-то спросить, но старичок исчез, словно шестиногая голубая лошадь в красном небе.
Вите Ринару мгновенно представилась другая картина: длинноносый старичок летит в облака, держа в руке розу. Но это полотно он так и не написал, потому что наяву стали твориться еще более удивительные вещи.
Застилая крышу своего терема жестью, Витя скатился вниз, хлопнулся оземь и сломал два ребра, как определил местный доктор Здоров. Здоров напоил Витю Ринара настоем из секретной лесной травы, и через неделю Виктор снова сидел на крыше и завершал покрытие терема. Позднее, распиливая бревно на доски, Витя отхватил циркулярной пилой палец. Витя  не растерялся, завернул палец в чистый носовой платок и поспешил к доктору
- Палец? - сразу спросил Здоров.
- Угу, - удивленно отвечал Витя.
- Средний, на правой руке, - уточнил врач.
Приставил Здоров отрезанный палец к его кровоточащему корешку, поколдовал над ним картинкой из компьютера, туго перебинтовал и напоил художника настоем из таинственной лесной травы. Через пять суток Витя Ринар ковырял отреставрированным пальцем в носу. Ковыряние в левой ноздре средним пальцем означало, что художник что-то вспоминает. Вспомнил! О пучке колючек, оставленном в рюкзаке. Две колючих веточки Витя сунул в грядку с хвостиками морковки, а самую длинную воткнул рядом пеньком, имевшим загнутый книзу сучок. Серебряшечкин тотчас приметил сходство пенька с физиономией старичка из подземного перехода: сучок, загнутый книзу, напоминал тянувшийся к нижней губе нос продавца; седовато-зеленоватый мошок на пеньке был совсем как растительность на его щеках; два безымянных округлых гриба над подобием переносицы казались очками торговца колючками.
Оказавшись в непосредственной близости от колючего черенка, старый пень не мог не проявить присущей ему галантности.
- Простите, что обращаюсь к Вам, но очевидно, нам предстоит долгое соседство, посему считаю нужным Вам представиться, - произнёс пенек. - Моё имя Клён Квебекович. Мои предки происходят из Средней Канады.
- Пардон, мне очень неловко, что вынуждена явиться перед Вами в обнаженном виде, - ответствовал черенок. - Мой род из знатных. Меня зовут Роза Филициатовна Горделивая.
- Ну, я так и полагал, так и полагал, - зашептал Клён Квебекович. Едва Вы коснулись меня своей колючкой, по моему телу пробежал ток, что является несомненным признаком Вашей родовитости.
Никакие родословные баронов, графов и даже королей не идут в сравнение с родословной лютика, незабудки и даже заячьей капусты. Правда, цветы куда скромнее людей, цветы не хвастают своим древним происхождением. А если к каждой травинке и почке относиться бережно, они поблагодарят щедрее, чем богатый король.
В конце июня из кончика носа Клёна Квебековича появилась маленькая веточка, а на ней - коричневатый листочек, похожий на детскую ладошку с растопыренными пальчиками.
- О, это великий знак, - прошептал Клён Квебекович. - Я молодею. Ведь именно такими листьями одевались мои предки - клёны, да и сам я когда-то облачался в похожий наряд. Сначала он был нежно-зелёным, потом красно-коричневым, а когда наступала осень, моя листва окрашивалась в жёлтый, красный, оранжевый цвета.
- Но и со мной происходит нечто странное, - молвил колючий черенок под именем Розы Филициатовны. - Вы посмотрите на эти острые рыжие бутончики, покрывшие мое тело. Из каждого выглядывает зеленый язычок.
- В моих глазах Вы всегда прекрасны – от души воскликнул Клен Квебекович.
Окрестные березы шумели листвой, местный соловей устал петь и лишь изредка пускал раскаты своего голоса под белые облака, а мальчик Димка, сын художника Вити Ринара, выдергивал пышные хвостики морковок и с хрустом поедал оранжевые корешки. Однажды Димка заметил, что на ветке Розы Фелициатовны кроме зелёных листиков наливается толстенький, багровый остроконечный бутон.
Димка поспешил к отцу, свесившемуся с острого конька крыши и приколачивающему очередной виток деревянного узора, рот его был набит мелкими гвоздями:
 - Папа, где у нас пила?
Витя Ринар в ответ пробурчал нечто маловыразительное - гвозди мешали говорить, мчаться к Здорову с гвоздями в желудке ему не хотелось. Выплюнув гвозди в кулак, он спросил, зачем сыну ножовка. Дима заявил отцу, что необходимо спилить старый пенёк, чтобы не мешал любоваться расцветающей розой. Виктор съехал на пузе вниз по крыше. Он подошёл к Клёну Квебековичу и Розе Фелициатовне, оглядел их и многозначительно свистнул. Он окончательно узнал в старом пеньке странного старичка, исчезнувшего в подземном переходе, тем более что в кольцах грибных наростов на коре пенька уселись два мотылька - синий и коричневый с оранжевыми крапинками - и это был точь-в-точь строгий взгляд продавца колючек. Витя Ринар увидел, что от подножья Клёна Квебековича поднялись к небу прутики с нежно-багровыми листиками, напоминавших детские ладошки, а на колючих стебельках розы слегка трепетали продолговатые округлые листики, отороченные рыжими зубчиками.
- Учись смотреть! - сказал Витя Ринар. - В прошлом году был пенёк, как пенёк. А теперь вон, как он возрадовался. Значит, ожило его старое сердце, снова жить захотелось. Корни старого пенька срослись под землей с корнями розы. Они теперь неразлучны. Между ними возникла любовь!
- Гы, - произнёс Димка. - Гы. Он слишком часто рассматривал пипишки на отцовых картинах и уже не верил в любовь. Но в любовь верил художник Витя Ринар, его мудрая жена Анна и тихая дочка Дарья. Верили белые березы, обступившие терем Серебряшечкина, верили даже хвостики петрушек на грядках.
Еще через три дня роза пышно расцвела. Теперь она полностью заслуживала своё имя - Роза Фелициатовна Горделивая. Она была похожа на удивительную музыку и благоухала так, что запах ее долетал до шоссе, удивленные шоферы останавливались и открывали дверцы машин, стараясь угадать, откуда исходит божественный запах.
А когда стало темнеть, и люди ушли, к грядке, где высились пенёк и роза, слетелись три тысячи ночных бабочек, пять тысяч комаров-долгоножек и семь тысяч безымянных мошек. На противоположной грядке уселись тридцать семь лягушек, пять ящериц и три жабы. И все говорили, шептали, пищали: «Они сплелись корнями... Но у них же огромная разница в возрасте... Эротика! Любовь!». Это было похоже на свадьбу. А утром, когда взошло солнце, на ветвях розового куста появились еще шесть бутонов. Бутоны стали розами.
Витя Ринар устроил персональную выставку в одном из престижных московских салонов. Старенькая искусствоведьма, божий одуванчик, произнесла речь о том, что живопись Серебряшечкина люди начнут глубоко понимать лет через сто, ибо ей присуща перфиртиально-кульфюдерлиальная фалибердность. Из-за океана прибыл ковбой в красном пиджаке с брокерами, менеджерами, дистрибьюторами - и Виктор получил необходимую сумму для завершения терема и постройки бани.
За окном кружились снежинки. Снег засыпал грядки. Только уродливые останки напоминали то место, где сплелись корнями Роза и Клен. Они спали. Снился им лес, где клены шевелили красными и оранжевыми листьями, а под ними цвели сотни роз.

Эта аллегорическая сказка, основанная на реальных событиях, была написана мной в начале 1990-х годов ещё на механической пишущей машинке. Потом в доме появился маленький пузатый компьютер, подключили Интернет, соединение с которым происходило примерно так, как в начале прошлого века телефонная связь, типа:
- Девушка, соедините меня с Смольным!
В конце 1990-х я вставила сказку в роман «Тайна Мёбиуса». Мною излюбленный приём рамочной конструкции я использую часто для того, чтобы показать сложные отношения между героями произведения, для создания взаимодействия между временами, мирами: между реальным миром и виртуальным, реальным и потусторонним и др. Но до сих пор где-нибудь растут, сплетённые корнями, Клён и Роза, ведь Любовь не знает преград, она вечна.
(С) Наталья Менщикова
См. также "Роза Вити Ринара"