Бетельгейзе 1-5 главы

1
На ночном небе, затянутом по горизонту клочьями штормовых туч, сияла огромная звезда. Она висела низко над тёмной гладью моря, выделяясь среди всех звёзд небосклона своим неестественным светом. На пристани, пахнущей сырой древесиной и солью, стояли десятки людей, молча устремивших взоры на это тревожное чудо. Кто-то поднял дрожащие руки вверх и начал произносить странные, заклинательные слова. Другие хором, всё громче и громче, подхватили их, и этот ропот поплыл по ветру, смешиваясь с отдалённым шумом отступающих волн.
Вдруг из толпы кто-то пронзительно крикнул:
— Смотрите, там, внизу, что-то есть!
Мужчина в потрёпанной шапке, не раздумывая, первым бросился по мокрым скользким камням к воде. Несколько человек поспешили за ним.
У самой кромки воды, где чёрная вода лизала песок, лежало бездыханное тело. В призрачном свете звезды и отблесках далёких фонарей оно казалось молодым. Лицо, бледное как лунный свет, было наполовину скрыто во влажном песке. Двое мужчин, переглянувшись, перевернули его.
— Да это парень! Он жив? — сорвался испуганный шёпот из толпы.
Пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами и ветрами, тяжело опустился на колени. Его пальцы коснулись холодного запястья, отыскивая пульс. Наступила напряжённая тишина.
— Есть… Пульс есть, он жив… — прохрипел он, и в его голосе прорвалось облегчение.
«Жив!» — прокатилось по толпе, как вздох.
— Это она! Она нам послала его! — закричал другой мужчина, с длинными волосами, которые хлестали его по лицу, и вновь воздел руки к огромной звезде, горевшей теперь словно всевидящее око.
Тишину и этот странный ритуал разорвал вой сирены. Резкие красные вспышки «скорой» выхватывали из темноты ошеломлённые лица, силуэт недвижимого тела. Медики быстро подбежали. Послышались короткие, рубленые фразы, щелчки застёгиваемых ремней. Парня уложили на носилки и понесли.
— Жив, но без сознания. Гипотермия, — отчеканил медбрат, захлопывая дверь.
Когда «скорая», воя, растворилась в ночи, на пристани воцарилось гулкое молчание, а затем его заполнил нарастающий гомон. Люди, взволнованные и возбуждённые, стали собираться в кучки, обсуждая произошедшее. Кто-то разумно говорил, что парня, конечно, прибило к берегу волной — ночью был шторм, волны и выкинули его, как щепку. Но откуда он взялся? В такую погоду и в этот час здесь не ходили ни корабли, ни яхты. Купаться строго запрещено — сильные течения, холод, опасность. Вопрос висел в воздухе, как морской туман: кто же он? И что заставило ту огромную, холодную звезду гореть так ярко именно в эту ночь?
2
Воздух в палате был стерильно-неподвижным, пахнущим озоном, антисептиком и чем-то металлическим. Медики вернули его к жизни, но теперь он чувствовал себя не спасенным, а пересаженным в чужую реальность. Придя в себя, парень открыл глаза. Ослепительная, сияющая белизна стен и потолка била по незащищенному сознанию, а силуэты врачей в непривычно черных халатах, держащих в руках молчаливые приборы, казались тенями из беззвучного сна.
— Как вас зовут? Кто вы и откуда? — прозвучал голос, сухой и нарочито ровный. Мужчина с погонами на плечах стоял в стороне, его фигура отбрасывала на белый пол резкую, геометрическую тень.
Парень сжался, будто от физической боли, закрыл глаза, уходя в спасительную темноту, и простонал:
— Я не знаю… Я ничего не помню…
— Как вы оказались в воде? Вы были на лодке, на корабле? — продолжил мужчина.
Но парень вновь зажмурился, пытаясь найти опору в пустоте внутри себя, и тихо, почти беззвучно, произнес:
— Я ничего не помню… Где я?
— Вы в больнице. Вам спасли жизнь, — мужчина в погонах, лейтенант Сив, присел рядом на стул со скрипом, нарушившим гулкую тишину. Звук был настолько бытовым и обыденным, что от него стало еще страшнее. — Я буду вести ваше дело. Первое — надо установить вашу личность.
Он отрывисто махнул рукой. Из-за его спины, словно из воздуха, материализовался фотограф. Вспышки камеры, резкие и безжалостные, на мгновение окрасили белизну палаты в сизый, призрачный цвет. Снимки сразу же появились на дисплее у следователя. Тот кивнул, не меняя выражения лица, и фотограф растворился в дверном проеме как призрак.
Лейтенант перевел взгляд на врача.
— Это вполне ожидаемо, что он потерял память. Такое бывает, господин следователь, — проговорил медработник, его голос прозвучал как заученная формула. — Нужно время, и все вернется к нему.
Следователь молча встал, посмотрев на спасенного искоса. Затем закашлял — сухо, тяжело вздохнул, будто воздух здесь был слишком густым для дыхания, и вышел, оставив после себя звенящую пустоту.
— Ты действительно ничего не помнишь? Даже свое имя? — когда шаги затихли в коридоре, к койке подошел моложавый врач высокого роста. Его зеленые глаза, выделялись настолько, что на них хотелось смотреть, как на маяк. — Зови меня Анри. Я здесь работаю.
— Что происходит? Почему на меня смотрят как на преступника? — заерзал в кровати спасенный, и скрип пружин прозвучал громко, протестующе.
Анри на секунду замолчал, его взгляд скользнул к закрытой двери, а затем к огромному окну, за которым клубился утренний туман неестественного пепельного оттенка. Он присел на стул, понизив голос, почти заговорил шепотом:
— Если ты и вправду ничего не помнишь, то дела твои плохи. Следователи не отпустят тебя, пока не установят твою личность. Много странного в твоем появлении. Ты нарушил закон: купаться в море ночью запрещено. Единственное, что тебя оправдывает, — ты был в одежде. Если бы ты действительно хотел поплавать и случайно начал тонуть, то был бы в плавках. А еще твоя одежда… Она странная — верх и низ разного цвета. У нас так не ходят. Это тоже нарушение. За это тебя ждет арест.
Он не договорил. В этот момент раздался резкий, пронзительный звонок, как сигнал тревоги, металлический и режущий, будто рвущий тишину.
— Лежи, не вставай, а мне надо идти, — Анри выскочил из палаты стремительно, с видимым облегчением.
В коридоре послышался нарастающий шум — топот бегущих ног, сдавленные команды. Все куда-то мчались, подчиняясь невидимому импульсу, словно случилось что-то важное и неотвратимое. Оставшись один, спасенный парень медленно, преодолевая слабость, поднялся с кровати и подошел к окну. Стекло было холодным, как лед.
Вдали, в разрывах тумана, проступал синеющий город. Застройка его была однообразной, ряд за рядом, квартал за кварталом, словно гигантские, безликие кубы, сложенные рукой безумного архитектора. Но больше всего его поразило не это. Несмотря на утро, в небе, сквозь пелену, горела огромная, неестественно яркая звезда. Ее свет был не золотым и не ласковым, а холодным, багрово-белым, пульсирующим мертвенным сиянием. Она висела неподвижно, словно всевидящее око, безразличный страж, контролирующий всё, что происходило внизу.
Возле главного корпуса больницы он увидел плац — идеальный серый квадрат. На нем, будто по линейке, выстроился весь медперсонал в своих черных халатах. Они стояли не шелохнувшись, обратив лица к далекой звезде. По команде, все как один подняли руки в одинаковом, отточенном жесте и начали хором произносить что-то монотонное, ритмичное. Это не была молитва — это был скорее ритуал, заклинание. Слов он не различал, лишь гулкий, безэмоциональный гул, плывший снизу.
— Бред какой-то, — прошептал он сам себе, отшатнувшись от окна. Он рухнул на кровать, укрываясь одеялом, как щитом. — Но я понимаю их речь… Да! И они люди. Кто же я тогда?
Он закрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь стену в собственной памяти. Но в сознании не было ни образов, ни звуков — лишь одна густая, беспросветная тьма, из которой его вытащили в этот холодный, странный свет. И теперь он чувствовал, что та тьма была, возможно, гораздо безопаснее.
3
Прошло два дня после счастливого, почти мистического спасения. Следователь, несмотря на все усилия, так и не смог установить личность таинственного парня. Его память была как чистая, промытая дождем скала — гладкая и без единой зацепки. На вид ему давали лет 25–30, но взгляд его, то затуманенный, то пронзительно-ясный, сбивал с толку, добавляя к его годам неизмеримую глубину. В больнице его стали называть Даян. Почему именно так — никто толком не задумывался, имя прилипло к нему само, словно пыльца, случайно занесенная ветром с чужого поля.
Чем дольше Даян находился в этом стерильном белом коконе, тем призрачнее и нелепее становился для него окружающий мир. Он изучал его, как археолог чужую цивилизацию.
Его поразило первым делом не голое небо за окном, а странный распорядок пищи. Еду подавали только дважды в сутки: на рассвете, и ровно в три часа дня, под мерный бой больничных часов. Ужин был строго запрещен.
— Так мы боремся с полнотой, — объяснил Анри, санитар, чье круглое, добродушное лицо начало проявлять к нему дружеский, почти отеческий интерес. Голос его был низким и успокаивающим. — За нарушение закона полагается наказание. У нас четкие правила. Ты узнаешь об этом или, может быть, вспомнишь сам. Ты же один из нас.
В словах «один из нас» звучала не столько надежда, сколько тяжелая констатация факта, словно Даян был потерянной овцой, которую должны вернуть в загон.
Атмосферу этого загона определял и другой, ежедневный ритуал. Трижды в день, будто по какому-то небесному камертону, коридоры пустели, и все — врачи, пациенты, санитары — выходили в стеклянную галерею смотреть на небо.
— А почему три раза в день вы выходите смотреть на звезду? — как-то спросил Даян.
— Это Бетельгейзе, — Анри произнес имя с благоговейной привычностью. — Она для нас всё: она дает нам жизнь, энергию. Без нее мы — ничто. Мы поклоняемся ей. За неуважение — штраф, а потом и арест.
Он объяснял всё просто и понятно. Но Даян смотрел на тусклую красноватую точку в небе и чувствовал лишь ледяное безразличие космоса.
4
Даян томился в палате в одиночестве. С ним почти никто не разговаривал. Даже врачи, в белых халатах, пропахших антисептиком и равнодушием, делали все молча: меряли температуру, сквозь стиснутые зубы бросали вопрос о самочувствии и тут же отводили глаза, будто боялись увидеть в его зрачках отражение собственной вины.
Ему было запрещено выходить. Мир свелся к четырем стенам цвета выцветшей яичной скорлупы и однообразной, безвкусной пище: безликой каше, чаю без сахара, и маленькой, черствой булочке.
Лишь иногда появлялся медбрат Анри. Он вбегал на пару минут, перебрасывался парой ничего не значащих фраз и, уже уходя, бросал на прощание:
— Так надо, потерпи.
И это «надо» повисало в воздухе тяжелее больничного запаха.
Даян пытался вспомнить. Что было до этих стен? Кто он? Но в голове не было даже обломков воспоминаний — лишь плотный, непроглядный туман, заволокший все былое. Лишь один образ пробивался сквозь эту пустоту: свет далекой, безмятежной Звезды за окном. Он подходил к зарешеченному окну, цеплялся пальцами за холодные прутья и впивался взглядом в этот холодный, одинокий блеск. Он казался ему единственной нитью, связывающей с чем-то настоящим.
Так пролетели еще два больничных дня. Физически Даян почти поправился, силы вернулись в тело.
Отчаяние и скука однажды пересилили запрет. Он выскользнул в коридор — длинный, слабо освещенный туннель. Но пижама ядовито-салатового цвета выдала его мгновенно. Его без слов, крепко взяв под локти, вернули в палату.
От скуки хотелось выть. Здесь не было ни радио, ни телевидения, ни намека на связь с внешним миром.
— Больничная тюрьма, не иначе, — процедил он однажды врачу во время осмотра.
Медик промолчал и даже глазом не моргнул, будто не услышал.
И вот, присматриваясь к деталям, Даян начал замечать странности. Эта больница была не совсем обычной. Звуки за дверью — не просто шаги, а чьи-то быстрые, почти бегущие, и тут же — медленные, шаркающие. Иногда слышались приглушенные стоны.
Вечером того же дня, принеся ужин, Анри задержался на секунду дольше обычного. Он пристально посмотрел на Даяна и быстро бросил:
— Здесь все решает рейтинг. Уровень обслуживания и доступ к лечению напрямую зависят от твоего балла в общественной системе. У «высокорейтинговых» — палаты-люкс, лучшие врачи, экспериментальные препараты. У «низких» — общие залы, устаревшие протоколы и очередь на операцию, которая может отодвинуться в самый критический момент.
Он сделал шаг к двери, обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на смесь жалости и предупреждения.
— Ты пока — исключение из правил. Не высовывайся.
Дверь тихо закрылась. Даян остался один.  Звезда за окном продолжала холодно и равнодушно сиять, будто наблюдая за его маленькой, одинокой клеткой.
5
На пятый день, ранним утром, когда серый свет только начинал размывать очертания ночи, Анри пришел в палату раньше обычного. Шаги его были непривычно торопливы. Даян уже не спал, лежал и наблюдал, как тени от оконной рамы медленно сползают со стены.
— Тебя арестуют, — выдохнул Анри. — И ты будешь сидеть в клетке, пока не установят твою личность. А ее не установят. Всё, что я могу для тебя сделать, — это помочь отсюда сбежать.
Анри пристально посмотрел на него, и в его обычно спокойных глазах метались искорки страха и решимости.
— Как только все пойдут на утреннее смотрение на плац, я смогу вывести тебя из больницы через старый бойлерный ход. А там… — он махнул рукой в сторону заоконного тумана, — кто знает, может, ты найдешь дорогу и всё вспомнишь.
— Спасибо, Анри, — тихо сказал Даян, приподнимаясь с койки. Одеяло сползло, и его тело охватила гусиная кожа. — Но я не знаю, куда бежать. Где мой дом?
В его голосе звучала глубокая потерянность человека, лишенного даже фундамента памяти.
— Я могу на время спрятать тебя у себя. На чердаке. Отсидишься неделю, может, что-то и вспомнишь… — Анри говорил, глядя куда-то в сторону, будто прослушивая шаги в коридоре.
— А тебя не накажут за это? — Даян широко раскрыл глаза. В них вспыхнул не страх за себя, а первый проблеск настоящей, живой тревоги за другого человека.
Тень легкой, горькой улыбки тронула губы Анри.
— Думаю, меня никто не заподозрит. Сегодня заканчивается моя смена, и я свободен. А ты… — он обернулся к двери, прислушиваясь, — ты просто убежал сам. Как призрак. Как будто тебя и не было.
(всю повесть читайте на ЛИТРЕС)