Исповедь

«Как же надоели дожди и промозглость: выйдешь во двор, справишь нужду и скорей домой в тепло. Не греет уже кровь, как в молодые годы. Внучата прибегут, да ещё соседских ребятишек с собой приведут: натопчут, намусорят, а мне убирать. Душе отрада, но хлопотно очень стало. Вот и сегодня опять придут, надо блинчиков испечь. А Ефрему кашки молочной сварить. Совсем плохонький муженёк стал: и ест плохо, и с постели почти не встаёт, только до горшка поднимется, и то хорошо. Стал Бога просить, чтоб прибрал скорее, хотя сам неверующий был. Да ещё недавно боли сильные начались у него в животе. Криком кричал...» – думала Матрёна, стоя утром у плиты, стряпая блюда к завтраку.
 
Когда она управилась и присела к мужу на край кровати, Ефрем приобнял её и тихо так говорит:
– Слушай, Мотя, чую я, что недолго мне осталось мучить тебя. Умаялась, поди?
– Да что ты, соколик мой. И не стыдно тебе так думать? Мы же с тобой бок о бок вона сколь прожили. Не без размолвок, но приходили же к согласию. А помнишь, при регистрации в ЗАГСе говорили, что и в горе, и в радости…
– Да погоди ты, раскудахталась. Я же собьюсь и забуду, о чём спросить хотел.
– Ну спрашивай.
– Вот кто-то говорил, что перед смертью надо с попом потолковать.
– Да ты что это? Никак и впрямь помирать собрался? Надо же чего удумал. Ты, старый хрыч, на кого меня одну оставишь? То всю жизнь ревновал, в дело и не в дело, а тут помирать?! Помрёшь – и набегут ко мне женихи свататься. Этого хочешь?
– Дай мне хоть слово вставить! – сердито сказал Ефрем, поворачиваясь поудобнее на бок, чтоб лучше разглядеть лицо супруги.
– Ты мне толком обскажи, зачем попов приглашают?
– Ааа, приспичило? Я тебе говорила, непутёвому, что будешь ещё перед Господом каяться и прощения просить.
– Это для этого, что ли?
– Для этого, для этого. Правильней называть его не поп, а батюшка... – договорить старик ей не дал, а с обидой в голосе чуть ли не прокричал:
– Поп мне не батюшка!
– Батюшка-батюшка. Он между Богом и людьми посредник получается, – спокойно продолжила Матрёна.
– Вот ты в церковь не ходил, хоть и крещёный в детстве. Не исповедовался, не причащался Святых и Пречистых тайн Христовых. Поэтому и страх перед смертью у тебя.
– Да не боюсь я! Так, к слову пришлось спросить, ради интересу.
– Не интерес у тебя взыграл, а гордыня так и прёт наружу. Чтобы причаститься, нужно сначала поститься, молитвы почитать, вспомнить о грехах своих, попросить прощения у всех, кого обидел, и самому простить своих обидчиков.
– Это ты сейчас с кем разговариваешь, Мотя?
– Да с тобой, нехристь ты мой. Учу тебя уму-разуму. Ты, если спросил, то слушай и не перебивай, – уже настойчивее продолжила жена.
– Если ты в церкви не был и теперь туда не ходок, хочешь, я поговорю с батюшкой нашим, попрошу, и он придёт, исповедует и причастит тебя?
– А что он спрашивать будет?
– Не он спрашивать будет, а ты Господу через него расскажешь обо всех своих проделках: о том, что ты виноватым себя считаешь в чём-то, что всё осознал, каешься и просишь прощения. Священник выслушает наедине и от имени Господа снимет с тебя все грехи.
– Это, как мамка в детстве? Поставит в угол на колени за проделку и, пока не осознаешь, не попросишь прощения, не выпустит.
– Да, как мамка. Только здесь сам Всевышний будет решать: простить или нет.
Ефрем призадумался.
– Нет. Мне совестно чужому дядьке о своих тайнах рассказывать.
– Вот непутёвый. Не дядька он и не чужой, а из нашего церковного прихода.
– Нет. Я его знаю и он меня. Неудобно как-то. Можно чужого позвать?
– Ты главное скажи: согласен? Тогда я стану заваривать эту кашу. А то позову, а ты откажешься или капризы свои показывать будешь. Вот за это действительно стыдно будет.
– Ладно. Дай покумекать. Если надумаю, скажу.

Аромат блинов заполнил все комнаты. Матрёна помазала их топлёным маслом, сложила стопочкой и накрыла тарелочкой. Крадучись подошла к комнате, где лежит супруг, и осторожно приоткрыла дверь.
Комната небольшая, но уютно прибранная. Свет с улицы едва проникал через кружевные занавески в её пространство. Между окнами стол, покрытый цветной клеёнкой, рядом пара табуреток, сколоченных дедом. Над столом фотографии в рамочках. Вся жизнь на них запечатлена: от прародителей до внучат. В углу железная кровать, на стене плюшевый коврик с нарисованным на нём озером, плавающими лебедями и утками. Вдоль по берегу деревья причудливые, а на водопое у озера олень с оленихой и маленьким оленёнком.
В этой комнатке и прошла их молодость. Здесь же народили единственную дочку. Это сейчас они спят порознь.
На полу постелены сплетённые бабкой Матрёной дорожки и коврики, чтоб ногам теплее было. В красном углу висят несколько икон, украшенных чистыми белыми занавесками. Дед, хоть и неверующим был, но никогда не препятствовал супруге молиться.
– Ну, чего подглядываешь? Заходи, – молвил старик, обращаясь к Моте.
– Не спишь, касатик?
– Уснёшь тут при таких ароматах.
– Неужто проголодался?
– Да есть чуток. Очень вкусно пахнут твои блины. Всегда любил, как ты готовишь.
Матрёна даже смутилась от похвалы мужа. Помедлив, распахнула дверь полностью, и комната ещё больше наполнилась запахами печёных блинов. Приоткрыла форточку, чтоб проветрить помещение, помогла муженьку приподняться и сесть на кровати.
– Как насчёт беседы с батюшкой? Не передумала?
– Я жду твоего согласия, чтоб не моргать глазами перед церковным служащим. Поговорила я с монахиней из городского монастыря. Там у них батюшка протоиерей Николай. Но нужно его привезти к нам и отвезти назад.
– Дык, зятя попроси. Надеюсь, не откажет.
– Вот и славно, – засуетилась жена.
Скушал Ефрем кашу, осилил пару блинов, допил стакан крепкого калмыцкого чая и сыт.
– Чай не пил – какая сила? Чай попил – совсем ослаб, – пробубнил он супруге. – Спасибо, родненькая, что не дала с голода умереть.
– И не стыдно тебе Бога гневить, а ещё исповедоваться собрался?! Когда это я тебя голодом морила, да ещё до смерти?
– Ишь, разошлась! Ну прости, не так выразился. Хотел похвалить, а она обиделась. Об этом тоже попу говорить?
– Да ладно, не надо. Ты же извинился, а я простила. Значит, не было греха.
Помогла мужу удобнее лечь в постель, а сама оделась и пошла в сельский маг;зин. Едва вышла со двора, встретилась с Миланьей – той самой монашкой. Поговорили немного о жизни, та спросила:
– Ну, что, решился Ефремушка?
– Ты знаешь. Стала замечать – столько изменений в его характере и поведении. Совсем другим начинаю воспринимать его. Как-то роднее становится, что ли?
– Значит, доходят наши молитвы до Господа о рабе божьем Ефреме.
– Матушка, ты уж поговори с отцом Николаем, пусть выберет время, чтоб помочь человеку приблизиться к вере нашей православной. Мы бы приехали за ним на машине и назад отвезли. И ещё подскажи, как и что мне нужно для встречи батюшки приготовить.
Монахиня кратко объяснила собеседнице правила проведения обряда.
– Машину нужно прислать к монастырю в воскресный день после окончания утреннего богослужения. Протоиерей Николай уже справлялся о твоей просьбе и сам назначил день встречи.
Мотя поблагодарила односельчанку, купила нужные продукты и скорее домой. В распоряжении оставалось всего два дня. Она исподволь периодически интересовалась, как супруг выполняет её поручения, отмечала его усердие. Разъясняла, что ему непонятно, а он слушал жену с нескрываемым интересом. Вечером договорилась с зятем Андреем о поездке. Решила Матрёна, что ехать надо не к концу, а к началу богослужения, чтоб отстоять службу, а потом встретиться с отцом Николаем.
Утром Мотя надела на супруга добротную одежду, причесала, даже незаметно помазала пальцем, смоченным одеколоном «Красная Москва», его затылок и подмышки, за что тут же получила нагоняй. Старичок присел на кровати. Ноги в шерстяных вязаных носках едва касались пола.
Проводив взглядом зятя с женой в город, Ефрем не находил себе места: то сядет, свесив ноги с кровати, почитает, то снова ляжет. Не надеясь на свою память, взял со стола авторучку, какую-то квитанцию, решил записать на чистой стороне, о чём поведать батюшке. Пишет, а сам улыбается. Пишет, а сам краснеет. Пишет, а сам хмурит брови.
 
За окном раздалось урчание мотора и свист тормозов.
В сенях раздались шаги, дверь распахнул Андрей и пропустил сначала попа (зять тоже был неверующий), потом тёщу и только потом вошёл сам.
– Мир дому сему, – промолвил старец, облачённый во всё чёрное. Поверх одежды на цепочке висел серебряный крест. В руках у него был посох, опираясь на который, он достаточно легко перемещался.
– Где тут наш страждущий прислониться к вере Христовой? – громко спросил с порога, заявляя о цели своего визита.
Скрипнула дверь, и в прихожую тихо проник послушник, сопровождающий протоиерея. Из комнаты послышался голос хозяина:
– Тута я, батюшка. Проводи, Мотенька, гостя.
Когда тот вошёл в его комнату, у Ефрема отлегло от сердца. Уж очень он боялся, что приведут молодого священника и перед ним надо будет говорить о самом сокровенном. Он даже к Богу обратился с просьбой, чтоб не присылал молодого. И вот он – старец. Священник выглядел лет на десять старше больного, но он свободно двигался, бойко общался, а зычный голос его приводил в трепет и вызывал уважение.
– Ефрем, говоришь? – начал разговор протоиерей, присев на поставленную рядом с кроватью табуретку. – А знаешь, что означает твоё имя?
– Не задумывался, батюшка.
– Вот так и живём, не задумываясь о смысле бытия. Означает оно «плодовитый». А как у тебя с этим делом?
– Как сказать, – стыдливо сведя руки и втянув голову в плечи, промямлил хозяин дома, хотя в этот миг он хозяином себя уже не чувствовал. Всем вокруг заправлял поп.
– Бог не обидел, дочка у меня и двое внучат, – пролепетал он, смущаясь.
– Не густо, но и не пусто. Слава Богу, знать семя твоё будет на земле множиться и приносить плоды.
В это время Мотя суетилась на кухне, Андрей помогал ей, а молоденький послушник Ириней приготовил всё необходимое, затем стал разглядывать фотографии на стене. Священник расстелил на столе покровец (воздух), надел
поручи и набросил епитрахиль, на воздух положил дароносицу – ковчежец, вынутый из сумочки, которая была привязана на верёвочке и висела у него на груди. Перед дароносицей возжёг свечу и, сделав перед Святыми Тайнами поклон, приступил к совершению священнодействия. Произнёс «Благословен Бог наш», после этого прочёл «Отче наш», «Верую» и после молитвы Святому Духу – ещё три. Следом помолился об отпущении грехов болящему и о достойном принятии Святых Тайн.
Ефрем сидит, ни жив, ни мёртв, зачарованно глядя на попа и вслушиваясь в содержание молитв, пытаясь понять и разобрать что-то в них. Священник повернулся к нему лицом и прочитал завершающую подготовительную молитву, закончив словами:
– Господь Бог Иисус Христос в день Судный да помилует тя и благословит во вся дни живота твоего.
Ефрем уловил: «Ага, про живот мой сказал. Наверно, чтоб не болел больше, а то прям сил никаких нет». Затем батюшка присел на табуретку рядом с больным и предложил ему исповедаться. И тут только хозяин вспомнил о своих записях на листочке:
– Отец родной, ты уж не обессудь, но дырявенькая память стала. Я на листочке всё записал, можно я прочитаю, – и надел свои очки.
– Читай, милый, но не спеши, вдумчиво читай, чтоб осознать проступок, в коем каешься.
Ефрем осмелел и стал читать тихонько, чтобы на кухне не было слышно:
– Хулиганил, дрался, матерился (иногда), жену любил, но несколько раз изменил ей, – посмотрел украдкой в сторону кухни и продолжил, – со стройки колхозной пять листов шифера своровал, чтоб на коровнике крышу залатать, затем долго ещё перечислял свои проделки. Священник терпеливо слушал его: то брови у него хмурились, то в уголках губ усматривалась лёгкая улыбка. Когда исповедующийся закончил читать свой список, батюшка задал несколько вопросов для уточнения и, получив ответ, спросил:
– Каешься ли ты, раб Божий Ефрем, во грехах своих?
– Каюсь, – быстро выпалил тот в ответ, как учила его старуха.
Протоиерей Николай покрыл голову покаявшегося епитрахилью и произнёс над ним молитву «Господи Боже наш», а следом – разрешительную молитву таинства исповеди «Господь и Бог наш Иисус Христос».
– Хозяюшка, и ты, зятёк, зайдите к нам, – позвал он родных по окончании молитвы.
Когда те подошли, произнёс: «Со страхом Божиим и верою приступи».
У Ефрема задрожали колени, ноги не слушались. Держась за кровать, он выслушал до конца речь священника. Когда тот произнёс: «Причащается раб Божий Ефрем Честного и Святого Тела и Крови...» – голова у больного закружилась, и он невольно присел на койку. Приняв и проглотив с ложечки кусочек просфоры, смоченной в кагоре, он больше ничего не видел и не слышал. Крепкий сон сморил его. Все разъехались.

Много ли, мало ли проспал старик, снится ему в ярких красках, будто стоит он на коленях в саду. Перед ним высокий человек средних лет в белом одеянии, длинные волосы локонами спадают ниже плеч. Лицо его и глаза светятся... Ефрем понял: Христос перед ним, обрадовался. Но тот повернулся и молча пошёл от него по светящейся дорожке к большим резным воротам. За спиной уходящего сразу становилось темно, страшно. Не в силах подняться на ноги, Ефрем спешил на четвереньках вдогонку, не понимая, почему его одного оставляют в тёмном неизвестном месте. Когда перед ним ворота закрылись, он попытался приоткрыть их и проскользнуть в щель. Подошёл стражник с мечом и один, и второй раз пытался отогнать настырного посетителя. Терпение, видно, иссякло, и страж с силой пнул того ногой в область живота.
От резкой боли проснулся бедолага, а перед глазами, будто наяву, картина из детства: зимой, на замёрзшей речке Ефремка пытался избавиться от маленького щенка. Он принёс его домой от знакомых, а мама не разрешила оставить и велела отнести обратно. Возвращать было стыдно, и решил отнести щенка на речку. Может, кто-то услышит скулёж и заберёт к себе. Бросить на улице – сельчане могут увидеть и осудить. Вот и решил отнести к реке.
Глядя уходящему мальчику вслед, щенок изо всех сил старался догнать его, скользя по льду лапами, но когда приближался, тот отгонял его. Пытаясь оттолкнуть подальше ногой, юнец поскользнулся и сильно ударил щенка по животу. Кутёнок взвизгнул, заскулил и прижался ко льду. Мальчик предательски скрылся за прибрежными кустами.
Осознав всю низость своего поступка, вскоре вернулся на речку, но щенка нигде не было.
И тут Ефрема осенило: этот сон – напоминание о детском проступке. Тяжкий осадок остался на всю жизнь, иногда всплывал в памяти... О нём он забыл упомянуть на исповеди. Утром уговорил жену позвонить зятю и попросить свозить его к тому священнику.
Кое-как довели деда до машины, усадили. Когда приехали к монастырю, священнослужитель стоял у ворот, опираясь обеими руками о посох.
– С чем пожаловал, Ефрем? – спросил отец Николай.
– Об одном грехе забыл сказать, батюшка.
Протоиерей жестом пригласил его следовать за ним.
В своей комнате священник выслушал его исповедь, прочёл над покрытой головой молитву и отпустил с миром.
Ночью раб Божий Ефрем преставился. Молча ушёл из жизни во время сна. И Матрёна недолго прожила после этого. Так и закончилась незатейливая история.