Сквозь туман. Окончание

Если Сталинград был открытой раной на теле земли, то поезд, спускавшийся с горных перевалов к Тбилиси, вез американцев прямиком в земной рай. Или, по крайней мере, на его шумную, гостеприимную и слегка пьяную кухню. Из окна вагона на них хлынула волна тёплого, густого воздуха, пахнущего дымом, спелыми фруктами и чем-то неуловимо пряным. Это был первый признак того, что они вступили в древнее царство тостов, вина и абсурда.
На вокзале их ждала не просто встреча. Это была операция по задержанию силами гостеприимства. Глава делегации — Гиви, представитель местного Союза писателей, мужчина в идеально сидящем костюме цвета спелой хурмы, с усами, достойными отдельной биографии, и объятиями, сравнимыми с захватом медведя-каратиста.
— Джон! Роберт! — кричал он, целуя их в обе щеки с такой силой, что у Капы чуть не слетела шляпа. — Вы приехали из ада руин в райский сад! Забудьте всё! Здесь другая физика. И метафизика! Первый закон Грузии: сопротивление гостеприимству бесполезно!
Багаж мгновенно растворился в руках его свиты — двух улыбчивых молодых людей, похожих на поэтов-борцов. Стейнбека и Капу погрузили в открытый автомобиль, и Гиви повёл машину по городу, давая комментарии:
— Видите этот дом? Здесь жил великий художник Пиросмани! Бедный, голодный гений! А этот ресторан? Здесь в пять утра третьего дня танцевали министр и мой двоюродный брат, который водит трамвай! Вот такая дружба!
Тбилиси обрушился на гостей какофонией красок, запахов и звуков. Не чинная монументальность Москвы и не трагический размах Сталинграда. Здесь балом правил тёплый хаос. С балконов свисали ковры, словно яркие языки. На узких улочках запах жареных бараньих ребер спорил с ароматом свежего лаваша и виноградной лозы. И люди! Они не шли — они текли, жестикулировали, останавливались посреди улицы для десятиминутной беседы, смеялись так, будто завтрашний день был гарантированно прекрасен.
«Гостиница» оказалась старым особняком в районе Сололаки с видом на горы. В комнате их ждало первое испытание: на столе стоял глиняный кувшин, лежали две чурчхелы, нанизанные, как ожерелья разбойника, и записка: «Освежиться. Через 20 минут за вами зайдем». Кувшин содержал не воду, а прохладное, терпкое саперави.
— «Освежиться» по-грузински, — констатировал Капа, разливая вино по стаканам. — Они пытаются нас убить добротой и танинами. Я не сопротивляюсь.
Первое застолье началось, по местным меркам, скромно — всего человек десять. Проходило оно в глубине двора под громадной виноградной лозой. Гиви восседал во главе стола, как верховный жрец. Перед всеми возникла вселенная блюд: аджапсандали, пхали, хачапури, лобио в глиняных горшочках. Это не было едой. Это была топографическая карта грузинской щедрости.
И начались тосты. Гиви поднял хрустальный бокал над головой.
— Первый тост — за встречу! За то, что вы, дети далекой Америки, приехали к нам не со страхом, а с любопытством! За ваши глаза, которые хотят видеть!
Все выпили. Вино было темным, как ночь над Курой, и обволакивающим.
— Второй тост — за искусство! За то, что объединяет Джона, Роберта, Пиросмани и всех нас за этим столом! За правду, которую ищут честные люди!
Капа, готовый было сделать глоток, замер с бокалом у губ — тост обязывал выпить до дна. Он покосился на Стейнбека.
— Они меня убьют. Я умру от правды и великодушия.
Третий тост — за женщин. Четвёртый — за родителей. Пятый — за мир во всём мире. К седьмому тосту («За грузинскую землю, которая рождает такое вино и таких друзей!») Стейнбек обнаружил, что его блокнот, куда он старательно вписывал названия блюд и философские тезисы Гиви, покрылся неразборчивыми каракулями. Капа же, забыв про камеру, пытался научиться произносить «Гамарджоба!» так, чтобы его не поправляли все хором.
Главным открытием стала не еда и не вино, а музыка. Паузы между тостами заполнялись не молчанием, а взрывами полифонического пения. Двое гостей, вроде бы скромные инженеры, внезапно запели настолько сложную и пронзительную песню, что у Стейнбека по спине пробежали мурашки. Это был тот самый «простой народ», но его простота была сложнее любой симфонии.
Под утро Гиви, положив руку на плечо Стейнбеку, сказал уже без пафоса, почти по-домашнему:
— Джон, душа... она не в плакатах. Она — в этой лозе, в песне, в тосте за родителей, которых у многих за этим столом нет. Мы так живем. Громко. Вкусно. Грустно. Чтобы помнили.
И, помолчав, добавил с усмешкой:
— Завтра, конечно, вас повезут в Музей истории. Посмотрите на камни... Но настоящая история — вот она. В этом вине. И в головной боли, которая у вас будет утром. Это тоже часть нашей культуры. Примите ее с достоинством.
Возвращались они на рассвете, шатаясь не столько от вина, сколько от переполненности чувствами. Город спал, и только где-то вдали слышалась чья-то неугомонная гармонь.
— Знаешь, — сказал Капа, с трудом фокусируя взгляд на выщербленной мостовой, — я боюсь, что моя камера здесь сломается. Она не приспособлена для такой плотности жизни на квадратный дюйм. Тут надо снимать не объективом, а… печенью. И сердцем.
Стейнбек молча кивнул, сжимая в кармане подаренную Гиви старинную монету с дыркой — «на счастье». Он чувствовал, что его будущая книга после Сталинграда требовала черных, трагических страниц. А после Тбилиси — она потребует целого тома, написанного вином, с полями, испещрёнными тостами и нотами грузинских песен. И это был самый приятный творческий кризис в его жизни.


(продолжение следует)