Ветер с полустанка

Была осень, когда супруги Алексеевы отправились в поезде из Москвы в Читу. Он, Дмитрий Алексеев, мужчина с лицом, высеченным из отчетов квартальных, занимал немалый пост в Газпроме. Она, Анна, жена его, была подобна тонкой фарфоровой вазе, поставленной в прочную, но лишенную изящества нишу.

В купе, что делили они с незнакомцем, пахло дорогим кофе и терпением.
Незнакомцем был художник Никита. Продал он подмосковную дачу, а деньги собирался вложить в квартиру в Китае, что строят китайцы же, недорого и с гарантией в двадцать лет. Говорил он об этом с жаром, словно о новом мире.

Дмитрий погружен был в ноутбук, и свет экрана был холодным маяком его существования. С Анной он обходился корректно, как с ценным, но привычным активом. Любви, того дикого ветра, что сметает преграды, меж ними не водилось. Лишь тихий договор.

Но художник… Художник горел. Весь путь, пять дней сквозь тайгу и время, он окутывал Анну дымом своих речей. Рассказывал о Камбодже, где камни храмов пьют закат, и о Вьетнаме, где море теплое, как дыхание. Говорил о свободе, что покупается не деньгами, а отвагой, драйвом, непредсказуемостью, риском. В его словах была грубая поэзия странствующего коммивояжера от мечты. И Анна, чья жизнь была устлана персидскими коврами, жадно ступала босой душой по этим каменистым тропам.

Она ловила его взгляд, полный огня, и чувствовала, как в ее фарфоровой душе звенят трещины, она была почти влюблена в этого экзотического, не похожего ни на кого художника.  Дмитрий же лишь изредка поднимал взгляд, и в нем читалось легкое презрение к этой богемной суете.

На одном из полустанков, где поезд замирал, чтобы перевести дух, художник выскочил на перрон. Воздух пах дымом и снежной сыростью. Он схватил Анну за руку, и пальцы его были горячи и шершавы от красок.

– Анна! Сойдем! Прямо сейчас. Поедем. В Китай, во Вьетнам, куда угодно. Я люблю тебя сейчас! И пусть это сейчас продлится... – глаза его метали искры.

Сердце ее упало в пропасть, а потом взлетело к самому горлу. Весь мир сузился до этого закопченного перрона, до горячей руки и до холодного окна купе, за которым сидел ее муж.

Она выдернула руку. Словно отдернула занавес перед пустотой.

– Нет, – сказала она. И это было не ее слово, а слово всей ее прежней жизни.

Поезд тронулся. Художник остался на перроне, маленькая, темная фигурка, поглощенная сибирской мглой. Дмитрий, не отрываясь от экрана, спросил: «Что он тебе там бормотал?» – «Ничего важного», – ответила Анна, и впервые солгала ему безупречно.

Прошли годы. Муж получил повышение и назначение во Владивосток. Дом их на берегу моря был полной чашей: двое детей, достаток, уважение. Любовь дикая не приходила и теперь. Но пришло иное – глубокая привязанность, спокойная дружба, сотканная из общих забот, благодарности за верность и мудрого понимания друг друга. Это было прочное, теплое полотно жизни.

Как-то летним вечером гуляли они по набережной. Воздух был солоноват и густ. Возле пристани толпился народ вокруг бродячего художника. Тот, пьяный и обветренный, за копейки рисовал карикатурные портреты. Супруги проходили мимо, не замедляя шага.

И Анна увидела его лицо. Тусклые, потухшие глаза. Лицо, размытое ветром и дешевым алкоголем. Но черты – те самые. Это был он. Тот, кто звал ее в жизнь с гарантией в одно мгновение.

Она не остановилась. Не сказала ни слова мужу. Они прошли мимо, как мимо шума прибоя.

И тут, под плеск волн Золотого Рога, к Анне пришло внезапное и ясное понимание. Оно нахлынуло, как прилив. Как же хорошо, подумала она, что тогда, на том полустанке, ее нога не дрогнула. Не свернула на зыбкий путь страсти, что выгорает дотла, оставляя лишь пепел сожалений. Ее судьба, тихая и прочная, как скала, была истинно ее судьбой. А тот ветер с полустанка был лишь ветром – он мог обжечь лицо, но не мог унести тебя в небо. Он лишь напоминал о том, где стоит твой дом.

Она взяла под руку мужа. Он улыбнулся ей своей сдержанной, надежной улыбкой. И в этом не было страсти художника. Но была гарантия на всю оставшуюся жизнь.