Корпоративный дух

Сначала они перестали меня видеть. Здоровяк у входа лишь кивал в ответ на приветствие, уставившись в телефон, и не досматривал меня. Я беспрепятственно проходил мимо, вне зависимости от того, пищала тревожно арка металлодетектора или нет, пересекал атриум огромного офиса и, случалось так, поспевал к лифту как раз в тот момент, когда его двери уже закрывались. И покуда я стал невидим, люди внутри не предпринимали ничего, чтобы дать мне возможность заскочить в кабину, часто даже наоборот, нажимали на кнопку закрытия дверей.

Есть что-то в том, чтобы тенью проходить по коридору, не опасаясь, что в самый неподходящий момент какой-нибудь заскучавший клерк, вроде меня, налетит с ненужными рассказами о своей жизни или, того хуже, расспросами о моей. Я бы предпочел, чтобы никто не знал о том, что я вообще существую за пределами работы. Встречать лица, знакомые по офису, где-нибудь за его стенами было для меня мучительно неприятно, вплоть до головокружения и приступов тошноты. Не говоря уже о том, чтобы с коллегами куда-нибудь пойти - вечеринка, ужин, бильярд, и, Боже упаси, баня. Я всегда отнекивался, всячески сопротивлялся, придумывал абсурдные отговорки - лишь бы никуда не идти. А потом я стал невидим. Если меня никто не видел, то обо мне никто и не вспоминал. Моё фото никогда не висело на доске лучших сотрудников месяца, я не состоял ни в каком комитете, не задолжал никому денег, да и вообще не делал ничего такого, за что обо мне стоило бы хоть изредка вспоминать. Исключением, разумеется, являлся шеф - он вспоминал обо мне каждую пятницу, ровно в 9 утра, когда я отправлял на его почту отчет о проделанной за неделю работе. Никаких личных контактов, при этом, не требовалось. Его всё устраивало. Устраивало всё, конечно же, и меня.
С утра до ночи, молчаливым прозрачным силуэтом, я сидел в своем крохотном кабинете, вроде как рассчитанном на двоих, но в котором было тесно даже мне одному. Периодически в дверях с важным видом возникал заведующий хозяйством с парой грузчиков и они, не замечая меня, выносили или заносили что-то из мебели. В какие-то моменты мой кабинет настолько опустевал, что в нем оставалась лишь моя рабочая утварь, но бывали случаи, когда его заставляли всяким хламом и я едва протискивался между платяными шкафами, тумбами и столами до своего кресла. Телефон звонил редко, часто это были ошибочные наборы, но встречались люди, которые звонили именно мне. Обычно чтобы спросить о чем-то по работе. Пока они слышали меня, им было не так уж и важно, виден я или нет. Для многих из них я являлся голосом в трубке, и, мне кажется, они бы здорово удивились, узнав, что я имел еще и физическое воплощение. Но их незнание или нежелание знать, играло мне на руку. В трубке, в переписках по e-mail я мог быть каким угодно, в зависимости от моего настроения. Например, в один из понедельников я говорил со всеми неохотно, отвечал вяло, едва слышно, будто вот-вот готовился отдать концы. На то была веская причина.

 

В тот понедельник с двери кабинета исчезла табличка с моим именем. Я тотчас направился в отдел по работе с персоналом, чтобы убедиться, что я все еще числюсь среди трех с половиной тысяч штатных сотрудников этой компании. Проявляя преступную халатность, усталая женщина, даже не убедившись, что перед ней стоит человек, щелкнула несколько раз по клавише мыши, прокрутила её колёсико сначала вверх, а затем вниз. В отражении её очков я видел, как, с небольшим подвисанием, свернулось окошко с неразложенным пасьянсом.

– Ваш кабинет 410.

– Нет, 301.

– 410.

– Я сижу в 301.

Она, уже снова раскладывая карты, почти механически объявила:

– 410. У нас открылся новый департамент, в связи с чем произошло обновление кабинетного фонда. Вас переместили в 410. Уходите.

Я хотел поговорить с заведующим хозяйством, но его секретарша - а у него, как выяснилось, есть секретарша - сначала долго игнорировала меня, потом велела подождать, а затем и вовсе забыла обо мне. Она накинула пальто,  взяла сумочку и выпорхнула из приемной в 16:30. Больше не возвращалась.

Сколько бы департаментов ни добавилось, ничего в привычном укладе я менять не собирался. Я был твердо намерен держаться за свой кабинет до конца и даже строчить служебные записки, полные убедительных доводов в пользу того, что меня следовало оставить в моём логове.

Вначале я едва не поддался импульсивному рвению распечатать табличку со своим именем и вернуть её на законное место. Но затем быстро опомнился. Раз меня не попросили перетащить свой скудный скарб в новый кабинет, то и высовываться не стоило. В моменты серьезных перетурбаций важно оставаться как можно менее заметным. И раз уж я уже для них невидим, то и ниточку, ведущую ко мне, распутывать не стоило. Так меня оставили бы в покое раз и навсегда. Избавиться бы еще от отчета - якоря, не позволявшего мне уйти в свободное офисное плавание. Как бы я себя ни чувствовал, чем бы я ни занимался, где бы я ни находился, независимо от того, был я или нет, я должен писать отчет. И чтобы отчет не являл собой пустой лист, мне нужно было что-то делать. В понедельник, во вторник, конечно же в среду и, желательно, в четверг. Мне платили деньги за мою беззаветную веру в то, что без меня что-то, да развалится. Я - важная деталь, пусть теперь и незаметная, но без которой эта машина никуда не поедет.

Мой стол, кабинет, кресло, компьютер, я сам - мы были островками тишины и спокойствия в этом неспокойном, бурлящем океане корпоративной жизни.

Ни скандалы, ни интриги, ни разбирательства, ничего из того, что перемалывало моих коллег, меня не касалось. Акулы проплывали совсем рядом, но лишь мимоходом бросали хищный взгляд на зону, им недоступную.

 

Оставленный в покое, я, неспешно, изо дня в день следовал давно сложившимся ритуалам. Прибывал в 8 и имел в распоряжении целый час свободного времени. Непозволительная роскошь. Это время предназначалось для наслаждения утренним кофе, чтения новостей, одной сигареты с яблочным вкусом и другой со вкусом вишни. Курил я в окно - слишком маленькое, чтобы в него вылезти, и слишком большое, чтобы не заметить группу офисных небоскребов вдали. Сотни и тысячи офисных служащих, точно таких же как мои коллеги, десятки или единицы таких же невидимых, как я, трудились не покладая рук. Я всегда задумывался, смотрит ли сейчас хоть кто-нибудь на маленький ромбик моего окна, едва заметный на теле огромного монументального монстра, устремленного ввысь. Про наше здание не говорили "х-этажное", потому что никто точно не знал, сколько в нем этажей. Сколько их, исчезающих в облаке, сколько утопленных в землю, сколько спрятанных между этажами. Едва ли кто-то из служащих добирался до вершины. Каждый лифт имел разное количество кнопок, но даже тот, в котором их оказывалось больше, чем у остальных, оставлял место для сомнений. Кто-то однажды шепнул, что верхние этажи арендует Небесная канцелярия. Будь оно так, большие шишки в правлении не постеснялись бы задрать для неё цены втрое.

 

Последние несколько минут своей сиесты я, закинув ноги на стол, использовал для отдыха. Выровнять пульс, стабилизировать дыхание, настроиться на нужный лад. Один взгляд в зеркало - галстук, воротник, губы, глаза, волосы, чтобы убедиться, что я полностью стряхнул с себя сонливость и никакой налет лени не запутался где-нибудь в складках лица. Ровно в 9 я приступал к работе.

Вереницы таблиц, до неприличия большие цифры, буквы, расположенные так, а затем иначе, слова, слова, слова - я был мастером своего дела. Кудесником данных. Взгляни кто на монитор моего компьютера в моменты, когда я входил в кураж, он видел бы лишь файлы, сменяющие друг друга прежде, чем что-либо можно разобрать. В этом мне не было равных. Я был лучшим.

 

Я был лучшим в своём деле, а они куда-то дели табличку с моей двери.

 

В очередной вторник, сразу после ритуала, я услышал суету в кабинете слева. Чувствуя неловкость, вышел посмотреть, что происходило и увидел тревожную картину. Коллеги складывали все, что попадалось им под руку в большие коробки, вычищали шкафы и полки. Лица их были взволнованы, никто не произносил ни слова.

– Что тут у вас? – прощебетала любопытная сотрудница из кабинета справа, протискиваясь в щель между мной и дверным косяком.

– Мы уходим, – ответил ей кто-то из глубины шкафа.

– Наш отдел оптимизирован, – сказал другой голос. Сложно разобрать, кто и что говорил, потому что никто не прекращал свои занятия.

– Ох, мне жаль, – любопытная птичка проскользнула внутрь и стала осматривать вещи на столах. Такие важные здесь, но не имеющие никакой ценности за пределами офиса.

– Вы оставляете этот органайзер? А кресло? Этот монитор на сколько дюймов?

Я вернулся на свое место и закрыл дверь. Оживление рядом с моим кабинетом я принял на свой счёт как оглушительный звоночек - разобравшись с людьми из соседнего отдела, вершители офисных судеб могли всерьёз взяться и за меня. Известие о том, что я еще не переехал, привело бы руководство в бешенство. Я включил компьютер и начал создавать материалы, так сказать, пищу для отчета, чтобы сделать его насыщенным по содержанию и плотным по объёму.

У нас любили ясность, но куда дороже ценили краткость. В полутоространичный отчет мне предназначалось вместить 80 часовую работу, суть семи, имеющих значение для дела, телефонных разговоров, аналитику безграничного объёма поступивших данных. Это стоило немалых усилий. Если бы история о подготовке отчета входила в сам отчет, то она исчерпала бы весь выделенный для отчета лимит символов и смыслов. Но я справлялся на ура. Никто другой на нашем этаже не занимался этим отчётом и в том я видел свою особую миссию.

В 16:35 двое коллег справа заскочили в мой кабинет, прикрыли дверь и стали шептаться друг с другом.

– Быстрый инсайд – большой шеф дал неделю маленьким шефам, чтобы они прошерстили послужные списки всех сотрудников, проработавших более 5 лет в компании. Им нужен опытный, преданный сотрудник, чтобы возглавить новое направление. Но об этом пока не знает никто ниже маленьких шефов.

Маленькими шефами у нас называли директоров и их замов, не входящих в число акционеров. Они второпях обсудили слухи о грядущей реорганизации, затем перешли к планам по изобличению начальника их отдела, а в конце выдвинули предположения о том, кто из правления спит с исполнительным директором - единственной женщиной среди высшего руководства. Быстро утолив жажду общения, они покинули мой кабинет.

 

По средам всегда случалось что-то важное. В ту среду произошло сразу два знаменательных события. Под покровом ночи кто-то вернул дверную табличку на место. На ней не было моего имени, но также не было и чужого. Никаких имен. Только номер - 410. Для меня это значило лишь одно - я остаюсь. Ведь они даже не забыли отметить у себя, что я теперь обитатель кабинета 410.

 

Второе событие вызвало смешанные чувства. Теперь они перестали меня слышать. По крайней мере, некоторые из них. Я узнал об этом в лифте. Когда я заскочил в него утром, туда уже забилось 5 человек. Два члена правления, после появления которых всегда происходило что-то судьбоносное, миловидная женщина - наш исполнительный директор и еще два рядовых сотрудника, которые жались друг к другу, борясь с желанием броситься вон из лифта - уж слишком давил на них авторитет троицы.

– Доброе утро! – улыбнулся я.

Никто не ответил.

– Прошу прощения, – сказал я за то, что заскочил в последний момент.

Все молчали.

– Хорошего дня! – пожелал я, выходя из лифта.

На лицах моих попутчиков не дрогнула ни одна мышца.

 

Кабинет слева был закрыт и опечатан. В былые времена несколько славных ребят оттуда обменивались со мной парой-другой шуток, ещё до того, как я стал невидим. Людей из кабинета справа я не знал и говорить с ними мне было не о чем. Я позвонил своему шефу, но он не взял трубку. Он никогда не отвечал на мои звонки и не перезванивал. Минимум контактов. Для него это показатель того, что работа поставлена, задачи ясны, дело ладится.

Сразу после часа, который я называл магическим (здание без каких-либо очевидных причин будто вымирало, а время останавливалось между 17 и 18 вечера),  в кабинет ворвались двое неизвестных и тут же встали у смежной с кабинетом слева стены.

– Здесь можно прорубить окно, а лучше дверь.

– Тогда нам придётся сдвинуть шкаф с той стороны.

– Если мы будем заходить через эту дверь, то наша нам не понадобится.

– Тогда сдвинутый шкаф можно поставить прямо к двери, которая нам не понадобится.

Оба молча смотрели на стену. Один, при этом, потирал подбородок, а другой массировал висок. Затем они стали выходить и снова заходить в кабинет, поворачиваться к стене, и упираться в воображаемую дверь, протягивая руку к еще несуществующей ручке. Проделав это несколько раз, они снова стали потирать разные части своего лица.

– Мне кажется, эту стену надо будет снести полностью,  – заключил тот, у которого уже покраснел подбородок.

– Тогда надо будет убрать все шкафы на той стороне.

– Обдумай это и изложи свое видение в виде 2-3 эскизов. 

Они ушли, но оставили после себя какой-то противный запах грядущих перемен. И где болтался заведующий хозяйством, когда он был так нужен? Уж он-то разъяснил бы этой парочке на пальцах, что такое сносить стены в нашем офисе.

Как только они ушли, я запер двери на ключ, чтобы никто больше не соблазнялся моими стенами и не строил планов по изменению всего, что так долго принадлежало мне. Я подошел к зеркалу, привычно взметнулся взглядом по линии от ворота до макушки. Корректировки потребовал лишь галстук - я затянул его потуже. Это всегда помогало мне подтянуться, сконцентрироваться и взяться за важное дело. А дела у меня всегда были важные, так что постоянно приходилось поправлять узел. Порой, в особенно важные дни, к вечеру я обнаруживал, что мне тяжело дышать из-за удавки, которую я стянул так сильно, что вены на шее взбухали.

 

Кажется, это случилось в один из четвергов. Мой ритуал был нарушен. Едва я прикурил яблочную сигарету, лифт в холле звякнул и затем весь этаж ожил. Голоса людей, топот, что-то тяжёлое падало на пол, а потом волочилось, смех. Я затушил сигарету и бросился в коридор, чтобы взять нарушителей моей сиесты с поличным. Человек десять - только двоих из них я видел раньше, шли в мою сторону. Мужчины и женщины в деловых костюмах тащили новенькие коробки, горшки, кто-то катил перед собой офисное кресло. Хоть я и узнал парочку, которой мешали мои стены, ни с кем из них я даже не стал здороваться. Они прошли мимо, отворили дверь кабинета слева и спустя мгновения исчезли внутри. В коридоре остались лишь некоторые вещи, которым пока не хватило места в кабинете, а до меня ещё долго доносились приглушенные голоса.

До самого вечера я наблюдал как новые сотрудники, преследуя только им известные цели, сновали по коридору, грузчики выносили старую мебель  и заносили новую - почти такую же, разве что не впитавшую в себя слезы и отчаяние предыдущих пользователей. После обеда вход в мой кабинет забаррикадировали старым шкафом. На торцевой стороне, которой он был ко мне повернут, неизвестно кто, неведомо когда накарябал чем-то острым слово "мерзавцы". Я попытался отодвинуть шкаф, но он оказался тяжелее, чем я думал. К тому же я испугался, что опрокину его. Тогда я решил возмутиться, но сквозь оставленную щель не увидел никого, на ком можно было сорваться. Я совершенно не подумал, что это может не иметь никакого смысла. К моему облегчению, шкаф уже убрали к моменту, когда мне срочно понадобилось в уборную.

 

Вечером из моего кабинета унесли зеркало. Я не заметил, как это произошло. Злоумышленники воспользовались моментом, когда я настолько увлекся работой, что не заметил бы даже если бы кто-то снес все стены вокруг меня. Лишь много позже, уже теряя первоначальный запал, и начав путаться в мыслях, я решил посмотреть, что там с моим галстуком, почему дело пошло туго, не ослаб ли узел. Я подошел к зеркалу, и увидел лишь белую стену.

Остаток дня я никак не мог сконцентрироваться ни на делах, ни на отчёте. Все время отвлекался на мельтешащие в коридоре горшки с фикусами, новые, одухотворенные лица. Где-то рядом периодически щебетала птичка из кабинета справа. Раздосадованный потерей, я теперь следил, чтобы грузчики не унесли ещё что-нибудь ценное из принадлежащего мне имущества. Перемены, за исключением тех, что касались моего кабинета, скорее, меня радовали.

Прежние соседи неплохие ребята, но выглядели они всегда так, что наводили тоску. Еле перебирали ногами по утрам и почти двигались ползком, непременно задерживаясь на службе по вечерам. Я был рад и за них, в том числе, если увольнение вернуло им вкус жизни. Не все приспособлены к корпоративной жизни, некоторым нужна свобода и простор. Многие залетали в наш коллектив случайно, приняв за истину свое искаженное представление об офисной жизни. Такие надолго не задерживались. Работать усердно, осознавать значимость каждого, даже самого маленького, может никому не заметного действия на судьбу компании - это прерогатива людей особого склада. У нас общие успехи и провалы, и если человек этого не понимает, то ему не место среди нас. Кажется, так говорил по последним понедельникам каждого месяца кто-то из правления, когда собирал нас в большом зале. В половину седьмого соседей, наконец, смыло. Я остался в тишине и мог заняться отчётом. Мысль о том, что он еще не готов, ввергала меня в панику. Чтобы успокоиться, я выкурил две сигареты, чего никогда не делал по вечерам. Лучше бы они не нарушали мой ритуал. Из-за них весь день пошёл наперекосяк и у меня забрали зеркало. Из-за них дело стопорилось, отчет никак не шёл. Я думал о стене, мне почему-то слышался щебет птички из кабинета справа, хотя она давно ушла домой, а на языке вертелось накарябанное на шкафу слово. Я даже пару раз произнес его вслух, в надежде, что оно вылетит вон. Бесполезно.

 

В пятницу я впервые за все время своей работы, не отправил отчет вовремя. Я вообще его не отправил. И случилось это не по моей вине. Придя утром на работу, я застал дверь кабинета открытой, а внутри, за столом, которого ещё вчера тут не было, сидела какая-то девушка. Я посмотрел на табличку - никаких фамилий. Молча стоял, не решаясь шагнуть внутрь, как будто я должен просить разрешения, чтобы войти в свой же кабинет. Что-то, помимо того, что в моем логове сидела незнакомая и непрошеная штатная единица, меня в ней смутило. Я не сразу понял что, но так или иначе, решительно двинулся к своему месту. Ритуал снова оказался под угрозой срыва. Гостья могла пожаловаться руководству на табачный дым. Уходить в ближайшее время, судя по разложенным вокруг вещам, аляпистому пальто на вешалке, дымящемуся нечто в нелепой кружке, она не собиралась. Вместо того чтобы заняться отчётом, я стал, как бы невзначай, поглядывать не неё. Ведь что-то с ней было не так. И трудность в понимании что именно, настораживала.

Дождавшись момента, когда она выйдет из кабинета, я быстро, едва ли до половины, выкурил вишнёвую сигарету. Предпочел бы яблочную, но запах вишни казался мне менее вызывающим. Я даже успел, на короткое время, закинуть ноги на стол. Просто чтобы выполнить укороченный чек-лист моего утра. Иначе бы оно не началось. Я позвонил в отдел кадров, но никто не ответил. Затем я позвонил заведующему хозяйством. Трубку сняла его секретарша.

– У нас новая сотрудница в 410. Можно теперь вернуть все вещи, которые у меня забрали? – сказал я, тем самым убивая двух зайцев.

Если бы она сказала: "конечно же мы вернём вам всё. Разве может девушка обойтись без этого?", то я бы получил свою вещь назад, а если бы она сказала: "Какая ещё сотрудница в период оптимизации? Это ошибка. Вы должны сидеть один", я бы смог снова вдохнуть полной грудью, выпроводив незнакомку. Мне очень хотелось, чтобы она ушла и забрала с собой пальто, кружку и все эти непонятные предметы, что были аккуратно расставлены в дальнем углу стола, и не вызывали ничего, кроме раздражения. Но секретарша, не дослушав вопрос, одновременно со мной уже констатировала:

– Шеф в командировке за пределами страны. Не звоните сюда до пятницы.

– Но сегодня пятница.

– Другой пятницы.

– Какой?

Она повесила трубку.

Так я выяснил, что должность заведующего хозяйством предполагала не только приёмную с секретаршей, но и заграничные командировки.

Навязанная коллега появилась в коридоре, но прошла мимо, беседуя с кем-то. Я встал у окна и попытался собраться с мыслями. Мой стол и все предметы на нем стояли на том же месте, на котором я оставил их накануне. Мой пропуск сработал, охранник не закричал мне вслед, что доступ запрещен, даже когда на его мониторе высветилась моя фамилия. Меня не рассчитали. Стол незнакомки поставили рядом, а не вместо. Что же, я готов (и у меня нет другого выбора) мириться с тем, что мне придётся делить пространство с новой коллегой, но ей, в свою очередь, придётся мириться с правилами моего быта. Для начала я положил пачку сигарет  на видном месте. Чуть позже планировал при ней закурить, но, в намеченный час, в планы вмешались невесть откуда взявшиеся маляры. Гремя вёдрами, размахивая валиками и тряпками, они стали сдвигать мебель к центру комнаты, щупать стены, простукивать пустоты. Никто их не спросил, но они ответили никому:

– У нас срочное поручение освежить стены до вечера.

Под их натиском нам пришлось покинуть кабинет. Я вынес свой портфель, сложив туда всё самое ценное и встал в коридоре. Идти было некуда и заняться нечем. Наверное именно в тот момент я окончательно забыл об отчёте. Такая халатность мне не характерна, но события последних дней основательно выбили меня из колеи. Теперь надо было бояться того, что могло последовать после покраски. Я подозревал, что и манипуляции с табличками, и краски с эмульсиями, и подсаженная сотрудница со своим барахлом – части коварного плана по выселению меня из кабинета кем-то, кто ещё помнил о моем существовании.

 

Вечность я простоял так у стены, погруженный в собственные мысли. В какой-то момент от запаха эмульсии начала кружиться голова. Коллега куда-то пропала, и я даже знать не хотел куда. Был бы счастлив, если бы она решила не возвращаться.

Чтобы развеяться, я поднялся на этаж выше, а потом спустился на два ниже. Здание было настолько огромным, что я мог бы коротать месяцы, блуждая по его бесчисленным коридорам, прежде чем обошёл бы их все.

Я никогда не был на этаже,  располагавшемся под нашим, что не удивительно. За эти годы я мало где успел побывать, и потому с любопытством заглядывал в открытые двери. Тут и там я видел озаренные светом мониторов лица – некоторые из них мне знакомы по столовой или по местам, где мы были вынуждены встречаться, другие же я видел впервые. Все они слишком заняты работой и размышлением о том, как её не лишиться. Мне известно это, поскольку многие страхи и тревоги были у нас общие и, разве что, не выдавались в виде свидетельства вместе со служебным пропуском. Встречались мне и кабинеты с закрытыми дверьми. И открытые двери, за которыми не оказывалось никого. Но всюду звонили телефоны, клацали клавиши, гудели принтеры, щелкали суставы.

Когда мне становилось ясно, чем живёт и дышит этаж, я спускался ниже и продолжал свою экскурсию. Потом ещё ниже. Как результат, мне вскоре надоело слоняться по коридору и я нашёл новое развлечение – примерно полчаса я катался в лифтах. Протестировал их все, нажимал на разные кнопки, избегая последних. Двери открывались, но я оставался внутри. Стоя в углу кабины, я подслушал много сплетен, узнал об интригах, плетущихся вокруг сослуживцев, даже стал свидетелем зарождающегося заговора и его стремительного разоблачения. Я мог бы быть полезен своему руководству как информатор, если бы мне платили за то, что я просто катаюсь по этажам, записывая всё что слышу от сотрудников, уверенных в том, что меня рядом нет. Я мог использовать свою невидимость чтобы мониторить настроение офиса и помогать правлению вовремя принимать нужные решения, влияющие на корпоративный дух.

 

Перегруженный ненужной мне информацией, в 18:00 я вышел на своём этаже и обнаружил, что двери кабинета – моего кабинета – закрыты на ключ. Свой, по неосмотрительности, которая также не была мне свойственна, я оставил внутри. 

В 20:50 я вспомнил, что не отправил отчет, но что хуже – было уже слишком поздно. У шефа свои правила – никакой почты после 18:30, никаких звонков ему после 20:00. Впрочем, он не отвечал на звонки и до 20 часов, но ведь так было не всегда.

Я пытался добыть ключ в диспетчерской, но никого там не обнаружил. Несколько минут я шатался возле кабинета моего шефа, надеясь, как бы невзначай, столкнуться с ним и, между делом, рассказать все, что произошло и объяснить, как это связано с неотправленным отчётом. Но шефа не оказалось на месте. В 23:00, когда во всем здании погас общий свет, я убедился, что под его дверью темно. Лучше бы секретарша была у моего шефа, чем у заведующего хозяйством. И лучше бы шефом называли только его, не создавая лишнюю путаницу. Своего она могла называть как угодно.

 

В 6 утра субботы, когда большая часть сотрудников ещё нежилась в постелях, я уже сидел на своём рабочем месте и отчаянно стучал по клавиатуре. За несколько минут до этого я буквально штурмом взял диспетчерскую, где хранились дубликаты ключей. Сонный диспетчер даже не понял, что произошло, и я не уверен, слышал ли он меня, но я оставил подпись в его журнале.

Писать отчет было уже поздно – подготовленные мной материалы имели актуальность лишь до 00 субботы, когда готовился сводный доклад, а потом он превращался в никому ненужный набор слов. Поэтому я писал оправдание. Вложил в это дело все свое мастерство – давил на чувства, играл словами, удивлял оборотами, но так или иначе, был искренен. За 5 лет я ни разу не оставил шефа без пятничного отчета. Однажды я даже писал его из больницы, лёжа под капельницей. «Уважаемый шеф! Никакие слова не способны в полной мере передать всю степень сожаления, отчаяния и стыда, которые я испытываю, набирая этот текст. Я навсегда запомню сей день. Сей день я подвёл вас.». Так начиналось письмо.

«Мне очень жаль, но я не ищу оправданий и не жду, что вы закроете на это глаза. Я не боюсь последствий и не страшусь наказания. Я просто хочу сказать – простите, что не оправдал ваши ожидания...». Когда я писал последние слова, то настолько проникся жалостью к себе, что в горле стоял ком. Я бы простил себя, еще не дочитав и до середины.

Пару раз я перечитал написанное и нажал «отправить». Некоторое время сидел не дыша, опасаясь, что сейчас потолок разверзнется и кто-то, может даже из самых верхних этажей, явится и покарает меня за мои промахи. Ничего не случилось. Я огляделся. Обновленные стены приобрели молочный оттенок, рваные полосы от спинок кресел на них исчезли. Несмотря на улучшения, я чувствовал себя не так уютно, как раньше. Они лишили кабинет чего-то, что делало его моим. В 10 (именно в этот час по субботам прибывало все руководство) я уже стоял у кабинета шефа, понурив голову. Аудиенция с ним была редким явлением, и я не удостаивался ее очень давно, так что поджилки у меня тряслись, а в животе крутило так, что в пору было бежать в уборную. Но я хотел с глазу на глаз озвучить то, что не поместилось в письмо, которое и без того уже лишилось лаконичности из-за переизбытка эмоций. Я уже даже немного жалел, что отправил его.

Ждать пришлось долго. Очень долго. Живот, уже почти успокоившийся, вновь закрутило на втором часу ожидания. Что если я буду произносить свою, полную раскаяния речь, а шеф не сможет ни увидеть меня, ни услышать? Что если он может только читать меня? И тогда письмо моё не отразит весь спектр моих сожалений. Но шеф не появился.

Вернувшись в кабинет, я выкурил обе, положенные мне сигареты, глядя вдаль. Коллега так и не вышла на работу, но ее вещи намекали, что в понедельник она заявится снова. Я немного постоял у стены, где раньше висело зеркало. После покраски исчез даже темноватый квадрат, напоминавший о нем. Я ждал, что вот-вот что-то случится. Где-то что-то забарахлит, здание содрогнется, потому что мой несданный отчет был чрезвычайно важен.

Я выкурил ещё сигарету, а потом еще, но уже не у окна, а развалившись в кресле. Прошло довольно много времени, прежде чем я, прихватив с собой, зачем-то, портфель, вышел из кабинета. Я подошел к двери, ведущей на лестницу. «Пользуйтесь лифтами!» кричала табличка. Я толкнул дверь, шагнул за порог и слегка освободил узел галстука.

Я решил пойти пешком – если меня хватятся, я как раз буду ещё в здании и смогу быстро подняться на любом из лифтов. А если не хватятся, то приду завтра пораньше и, все-таки, составлю отчёт. Пусть будет. Вдруг однажды пригодится. Если повезёт, может даже застану шефа.

Но постараюсь не засиживаться допоздна.

 

Надо хорошо выспаться.

 

В понедельник на работу.