Не обижайте женщин

Осень на Урале — пора не столько увядания, сколько последнего, яркого пира. Горы, одетые в леса, будто разом надели все свои богатства: тут парча осинового золота, там бархат кленовой багряницы, а где-то, в глубине, темная, как нефрит, зелень пихт. Воздух прозрачен и звонок, как тонкий фарфор, и пахнет прелой листвой, горьковатой полынью и холодной водой. Тайга в это время подобна зрелой, опытной красавице, которая, зная цену своей красоте, щедро ею осыпает мир перед долгим молчанием зимы.

У костра, на опушке, что над рекой Чусовой, сидели трое приезжих охотников. С ними был Михалыч, проводник из здешних мест, коренастый, с лицом, как старая карта, испещренная морщинами-тропками. Попивая крепкий чай из жестяной кружки, он слушал городские байки, а потом, словно вспомнив что-то давно обдуманное, тихо хмыкнул.

— Красиво-то оно красиво, — начал он, глядя в пламя, будто в нем искал начало повести. — Природа наша, она как женщина. Зимой — невеста в белом одеянии, чиста и неприступна. Весной — девица душистая, вся в слезах талого снега да в нежных почках. Летом — полногрудая, щедрая хозяйка, звонкая от птичьих песен да шума полноводных рек. А осенью… осенью она — та самая красавица, что, познав страсть, обретает всю свою пышную, многоцветную прелесть, прежде чем удалиться в покои. И обижать ее, господа, — себе дороже. Силы у нее немеряно.

Он помолчал, давая словам осесть в ночной тишине, нарушаемой лишь треском углей.

— Был тут у нас, лет тридцать назад, один пришлый. Иваном звали. Из города сбежал, от суеты, купил избу на отшибе. Мужик видный — косая сажень в плечах, взгляд ясный, руки золотые. И жить стал по-своему: охота, рыбалка, УАЗик его по таежным дорогам, как конь боевой, скакал. А вот семью не заводил. Не по нутру, видно, была ему прочная крепость домашнего очага. Любил он брать города наскоком, да не каменные, а живые, девичьи.

Приедет к нему из города какая-нибудь пташка, наслушавшись про вольную жизнь. Глядь — а он уже ее чарами своими опутал. Живут. Соседи, бывало, шепчут: «Женись, Ваня, хорошая девица-то!» А он лишь рукой отмахивается, словно комара сгоняет. Год пройдет — и нет девицы. «А где Машенька-то?» — «Отуманилась, — отвечает, — назад, в город, отправил. Не ко двору пришлась». И скоро уже другая на ее месте огород полет, корову доит, на него смотрит, как на солнце ясное. И вновь та же песня: год — и след простыл.

А потом и вовсе дело пошло на скорую руку. За одно лето — несколько таких «гостий». Приедут, распустят косы по плечам, погреются у чужого костра, да и уедут, унося в город камень на сердце. Слухи по деревне поползли, тяжелые, как смола: «Ванька девок портит, души калечит!» Местные мужики даже попытались его образумить кулаками. Да только Иван был крепок, как корень кедровый, дал им достойную сдачу. «Живите своей жизнью, а мою не трогайте!» — сказал. И отстали.
Но природа, господа, терпелива, пока ее не тронули в самое нутро. Три года назад появилась у него новая. Не девица уже, а барышня, с тихим нравом и глазами, как два глубоких лесных озера. Жили они чинно, мирно. И вот она понесла. Деревня замерла в ожидании: уж теперь-то остепенится скиталец? Ан нет. Не успели листья пожелтеть, как и эту, с животиком, на поезд посадил. Сказали, потом мальчика она родила. А Иван и ухом не повел. «Не мое, — мол, — дело».

И тут началось.

Осень стояла сухая, ветреная. А в одну ночь загорелся дом Ивана. Не просто загорелся — возгорелся, будто сам ад из-под земли вырвался. Захлестывало пламя так яро, что подступиться было нельзя. Он только и успел в одном полушубке накинутом выскочить. Сгорело всё: и гордый дом, и баня, и сарай со всем добром. Осталось лишь черное, дымящееся пятно на земле, да пепел, кружащийся в воздухе, словно осенние листья.

Иван после того будто испарился. То ли в город подался, то ли в другие края ушел. Кто говорит — недруги подожгли, чьи  дочери или сестры пострадали. Но старики в деревне, те мудро качали головами, поглядывая на суровые, молчаливые хребты: «Не мужиков он прогневал. Силу женскую, саму природу задел.

Она, брат, хоть и в образе хрупкой девицы приходит, а стоит за ней вся мощь: и огонь очищающий, и вода ледяная, и ветер поющий, и земля, что все принимает. Обидел одну — ответила ему вся природа-мать, защищающая своих дочерей. Не по силам человеку с такой стихией тягаться».

Михалыч замолчал, отпил последний глоток остывшего чая. Охотники молчали, глядя на тайгу, которая теперь казалась им не просто скоплением деревьев и гор, а живым, дышащим существом. Красивым, щедрым, но и страшным в своем гневе.

А ночь, обняв разноцветные горы, становилась все холоднее. Где-то вдалеке кричала невидимая птица, и этот крик, похожий  на девичий, звучал как  предостережение, как печальный, торжествующий приговор.