Гоблин Марат у дантиста

Гоблин Марат жрал всё подряд и совсем не занимался гигиеной полости рта — гоблины никогда не чистили зубы. Это противоречило их сознанию и культуре: ходить чистым и опрятным, быть здоровым и физически крепким считалось грехом. С их точки зрения, истинная добродетель заключалась в чумазости, коростах и вечном запахе сырости и гнили. Чем кривее спина, чем гуще налёт на клыках и чем громче урчит больное брюхо — тем ближе ты к идеалу. Марат гордился своими почерневшими зубами, которые крошились, как старая штукатурка, и даже хвастался ими перед другими гоблинами.
И поэтому совсем не удивительно, что в один прекрасный день у него заныли зубы.
Был вечер, на улице шёл мелкий противный дождь — именно такой Марат и любил. С неба сыпалась холодная водяная пыль, липкая и назойливая, превращая двор в сплошное месиво грязи. Марат часто выходил туда, чтобы поплескаться в лужах, похрюкать от удовольствия, попускать пузыри носом и ловить комаров толстыми пальцами. Он шлёпал босыми ногами по жиже, оставляя за собой следы, похожие на вмятины от копыт, смеялся, когда грязь залетала в рот, и считал такой вечер почти праздничным.
Но сейчас был ужин.
Марат коптил на пламени свечи трёх жирных жаб. Их вздувшиеся туши медленно чернели, кожа лопалась, и из разрезов сочился мутный жир. Он капал на стол, шипел и наполнял комнату густым, сладковато-болотным запахом. Для обоняния гоблина это был настоящий пир — аромат сытости, сырости и разложения. Для простого человека такая вонь была бы невыносимой, заставляющей бежать, зажимая нос и горло. Даже паук, что плёл сеть в углу, потянул носом, шевельнул хелицерами и облизнулся.
— Мне дажь покушать? — спросил паук.
— Ещё чего — обойдёшься! — хмыкнул Марат.
— Жадина! — недовольно пробурчал паук, извлекая из запасов сухую муху и пробуя её на зуб. Она была жёсткой, безвкусной и совсем не сочной, но другой еды не было, и, тяжело вздохнув, паук начал жрать её, хрустя, как сухими щепками.
— Жадина, — согласился гоблин, который вовсе не стыдился своей жадности.
Он доедал третью жабу, когда боль охватила всю челюсть.
— Ой-ой-ой! — завопил он, бросая остатки еды и скача на месте, как ужаленный.
— Танцуешь? — хмуро спросил паук.
У гоблина лились слёзы, стекая по грязным щекам и капая на пол.
— Дурак! У меня зубы болят!
Пауку было всё равно — не у него же болело, поэтому он только произнёс:
— Ничего страшного!
— Как ничего страшного, ув-в-в! — вопил Марат, бегая вокруг стола и опрокидывая всё, что попадалось на его пути. Он врезался в табурет, швырнул горшок с плесенью, задел локтем полку, с которой посыпались кости, тряпки и ржавые железяки. Комната наполнилась грохотом, бранью и запахом свежеразбитой грязи. — Зубы словно горят!
— Съешь муху — у неё целебное свойство, — предложил паук.
Гоблин остановился и посмотрел на паука:
— Точно? Боль пройдёт?
— Конечно, — кивнул паук.
— Дай мне муху тогда! — потребовал Марат, протягивая руку.
Но паук отодвинулся:
— Ещё чего — обойдёшься!
— Но у меня болят зубы!
— Не мои проблемы!
Гоблин опять стал бегать, завывая и хватаясь за пасть:
— Так что мне делать? Где взять целебную муху?
— Купи у меня, — предложил паук. — У меня есть муха против боли. Жирная муха цеце.
Это была настоящая тварь: крупная, с раздутым полосатым брюхом, налитым тёмной, почти чёрной кровью. Её крылья блестели, как промасленные тряпки, и тихо жужжали даже в покое. Глаза выпирали, мутные и многогранные, а хоботок был толстым, жёстким, словно игла, испачканная засохшими пятнами. От мухи исходил тёплый, сладковато-гнилостный запах болезни — именно такой, который гоблины считали признаком настоящей силы.
— Сколько? — спросил Марат.
Паук взял сразу высокую планку:
— Один золотой!
— Один золотой?! — заорал гоблин, на секунду забыв о боли. — Ты с ума сошёл! Один золотой — это грабёж!
— Не хочешь — не покупай! — ехидно ответил паук, подтягивая к себе лапы.
— Ты живёшь у меня бесплатно! — вопил Марат, размахивая руками. — И муху дай мне бесплатно!
— Я тебе навожу грязь и мрачные картины, но за это я же деньги не взимаю с тебя, — резонно ответил паук.
Марат задумался. И правда — паук был важной частью дома. Его паутина свисала клочьями с потолка, в углах шевелились коконы, на полу валялись объедки, обглоданные кости и порванные, размокшие от влаги газеты. Пыль лежала слоями, как мох, мебель была перекошена, с трещинами и отломанными ножками, а посуда — со сколами и липкими потёками неизвестного происхождения. В щелях бегали крысы, под столом что-то тихо шуршало, и весь дом дышал сыростью, плесенью и запустением. Это был правильный дом. Настоящий гоблинский. Без такого паука всё выглядело бы подозрительно чисто — почти кощунственно.
Но тут боль вновь ударила молнией, и Марат взвыл, схватившись за пасть. Он щелчком открыл сейф, замаскированный под гнилую доску, и извлёк монетку. Трудно себе представить, какая борьба шла в душе гоблина: отдать золото — это было выше всяких сил. Сердце сжималось, пальцы дрожали, а глаза наливались слезами жадности. Переборов себя, он всё же протянул монету, и взамен получил муху.
Марат даже не стал её прожёвывать — просто проглотил и стал ждать.
Лечение действительно произошло, но совсем не в том направлении. Сначала у него отпали папилломы, затем исчезли шишки, клочья волос осыпались на пол, кожа стала гладкой и просветлела до салатового цвета, а из-под рваных штанов вылез короткий, аккуратный хвост.
— Ты что натворил?! — заорал Марат, глядя на себя в треснутое зеркало. Эти превращения ему категорически не нравились, к тому же зубная боль никуда не делась — наоборот, она стала острее, глубже, словно кто-то вгрызался прямо в череп.
Паук, поняв, что дал неправильный рецепт лечения, медленно попятился, затем юркнул в узкую тёмную дырку в стене. Оттуда ещё долго доносилось шуршание и нервное постукивание лапок, а потом всё стихло, будто паука никогда и не было.
А Марат выскочил из дома и стал бегать вокруг своего убогого жилища. Он носился по двору, срываясь на визг и хрип, хватался за голову, падал в грязь и снова поднимался. Дождь лил ему за шиворот, размазывая грязь по спине, кваканье с болот звучало насмешливо, жужжание комаров над головой раздражало до бешенства. Даже любимые лужи теперь казались холодными и враждебными. Боль была нетерпимой — словно кто-то разбивал мозг кувалдой изнутри, снова и снова, без жалости и остановки.
Тут к Марату подлетел филин Угугуйка. Это был старый, облезлый ночной хищник с огромной круглой головой и глазами, как два мутных фонаря. Перья его торчали в разные стороны, будто их долго жевали, а затем выплюнули. Одно крыло было темнее другого, клюв — сколотый, а на груди красовалось пятно, похожее на след от застарелой плесени. От филина пахло пылью, сухими костями и дальними дорогами. Он тяжело замахал крыльями и уселся на краешек обвалившейся крыши.
Угугуйка насмешливо посмотрел на болезненные танцы гоблина и спросил:
— Готовишься к танцевальному фестивалю, угу?
— Дурак! У меня зубы болят! — орал гоблин, продолжая дрыгаться. Со стороны и правда казалось, будто он танцует: он подпрыгивал, резко разворачивался, размахивал руками, притопывал ногами и выгибал спину. Каждое движение напоминало странное па — то резкое, то плавное, будто безумный танец шамана, в котором боль задавала ритм.
— Угу, угу, — прогудел Угугуйка, задумчиво покачивая головой. — Ясно, угу… Тебе нужна волшебная мышь… Поешь её — и боль как рукой снимет!
Марат резко остановился.
— Точно? — с надеждой спросил он, хватаясь за челюсть.
— Угу, — ответил филин. — Есть у меня такая мышь. Поймал в арабских странах пару лет назад, угу. Мумифицировалась тушка, но лечебных свойств не лишилась.
Марат всё понял сразу. По тому, как филин прищурился, как важничал и растягивал слова, было ясно — цену сейчас будут набивать, медленно и с удовольствием, словно когти в мясо.
— Сколько? — кисло спросил он.
— Один золотой, угу, — ответил филин, хлопая крыльями так, что с них посыпалась пыль и мелкие перья, а с крыши с грохотом упал кусок глины.
— Без ножа режешь! — прошипел гоблин.
— Ну, а как же, угу, — кивнул Угугуйка. — В нашем мире ничего бесплатного нет. Мы же не люди — добро творить!
Он был прав. В мире гоблинов и зверей добро не признавалось вовсе. Здесь выживали хитрые, жадные и злые. Каждый старался урвать кусок побольше, обмануть ближнего, укусить первым. Здесь хищники ели друг друга не только зубами, но и словами, сделками и обещаниями. Вредность считалась умом, а жестокость — нормой.
Пришлось гоблину расплачиваться. Марат со стоном отдал ещё одну монетку, и филин сбросил ему с лап дохлую мышь. Та была сухая, сморщенная, словно кусок старой кожи, с вытянутым тельцем, обтянутым желтоватой кожей. Глаза провалились, хвост закрутился узлом, а изо рта торчали крошечные, но острые зубы. От неё пахло песком, пылью и древней смертью.
Жевать её Марат не мог, поэтому снова просто проглотил и стал ждать.
Преображения начались почти сразу. Его уши вытянулись и заострились, нос стал подёргиваться, словно что-то вынюхивал, глаза налились красноватым блеском. Спина согнулась ещё сильнее, пальцы вытянулись, ногти заострились, а хвост — уже имеющийся — стал длиннее и тоньше. Марат начал непроизвольно пищать и дёргаться, но зубная боль… никуда не ушла.
— Это что за шутки?! — завопил он, схватив палку и метнув её в филина.
Палка ударила Угугуйку прямо в грудь, и тот с глухим «угу!» свалился на землю. Гоблин вцепился в него и стал яростно выщипывать перья. Перья летели во все стороны, устилая грязь, пока в итоге филин не оказался совершенно нагим — розовым, морщинистым и жалким.
Все, кто был поблизости, захохотали. Лягушки квакали, будто хихикали, цапли хлопали крыльями, даже комары жужжали особенно насмешливо. Угугуйка, пылая от стыда, зарывался в землю, скребя её голым телом, пока не исчез почти полностью, оставив снаружи лишь дрожащий клюв.
А Марат сел на пень и стал стонать, держась за зубы. Боль пульсировала, мир качался, и никакие волшебные твари больше не вызывали у него доверия.
За всем этим из тени наблюдала змея Памела. Она была длинной, толстой, с тёмно-зелёной чешуёй, отливавшей болотным блеском. По спине тянулся неровный узор, похожий на трещины на старой керамике, а глаза — жёлтые, холодные, без зрачков — смотрели внимательно и расчётливо. Тело её лежало кольцами у корней гнилого пня, где в тёплой влажной земле покоилось логово. От Памелы пахло сырой землёй, ядом и терпким страхом, который чувствуют все, кто слишком близко подходит к змеям.
Она не была сердобольной и сентиментальной. Как любая хищница, Памела пожирала слабых, больных и неосторожных, не испытывая ни малейших угрызений. Но сейчас Марат, обезумевший от боли, кружился вокруг её логова, топал ногами и размахивал руками, рискуя в любой момент раздавить отложенные яйца, в которых уже шевелились эмбрионы маленьких змей. И поэтому она была вынуждена вмешаться.
— Ш-ш-ш, Марат, тебе поможет только дантист! — прошипела она.
— Кто? — остановился Марат возле змеи, сжимая кулаки и прикидывая, раздавить ли её сапогом или сжечь магическим огнём.
— Это врач, который лечит зубы, — спокойно ответила Памела. — Я многое знаю. Я прожила сто лет. Дантист работает в городе. Только он поможет тебе.
Марат на секунду задумался. Город пугал его: там жили хитрые существа, любившие правила, бумаги и обманы. Его уже дважды сегодня надули, и доверия не осталось совсем.
— Врачи давали клятву Гиппократа, — продолжила змея, словно читая его мысли. — Поэтому они обязаны помочь… даже гоблинам. В городе есть поликлиника экстренной помощи. Там в ночное время работают врачи.
Боль снова вспыхнула, как удар молнии. Марат зарычал, зажмурился и, не раздумывая больше, ударил кулаком по земле. Под ногами засветились кривые руны, воздух затрещал, запахло серой и мокрым камнем. Пространство вокруг гоблина свернулось, словно грязную тряпку выкрутили, и Марат исчез с громким хлопком.
Через мгновение он вывалился прямо посреди тёмного городского переулка. Каменная мостовая была холодной и скользкой, фонари тускло мерцали, а где-то вдалеке выли сирены. Шатаясь и держась за челюсть, Марат побрёл на светящуюся вывеску с кривой улыбкой и надписью «Экстренная стоматология».
Дверь автоматически разъехалась с шипением, и гоблин оказался в приёмной. Белый свет резал глаза, пахло чистотой, лекарствами и чем-то пугающе стерильным. За стойкой сидела сонная медсестра, на стенах висели плакаты с идеальными зубами, а где-то за дверью уже жужжал инструмент, от звука которого у Марата по спине пробежал холодок.
Он понял: обратного пути нет.
Дантист оказался приятной внешности мужчина лет сорока. Высокий, подтянутый, с аккуратно подстриженными тёмными волосами и спокойными серыми глазами. На лице — лёгкая усталость дежурного врача, но без раздражения: скорее внимательность и профессиональная собранность. Белый халат был безупречно чистым, очки сидели ровно, а движения — уверенные, выверенные годами практики. От него пахло мятой, антисептиком и чем-то обнадёживающе надёжным.
Увидев гоблина, он заметно удивился: брови поползли вверх, рука на секунду замерла над картой пациента. Магические существа никогда прежде к нему не захаживали. Но, несмотря на внутренний шок, он не посмел отказать в медицинской помощи — клятва есть клятва.
— Проходите… пожалуйста, — сказал он после короткой паузы и широким жестом пригласил Марата в кабинет.
Кабинет был ярко освещён, стерильно белый, с блестящими поверхностями. В центре стояло стоматологическое кресло, больше похожее на трон пыток для гоблина: с подлокотниками, ремнями и нависающей лампой, похожей на огромный глаз. По стенам — шкафы с инструментами, аккуратно разложенными в металлических лотках, мониторы, плакаты с анатомией челюсти и улыбающимися человеческими лицами, от которых Марату стало не по себе. Где-то тихо гудел прибор, мерно тикали часы.
— Садитесь, — спокойно сказал врач.
Марат плюхнулся в кресло, вцепившись в подлокотники. Кресло зажужжало и медленно откинуло его назад.
Дантист надел перчатки, включил лампу и приступил к осмотру. Металлические инструменты осторожно, но настойчиво скребли по зубам и клыкам гоблина. Раздавался сухой скрежет, что-то крошилось, что-то отваливалось само.
— Ох… ужас, — прошептал врач, нахмурившись. — Все зубы сгнили. Шестой зуб — глубокий кариес. Пародонтоз. Хроническое воспаление дёсен. Абсцессы в зачаточной стадии. Эрозия эмали… хотя, эмали тут почти нет. Прикус неправильный, смещение челюсти. А зубного камня… — он приподнял инструмент, на котором висел тёмный кусок, — …на килограмм, не меньше. Вы, батенька, зубы чистите?
Марат не мог нормально шевелить челюстями. Он только мычал, булькал и хрипел, издавая звук, который можно было с одинаковым успехом принять и за «нет», и за «да», и за проклятие на древнем гоблинском.
Дантист вздохнул, аккуратно отложил инструменты и снял очки.
— Нужен рентген.
Марат насторожился. Слово ему не понравилось. Он напрягся, уши дёрнулись, глаза расширились — в его голове «рентген» звучал как что-то, связанное с пилой, отрезанием и, возможно, ушами или носом.
— Нет-нет, — быстро успокоил врач, заметив реакцию. — Это просто снимок.
Марат тяжело вздохнул и кивнул. Боль уже была такой, что пугаться нового смысла не имело.
Его подвели к аппарату, надели тяжёлый защитный фартук, заставили прикусить пластиковую пластину. Аппарат тихо зажужжал, кольцо сдвинулось вокруг головы, вспыхнул короткий свет — и всё закончилось.
Через минуту снимок появился на экране.
Дантист долго смотрел на него, цокая языком, качая головой всё сильнее.
— О господи… — пробормотал он. — У вас тут множественные очаги инфекции, разрушенные корни, воспаление костной ткани, скрытые кисты, некроз в нескольких зубах… и, если честно, я удивлён, что вы вообще ещё живы и не сошли с ума от боли.
Он посмотрел на Марата поверх очков.
— Работа предстоит… серьёзная.
Но гоблин понял всё правильно и без лишних слов:
— Сколько?
— Десять золотых!
— Что?! — Марату показалось, что его распилили надвое. Он даже подпрыгнул в кресле, схватившись за подлокотники. — Да это ж грабёж!
Врач вздохнул и честно ответил, глядя прямо в глаза:
— Мне придётся удалить вам все зубы и поставить импланты.
— Чего?
— Новые зубы. Из металлокерамики. А они дорогие. В другом королевстве с вас взяли бы двадцать золотых, но у нас сейчас сезон скидок. Поэтому за десять монет возьмусь — не меньше. Или ходите дальше с зубной болью.
Выбора не было. Боль пульсировала так, что мир дрожал. И пришлось Марату соглашаться. Он дрожащей рукой извлёк из-за пазухи золотые монеты — каждую словно вырывал из собственного сердца — и бросил их на стол. Монеты жалобно звякнули.
Дантист ловко подхватил золото, пересчитал, кивнул и убрал в сейф. После этого его лицо стало предельно сосредоточенным.
— Ну что ж… приступим.
Кресло снова зажужжало, лампа опустилась ниже. Дантист действовал быстро и профессионально. Щипцы блестели, как хищные клювы. Один за другим зубы Марата покидали его пасть: с хрустом, треском, иногда с мерзким чмокающим звуком. Клыки сопротивлялись дольше всех — приходилось раскачивать их, проворачивать, тянуть. Гоблин мычал, дёргался, сжимал кулаки, но врач удерживал челюсть уверенно и спокойно. В лоток падали почерневшие, раскрошенные обломки — следы целой жизни без щётки и совести.
Наконец всё стихло. Дантист вытер руки, выключил лампу и придвинул зеркало.
— Посмотрите.
Марат увидел своё отражение и взвыл. Из пасти на него смотрела пустота — розовые дёсны, провалы, ни одного зуба. Он выглядел жалким, старым и совершенно беспомощным.
— А-а-а-а! — вырвался беззубый вой.
— Спокойно, — тут же сказал врач. — Сейчас имплантирую новые зубы. Есть несколько моделей. Какие хотите?
— А шо у ваш йэст… — прошепелявил окончательно расстроенный гоблин, слюнявя слова беззубым ртом. - Хашу пашматрэш...
И тут дантист расцвёл, словно ему только что сообщили о внеплановой премии. Он оживился, выпрямился и извлёк толстый рекламный буклет с глянцевыми страницами. Он радовался, что сможет всучить своему пациенту дорогостоящие импланты.
— О-о, тогда смотрите! — с воодушевлением сказал он. — Это челюсть «Мегалодон».
Он развернул страницу. На рисунке была изображена пасть с огромными треугольными зубами, острыми, как ножи. Рядом — схема укуса, где кость ломалась, как сухая ветка, а подпись обещала «максимальную силу дробления».
— Вставляем зубы от хищной акулы, жившей пять миллионов лет назад на Земле. Отличные зубы — раскрошат любое мясо в фарш.
Марат с удивлением разглядывал картинки и медленно кивал. Зубы ему нравились — внушительные, страшные, по-гоблински убедительные.
— А это… — врач перелистнул страницу, — «Тираннозавр-Рекс».
На изображении красовалась пасть доисторического ящера: толстые, изогнутые зубы, словно кинжалы, вгрызающиеся в броню, металл и кости. Схема показывала перекушенный танк, разломанный пополам.
— Зубы хищника мезозойской эры, — с гордостью продолжал врач. — Способны прокусить броню танка!
Глаза Марата загорелись. Боль всё ещё была с ним, но теперь в ней уже появлялась надежда.
А тем временем врач уже перелистывал очередную страницу буклета:
— А это «Саблезубый тигр» — мощные челюсти для охоты на ланей, вепрей и даже слонов. Удлинённые клыки, отличный захват, — он щёлкнул ногтем по рисунку. — Есть зубы «Бегемота» — тупые, но дробящие кость в кашу. Челюсти «Богомола» — режущие, как ножницы, идеальны для мгновенного перекуса…
— Хочу мегалодонские! — резко сказал Марат и хлопнул ладонью по подлокотнику. Он уже всё решил. Акула была ему по душе: хищная, древняя, прожорливая.
— Ваш выбор — ваше право, — кивнул дантист с профессиональным спокойствием и убрал буклет.
Он извлёк из герметичных пакетов импланты. Те были внушительными: ряды белоснежной металлокерамики с лёгким сероватым отливом, острые, треугольные, идеально ровные, словно выточенные машиной для убийств. Каждый зуб был чуть изогнут назад, чтобы добыча не могла вырваться, а основание уходило в титановый штифт, покрытый сложными насечками.
Работа длилась три часа. Дантист сверлил, вкручивал, закреплял, подгонял прикус с ювелирной точностью. Машины жужжали, лампы грели, инструменты щёлкали. Марат лежал неподвижно, изредка подёргиваясь, но боль ушла — осталась лишь тупая тяжесть и странное ощущение чужой силы во рту.
Наконец врач отступил, снял перчатки и придвинул зеркало.
— Взгляните.
Марат посмотрел — и ахнул. Из отражения на него смотрело существо с пастью кошмара. Рот был набит огромными, хищными зубами, острыми, как лезвия. Они смыкались идеально, образуя смертоносную ловушку. Казалось, этой челюстью можно было перекусить камень, разорвать броню, перемолоть любое живое существо на Земле. Улыбка получилась не просто страшной — апокалиптической.
Глаза Марата загорелись. Его вид был настолько устрашающим, что даже самые храбрые полицейские, завидев такую пасть в ночном переулке, бросились бы наутёк, забыв про свистки, уставы и служебный долг.
Марат медленно оскалился. И впервые за весь этот кошмарный день почувствовал настоящее удовлетворение.
Но вместе с восторгом Марат вдруг почувствовал странные, тревожные ощущения. Челюсти зудели, дёсны пульсировали, а в голове возникло навязчивое желание — крошить, ломать, перекусывать. Всё вокруг казалось слишком цельным, слишком уцелевшим. Зубам хотелось работы.
Не осознавая, что делает, он резко вцепился в спинку стоматологического кресла. Раздался сухой, оглушительный хррррясь — и Марат не просто прокусил металл, а рывком вырвал спинку вместе с креплениями. Основная часть кресла осталась отдельно, а в его зубах — изломанная конструкция. Седушка с мотором дёрнулась, провода натянулись и жалобно затрещали.
Гоблин мотнул головой, будто добычу, и отбросил кусок в сторону.
Глаза дантиста полезли на лоб. Он инстинктивно отодвинулся назад — и сделал это очень вовремя.
Марат зарычал. Низко, утробно, не по-гоблински. В течение каких-то десяти секунд он превратил дорогостоящее кресло в жалкие обломки: зубами перекусил металлические опоры, раздавил пластик, разорвал кожаную обивку, словно гнилую тряпку. Провода были перекушены, мотор раскурочен, гидравлика смята и вытекала маслянистыми лужами.
— Эй, эй, эй!!! — в ужасе закричал врач, вскакивая с места.
Но Марат уже не соображал. Его мозг под действием мегалодонских имплантов трансформировался — мысли стали простыми и хищными. Всё, что находилось рядом, воспринималось как цель для укуса.
Он бросился по кабинету. Щёлк — и металлический столик с инструментами был перекушен пополам. Хрусть — раковина лишилась края. Треск — шкафчик с медикаментами сложился, как картонный. Марат грыз, ломал, тряс добычу, разбрасывая осколки и детали.
Дантист попытался отбежать, но гоблин метнулся следом и клацнул зубами в сантиметре от его ноги. Воздух свистнул между клыками.
— Караул!!! — заорал врач и пулей вылетел из кабинета, захлопнув дверь и спотыкаясь на ходу.
Он уже понимал: никакие десять золотых, никакие скидки и никакая клятва Гиппократа не покроют ущерб от мегалодонского голода гоблина.
А за дверью всё ещё раздавался хруст — Марат продолжал жрать кабинет.
За пять минут он превратил дорогостоящий ультрасовременный кабинет дантиста в нечто такое, словно здесь разорвалась авиационная бомба. Стены были изодраны до бетона, потолочная лампа висела на перекушенных проводах, искря и дымя. Аппараты валялись в виде искорёженных кусков металла, стекло было размолото в крошку, шкафы расплющены, будто по ним прошёлся пресс. Пол был завален обломками, кусками пластика, клочьями кожи и перекрученными трубками. Ничто не напоминало о стерильности — только хаос, разрушение и следы зубов повсюду.
А после Марат выскочил в коридор. Он нёсся по нему, как ураган, и всё, что попадалось на пути, превращал зубами в фарш. Стулья разлетались щепками, стойки регистрации складывались, как бумажные, автоматы с водой взрывались потоками жидкости. Редкие ночные пациенты с воплями бросались кто куда, скользя по полу, роняя сумки и обувь. За ними в панике бежали дежурные врачи и медсёстры, не оглядываясь, с лицами, перекошенными от ужаса.
Один охранник, собрав остатки храбрости, выхватил саблю и попытался остановить гоблина. Он замахнулся — и в следующую секунду Марат щёлкнул челюстями. Клинок был перекушен чисто, с сухим металлическим треском. В руке охранника осталась только бесполезная рукоять. Он посмотрел на неё, потом на гоблина — и понял, что бегство действительно самый лучший спорт на свете. Охранник развернулся и побежал так быстро, как никогда в жизни не бегал.
Совершив погром в дежурной клинике, гоблин выскочил на улицу.
Ночной город встретил его светом фонарей — и Марат тут же вцепился в первый попавшийся столб. Металл заскрежетал, бетон треснул, фонарь рухнул, рассыпав стекло. Он грыз автомобили, оставляя вмятины и дыры в кузовах, перекусывал линии электропередач, отчего искры сыпались, как фейерверк, ломал автобусные остановки, жуя металл и пластик с одинаковой лёгкостью. Казалось, что для этих зубов не существовало пределов прочности.
Инстинкты древнего морского чудовища полностью завладели Маратом. В его голове больше не было мыслей — только зов разрушения, потребность крушить, дробить, уничтожать всё вокруг, как будто город был огромной добычей, попавшей между челюстей мегалодона.
Полицейские трусливо попрятались по подворотням и будкам, водители автобусов отказывались выходить на ночные рейсы, витрины гасли одна за другой, и город погрузился в хаос — и всё из-за маленького гоблина с мегалодонской челюстью. Дантист не учёл одной важной детали: в жизни Марата зубы всегда были мозгом. Именно ими он думал, принимал решения и управлял телом, потому что других органов мышления у гоблинов попросту не существовало.
И теперь по улицам рыскал уже не гоблин, а чистый хищник, ведомый инстинктами древнего морского чудовища, вынюхивающий добычу и реагирующий на любой звук скрежетом челюстей.
Об этом срочно доложили бургомистру города — сеньору Трампододу.
Сеньор Трамподод был рыжим и толстым мужичком семидесяти лет, с красным лицом, похожим на переспелое яблоко, и вечно влажными усами. Он носил ночной колпак с кисточкой, спал под тремя одеялами и свято верил, что после захода солнца мир обязан быть тихим. Его разбудили посреди сладкого сна — и потому он был особенно раздражён. Он сел в кровати, сопя, щурясь и яростно почесывая живот.
— Алло! — заорал он в трубку. — Что случилось, чёрт бы вас всех подрал?! Даже ночью нет покоя!
— Сеньор… у нас в городе большие проблемы… — клацая челюстью от страха, произнёс полицмейстер. — В городе гоблин Марат.
Имя это было известно всем. Марат частенько устраивал заварушки, крушил заборы, воровал кур и пугал прохожих. О его проделках не знал лишь ленивый или глупый. Но раньше всё всегда заканчивалось более-менее благополучно: гоблин уставал, напивался болотной жижи и засыпал.
А если уж бургомистра разбудили ночью — значит, ситуация вышла далеко за пределы обычного безобразия.
— Так что? — процедил Трамподод.
И полицмейстер доложил всё: про клинику, про перекушенную саблю, про фонарные столбы, автомобили и исчезающие линии электропередач.
Бургомистр выслушал и, к его чести, принял решение мгновенно.
— Выпускайте Джека-Потрошителя!
— Но, сеньор!.. — задохнулся от ужаса полицмейстер.
— Клин клином вышибают! — рявкнул Трамподод. — У Джека-Потрошителя челюсть древнего крокодила сарказуха, пожирателя динозавров! Пускай друг друга покусают!
Полицмейстер побледнел, но спорить не стал. Он отдал приказ.
И тогда в тюрьме, где за трёхметровым слоем стали и бетона содержался ужасный узник, заскрежетали замки. Сигнальные руны погасли одна за другой. Дверь камеры медленно раскрылась. Джек-Потрошитель, который сорок лет назад уже куражился в этом городе, снова выходил на волю.
Джек-Потрошитель был пустынным троллем — высоким, жилистым, с кожей цвета выжженного песка и трещинами, словно на пересохшей земле. Его соплеменники изгнали его из прайда много лет назад: Джек был слишком жесток даже по тролльим меркам, слишком любил рвать и крушить без причины. Так он стал одиночкой.
И теперь он носом учуял своего природного врага — гоблина. Вражда между троллями и гоблинами тянулась тысячелетиями: они отбирали друг у друга территории, жрали одну и ту же добычу, уничтожали логова и потомство. Это была ненависть, записанная не в памяти, а в костях.
Джек заревел и ринулся вперёд.
В ту же секунду Марат понял, что в городе есть тролль. Его мегалодонская челюсть щёлкнула, тело напряглось, и он мгновенно сосредоточился, как настоящий хищник.
Они встретились на площади у городской ратуши.
Сначала они просто стояли друг напротив друга. Рычали. Били себя кулаками по груди. Тролль поднимал клубы пыли, гоблин скрежетал зубами, от которых шёл металлический звон. Они пугали друг друга, как делают хищники, которым не ужиться на одной территории.
А потом — бросились. Столкновение было таким, что дрогнула брусчатка. Марат вгрызался зубами, Джек бил кулаками и кусал крокодильей пастью. Они катались по площади, крушили лавки, валили колонны, рвали друг друга, не чувствуя боли. Камни летели в стороны, ратуша тряслась, окна звенели.
Но силы были равны. Усталость накапливалась. Удары становились медленнее, укусы — слабее. Наконец оба рухнули на землю, тяжело дыша. Через минуту они уже храпели — каждый на своей стороне площади, измазанные пылью и кровью, совершенно вымотанные.
Увидев, что хищники лежат без движения, сеньор Трамподод сказал полицмейстеру:
— У кого лечился гоблин Марат?! Доставить его ко мне!
Спустя пять минут перед бургомистром стоял испуганный дантист, бледный, как простыня.
— Дурак! Ты что натворил?! — орал Трамподод, потрясая кулаками. — Я тебя упеку в тюрьму на сто лет! Нет — отдам на съедение Джеку-Потрошителю!
— Я… я… я… виноват… — лепетал врач, понимая, что весь городской кошмар начался с его жадности и желания содрать золото с гоблина.
— Сеньор, — осторожно сказал полицмейстер, — пока эти двое спят, может… лишить их зубов мегалодона и крокодила?
Идея бургомистру понравилась.
— Приступай! — приказал он дантисту. — И если не успеешь — они сожрут тебя!
Дантист похолодел. Представив, как две древние челюсти смыкаются на его теле, он дрожащими руками схватил инструменты и приблизился к спящим.
Он работал быстро и бесшумно. Осторожно разжимал пасти, ослаблял крепления, выкручивал импланты, вытаскивал клыки сарказуха у тролля и мегалодонские зубы у гоблина. Пот струился по его лицу, руки дрожали, но он не останавливался ни на секунду. Каждое движение могло стать последним.
Наконец всё было закончено.
— Всё, сеньор… — прошептал дантист. — Я закончил.
— Уф… теперь они не опасны, — произнёс Трамподод.
Полицмейстер молча кивнул.
А на площади, под утренним небом, мирно спали два лишённых зубов монстра.
…Гоблин Марат проснулся, приподнялся на локтях и сладко потянулся, хрустя костями. И тут обнаружил, что лежит не на грязном полу своего дома, а в сырой каменной камере с решётками.
— Эй… — он осмотрелся и увидел тюрьму. В соседней клетке бесновался Джек-Потрошитель, тряся прутья и рыча.
— Эй, эй, шо слушылошь… — прошмякал Марат и вдруг замер. Рот был странно пуст. Он провёл кривым указательным пальцем по дёснам — гладко. Ни одного зуба. Ни мегалодонского, ни обычного.
— Меня обманули!!! — заорал он, аж слюна брызнула. — У меня отняли зубы!!!
— Верните мне челюсть крокодила!!! — ревел в своей камере тролль. — Или иначе я вас всех разорву на части!!!
К клеткам подошли стражники. Это были низкие, коренастые люди в ржавых латах, с тупыми копьями и самодовольными мордами. У одного был кривой нос, у другого — шрам через всю щёку, третий жевал что-то липкое.
Они довольно загоготали:
— Гы-гы-гы! Уж нет! Теперь вы предстанете перед судом!
— За свои проделки ответите по всей строгости закона!
— Вас могут гильотинировать!
— Ваши головы заспиртуют и будут изучать в медицинском колледже, гы-гы-гы!
Марату совсем не хотелось отвечать за свои ночные проказнические дела. Он прекрасно вспомнил, что натворил: клиника, улицы, столбы… Всё это грозило ему очень неприятным финалом.
Он хмыкнул, щёлкнул пальцем — и его тело поплыло, стало прозрачным, словно грязное стекло. Пространство вокруг сморщилось, и Марат растворился, оставив после себя лишь слабый запах болота.
Опешевшие стражники уставились на пустую камеру, разинув рты.
— Э…
— А…
— Он… где?..
В отличие от гоблинов, тролли колдовать не умели. И потому за все дела пришлось отвечать Джеку-Потрошителю. Суд был коротким и суровым. Судья приговорил его к пожизненному замораживанию во льдах. Тролля заковали, погрузили в магический контейнер и увезли в северные холодильники — гигантские ледяные пещеры, где узники застывали на века, покрываясь инеем и сосульками, как музейные экспонаты.
Тем временем Марат возник возле своего убогого дома. Его трясло от злости. Он лишился десяти золотых. Лишился имплантов. И остался без зубов.
— Всех обману… — прошипел он. — Всех…
И тут он увидел, как мимо по тропинке скачет заяц. Серый, наглый, с ушами торчком. Из пасти у него выпирали два больших передних зуба — крепких, ровных, блестящих.
Марат прищурился.
— Ага…
Он метнулся молнией, схватил зайца за уши. Тот даже пискнуть не успел. Гоблин вырвал два зуба одним резким движением — хрусть! — и заяц, обалдев, удрал в кусты.
Марат плюхнулся на пенёк, вдавил зубы себе в дёсны, прижал ладонями, что-то пробормотал по-гоблински — и зубы прижились. Кривые, но крепкие.
Он довольно оскалился.
Потом пошёл в огород, выдернул морковку, отряхнул от земли и с хрустом вгрызся в неё.
— Нормально… — пробурчал Марат с набитым ртом. — Сойдёт.
И жизнь снова вошла в привычную гоблинскую колею.
(21 января 2026 года, Винтертур)