Дырки в сыре

Аннотация

Человек становится взрослым, когда осознаёт реальное состояние дел [расцвет цивилицида]. А свободным – когда понимает, как всем этим можно пользоваться, несмотря на весь этот бардак.

Ограничение по возрасту: 21+


ДЫРКИ В СЫРЕ


И вот тут автор, отхлебнув вечернего чаю, вкус слегка окисленных контактов этой самой реальности которого можно сбалансировать лишь правильным малиновым сиропом из брендовой литровой стеклянной бутылки, готов с вами поспорить. Готов. Но не станет. Вернее, не поспорить, а пояснить мысль, вынесенную в аннотацию. Потому что мысль эта – лишь половина карты, и притом нарисована чрезвычайно жирной, уверенной и даже несколько наглой кистью. Свою половину вы дорисуете самостоятельно, когда дочитаете до конца.

Взрослость. Да, это диагноз. Но не все ею переболеют в течение своей жизни. Не у каждого однажды наступит момент, когда твой внутренний ребёнок, наконец, уползает в угол, сворачивается там калачиком и замирает навсегда, потому что в операционной системе его бывшей наивности активировался устойчивый к антивирусам системы вирус под названием «Как всё обстоит на самом деле».

Цивилицид – прекрасное(!) [привет, мистер Трамп!] слово. Автор завёл и содержит его [поглаживает, чешет за ушком, кормит и подливает свежую воду в миску] в своём внутреннем словаре, между «ирония» и «абсурд». Это не громкий апокалипсис, а тихий, перманентный распад парадных фасадов. Когда в том числе понимаешь, что метро – не артерии города, а подземная змеиная скорлупа для перевозки населения по установленным тарифам [которые с 1994 года выросли с менее 15 центов уже до доллара в январе 2026; и существует версия, что в 2042 году проездной в метро на шесть месяцев будет стоить примерно половину однокомнатной квартиры возле МКАД, радиус которой найдёт прибежище где-то за Рязанью]. Что новости в СМИ – не информирование граждан, а продуманная инженерия раскачивания фоновой тревоги. Что «успешный проект» – это чаще всего элегантная упаковка для компромисса с совестью. Взрослый – это тот, кто научился считывать этот код распада и прогрессирующего цивилицида не с отвращением, а с холодным, клиническим интересом патологоанатома. Его сердце больше не глупая мышца, что сжимается и разжимается. Но бесстрастно фиксирует происходящее.

Признак первый: профессиональная немота перед лицом бардака и глупости.

Но свобода! Ха, вот здесь и начинается самое интересное. Потому что «понимать, как всем этим можно пользоваться» – это не манифест циничного манипулятора. Нет. Это искусство навигации в среде с отрицательной температурой смысла.

Свободный – не тот из луддитов, кто ломает систему. Он тот, кто обнаружил, что система изначально дырява, дырява как швейцарский сыр, и эти дыры – не брак производства, а штатные аварийные люки. Он не идёт против течения – он спокойно выходит из реки на берег, понимая, что мокрая одежда просто высохнет, а путь по берегу – короче, хоть и не предусмотрен навигацкой крысой.

К примеру, все обречённо стоят в пробке, яростно тыкая в телефоны и проклиная мир. Взрослый же констатирует: «Инфраструктура не справляется с потоком, это провал градостроительной политики». Свободный – выключает двигатель, достаёт термос и книгу, которую он, кстати, купил в том самом книжном, куда захаживают люди, озабоченные душой. Он использует факап системы как ресурс – ресурс времени, тишины и отстранённого наблюдения за горячим вокруг металлом. Он цинично пользуется пробкой.

Или другой пример. Соцсети – поле битвы за внимание, арена дешёвых дофаминовых выстрелов. Взрослый фиксирует: «Цифровой психоз, деградация коммуникации». Свободный заводит аккаунт, где выкладывает макрофотографии мхов и лишайников с заброшенных городских памятников. Он находит трёх единомышленников на весь земной шар, и их тихая переписка – его личный, суверенный цифровой монастырь. Он – пользуется цифровой платформой.

Свобода – это не лицемерное игнорирование бардака. Это умение находить в его шуме свой уникальный сигнал. В его трещинах – свои семена. Это осознание, что главный интерфейс для взаимодействия с миром – не внешние правила [они всегда и были сломаны], а внутренние настройки.  Это вы случайно обнаружили признак второй: кастомизация реальности под личные, немаркетинговые нужды.

И вот парадокс, который автор заметил, пока его кот пытался поймать луч лазерной указки на стене [глубокий, кстати, хоть и весьма простой образ погони человека за иллюзией]: самый свободный зачастую со стороны выглядит якобы самым неприспособленным. Он не дерётся со свиньями за «место [у корыта] под солнцем» на перегретом пляже конкуренции – он довольствуется тенью в соседнем, забытом модными интернет-инфлюэнсерами парке. Его богатство – не в портфеле активов, а в портфеле странных, нефункциональных умений: читать следы зверей и лица людей, понимать латынь на аптечных склянках, заваривать чай так, чтобы он благоухал не просто чаем, а целой историей.

Он пользуется бардаком как индеец дикой [для приплывших чужаков], неокультуренной средой. Супермаркет для него – не храм потребления, а антропологический музей. Офис и смешные корпоративные тренинги – источник бесценного материала для изучения новой мифологии. Даже катастрофические новости он «использует» – не для того, чтобы лелеять бережно насаждаемую властями внутреннюю тревогу, а как напоминание: «Смотри, твой сегодняшний закат над промзоной – реален. И он – прямо сейчас. И он прекрасен в своём упадническом индустриальном гламуре».

Итак, автор спешит резюмировать, пока его вечерний чай не остыл окончательно и не стал ночным. Взрослый видит сломанный лифт и саркастично вздыхает [бормочет матом означающее в переводе с русского на русский что-то вроде]: «Энтропия, чёрт возьми». Свободный видит сломанный лифт и без раздумий сворачивает к лестнице, замечая по пути, как причудливо лежит пыль на перилах, и сочиняет в уме стишок в такт шагам по лестничным маршам.

Свобода – это не громкая победа над системой. Это перевод её шума на свой собственный, тихий язык. Когда понимаешь, что самый действенный способ «пользоваться всем этим» – это иногда просто выйти из игры, сохранив фишки как сувениры. И главный признак такой свободы – это не громкое ржание довольного победителя, а едва уловимая, неуместная полуулыбка в самый, казалось бы, неподходящий для этого момент. Едва заметная улыбка того, кто только что нашёл ещё одну дыру в сыре и уже представляет, какой странный, никому не нужный, но именно его свет прольётся через неё.