Лошадь Пржевальского...

 

          Длинная, во все небо яркая полоса – след от улетевшего за горизонт самолета,  оставалась долго в  безоблачной  утренней синеве,  -  линия, освещенная поднимающимся солнцем,  - она определяет направление, куда мне предстоит отправиться сегодня, и имеет мистическое значение указателя на неизбежную значимость грядущих событий.  След все же медленно тает, не оставляя  на небе никаких примет, но остается во мне тревожным сигналом, связующим запад и восток, соединив настоящее с неопределенным  будущим. Я уезжаю туда на поезде сегодня вечером, билет лежит в кармане пиджака, и день пройдет в сомнениях в правильности принятого решения. Трудный день.
          Ночь была беспокойной, тревожной, невероятно длинной, разорванной на короткие отрезки, вовсе непохожая на непрерывную прямую,  ведущую к цели. Уже упакован чемодан. Все кажется необычным, и чемодан,  если подумать, удивительная вещь, хранилище крайне необходимых для жизни предметов: смена белья,  немного еды,  записная книжка с адресами,  электробритва,   и другие мелочи,  позволяющие не терять связь с окружающим миром.

    Как мало его, нажитого. Придется начинать все сначала, с тарелки, вилки, стакана в пустой квартире.  Я жил не зря. Удалось-таки  наскрести средства на  однокомнатную квартиру на окраине. Я  врач, и предстоит начать там привычную работу. Дело уже решенное.  Я буду  там не один, у меня друг. Он уже прошел этот путь, путь переселенца, этакого Пржевальского, отправившегося на восток и открывшего там неизвестную науке лошадь, лошадь Пржевальского.   Мне уже открывать ничего не осталось, и впрямь, что нового можно открыть в крупном областном центре?  Театры,  музеи,  прокатиться в метро? Что заставило меня напрягаться, несколько лет копить деньги не на машину, а на что-то другое, чтобы лишь оказаться горожанином, одним из понаехавших?

    Рабочий крупный поселок.  Сколько энергии, сил уже здесь отдано работе.  Полторы ставки мне, молодому врачу, давались достаточно легко, но свободного времени не было. Соответственно, и личной жизни. Какая такая личная жизнь в поселке?  Даже в субботу приходилось работать. Но это стало привычно,  а кабинет в поликлинике стал как бы продолжением домашнего неуюта, сюда приходили люди,  скоро поневоле оказавшиеся знакомыми, со своими недомоганиями и болями.  Иногда казалось, что весь поселок задыхается от кашля, весь толпится у дверей кабинета.
             
     Коллектив устоявшийся, ничего не меняется с годами. Даже технички, старушки, одни и те же. Это я понял уже давно. Они приносили мне кто морковку с огорода,  кто в кошелке картошку, капусту, лучок. Я научился варить себе суп,  а пироги мне приносили, завернутые в промасленную бумажку.  Всякого рода,  с грибами, капустой, даже сладкие, из сухофруктов. Тетя Даша старалась вовсю, ей я казался кем-то вроде сына,  а коллектив вроде одной семьи. Они, технички, их было трое, в своем уголке обсуждали местные новости, и иногда я попадался им  на глаза. -  Не пьет, не курит, слова грубого не скажет. Один-одинешенек живет. Как жить-то, -жалели они меня. И вдруг новость: не выдержал, уезжаю.
 
       Сегодня последний здесь день. Никто не придет меня провожать. Ключи от квартиры отдам тете Даше. Прошли три года одиночества. Они отложили заметный отпечаток. Скучный стал.  Нигде не был,  не знаю села, его забот, потому уезжать не трудно,  а вспоминать буду тетю Дашу, Дмитрия Васильевича,  старого учителя химии,   и еще двух-трех  коллег, с которыми на работе удавалось перекинуться парой слов. Книги оставил внучке тети Даши, Аленке, недавней выпускнице, а самой тете Даше завещал свое немудреное хозяйство, банки-склянки, стиральную импортную машину, которую можно было бы продать, да зачем мелочиться?
      
        Вот и последние часы.  Я оставил ключи на столе.  В дверь постучали. Тетя Даша с внучкой Аленушкой.  Девчонка ринулась ко мне, раскинув руки, И вдруг у нее из глаз брызнули слезы, она повисла на мне и с жаром стала меня целовать, на глазах у растроганной бабки. Я этого не ожидал, ее я знал, но не думал,  что она выделяет меня в общем потоке жизни.  Мне казалось,  что я  мало кого мог заинтересовать собой.  Был Дмитрий  Васильевич,  старый человек, он любил поговорить  о химии,  далеко простирающей свои руки  в дела человеческие,  столь  же  глубоко в меня  проникали книги, а вот к телевидению  относился я  критически:  включишь  эту машину и оказываешься  как бы на базаре, окруженным  множеством  незнакомых лиц, пытающихся навязать  тебе свой  товар. Совсем другим человеком  оказалась тетя Даша,  которая была хозяйкой моего кабинета, его добрым ангелом, готовым вечно мыть, убирать раскиданные вещи, поливать в холле какие-то чахлые растения, посидеть возле меня в минуты отдыха.  Тетя Даша, Дмитрий Васильевич, Аленка, их семейный уют  постепенно стали и моей  средой обитания,  той семейной атмосферой,  в которой я по-видимому нуждался, но не мог создать сам. И теперь все рушилось, я это осознавал, и это угнетало меня.
 
         - Ишь ты, Алена, отойди, дай-ка, я его, сынка, обниму.  Наверно, теперь его в армию забреют.  Учителей, врачей из села не берут.  А в городе возьмут поди-ка.
         После окончания института я получил звание лейтенанта. У нас, как и положено, прошли военные сборы, и на этом моя военная эпопея закончилась. 
      
   
      Дальнейшее не оказалось неожиданным. Как вы и предполагаете, я вернулся в поселок.  Аленка   встретила меня с радостью. Она умеет меня понять. Место, которое  оставил, оказалась незанятым, даже стиральная машина привычно  стояла в углу... Мы счастливы, мы молодая семья. У нас растет дочка Машенька. Как видите, лошадь Пржевальского оказалась ни при чём, этот феномен, случившийся с ним, это не пустыня Гоби.