Моё личное проклятие

В тот день стояла такая жара, что воздух казался не горячим, а тяжёлым, как мокрая ткань, только без влаги. Он лип к коже, к мыслям. В холодильнике пусто. Вода закончилась ещё утром. Из-под крана даже кипячёная поднимала тошноту: глоток, и будто железо по горлу, будто тебе суют в рот монету и говорят: терпи.

Оставался один нормальный вариант: выйти в ближайший супермаркет и купить бутылку холодной воды. Простой, бытовой квест на три минуты.

Я уже тянулся к ключам, когда в голове щёлкнуло.

ОКР — моё личное проклятие. Оно не всегда ломает жизнь в лоб. Иногда оно просто приходит и начинает шептать, словно заботится. Словно это не враг, а диспетчер, который «просто предупреждает», чтобы потом не было: сам виноват.

Ты выйдешь за водой — а квартира загорится.
Сгорят фото. Всякая детская дрянь, которую ты хранишь зачем-то.
Пятьдесят тысяч наличными — тоже привет.
И ремонт. И долги. И вся жизнь потом за это.
И самое главное — ты будешь знать, что это из-за тебя. Потому что ты решил «просто выйти».

— Отстань, — сказал я вслух. — Отстань, падла.

Оно не отставало. Оно приближалось, как тень, которую не стряхнёшь: чем быстрее идёшь, тем плотнее она за спиной. И вместе с ним поднималось второе: стыд. Не «страшно», а стыдно, что я вообще это слушаю. Что у меня, взрослого мужика, ключи в руке, а я боюсь выйти и купить бутылку воды, словно это не вода, а экзамен на право жить.

Я стиснул зубы. Ладно. Можно договориться. Всегда можно договориться, если ты отчаялся достаточно — и если готов отдать выбор кому-то ещё, лишь бы потом не отвечать.

Куртка висела в прихожей, сырая после вчерашнего дождя, пахла улицей и мокрым асфальтом. В кармане нашлась бронзовая десятирублёвка. Тяжёлая, тёплая от ладони. Такая, которую приятно держать, потому что она честная: металл не врёт. В отличие от головы.

Мысль была примитивная, но мозгу хватало: орёл — иду за водой. решка — остаюсь дома. Как будто решала уже не я, а «система». Снималась ответственность. Снималась вина. Становилось легче — и от этого ещё противнее.

— Поехали, — сказал я и подкинул монету.

Она блеснула в воздухе и со щелчком легла на ладонь.

Решка.

У меня даже не было ощущения «проиграл». Было ощущение, что меня вежливо поставили на место, как официант ставит счёт: «вот, пожалуйста, распишитесь». ОКР внутри захихикало: ну? видишь?

Рацио попыталось поднять голову: один бросок — ничто.
Эмоцио, тёплое и гадкое, шепнуло: а если это уже предупреждение?

— Случайность, — прошипел я. — Просто случайность.

Я подкинул ещё раз. Решка. Третий — решка. Четвёртый — решка.

На шестом броске монета крутилась лениво, будто продавщица, которая в третий раз повторяет глуховатому пенсионеру: «Нет, орёл не выпадет». И у меня где-то в груди было уже не страх, а раздражение, как на человека, который издевается «вежливо».

Решка.

На десятом я уже не считал. Я просто бросал и смотрел, как падает одно и то же.

Решка. Решка. Решка.

Это было не «странно». Это было липко, словно реальность намазали клеем, и я в него вляпался. И чем больше дёргаешься, тем сильнее липнет.

А вдруг это не ОКР? — шевельнулось внутри. — Вдруг это… правда? Вдруг это то самое «ты ведь видел знак»?

— Стоп. Хватит, — сказал я.

Я сел на край кровати, будто ноги перестали быть моими. В горле стояла жажда, а вместе с ней тупая злость: как так, я взрослый человек, а торгуюсь с воздухом через десятирублёвку. И всё равно легче остаться. Потому что если уйду и что-то случится, я не переживу не пожар. Я не переживу мысль «я сам выбрал».

Я не пошёл за водой. Остался дома, потея и злясь, и ненавидя себя за то, что подчинился. И — что самое мерзкое — где-то внутри было облегчение. Как будто я подписал отказ от свободы и получил расписку: теперь ты не виноват.

Потом были два рабочих дня. Я делал вид, что всё в порядке. Делал вид так хорошо, что почти сам поверил — как верят, когда громко говоришь «всё нормально», чтобы не услышать собственное дыхание.

Но мысль не уходила. Она сидела внутри, как заноза, и начинала ныть, когда я оставался без дела: когда чистил зубы, смотрел в окно, слышал дождь по подоконнику. Когда видел пожарную машину на улице и ловил себя на том, что сердце делает «тук», будто это предупреждение лично мне.

Я старался не трогать монету. Старался не проверять. Старался не спорить с «системой».

Знал, что сорвусь. Просто тянул время, как человек, который знает, что чесать нельзя, но уже чувствует зуд в пальцах.

В выходные я решил занять руки уборкой. Есть у меня старый деревянный шкаф: стеклянные стаканы, фарфоровые фигурки, чёртова коллекция «не выбрасывать же». Шкаф вечно скрипит так, будто ему больно от прикосновений, и этот скрип — почти укор.

Я протирал полки аккуратно, как сапёр. В одном из углов, под зелёной тряпочкой, пропахшей одеколоном, обнаружил маленькую коробку.

И там лежали они.

Пять игральных костей.

Не детские кубики. Не пластик. Тяжёлые, холодные, старые — и какие-то слишком уверенные в себе. Грани потёртые, будто ими играли годами. И цифры — не точки, а вырезанные цифры, от 1 до 6.

Запах одеколона ударил сильнее, чем вид костей. Я не мог назвать имя, но где-то в глубине памяти оно было. Так пахли взрослые мужчины из моего детства: когда в доме нельзя было шуметь, спорить, «умничать». Когда главная фраза звучала не как угроза, а как закон физики: «не доводи — потом виноват будешь».

И эти кости… они пахли не игрой. Они пахли способом снять с себя выбор: это не я, это выпало. От этой мысли меня повело — не от мистики, а от узнавания.

Я смотрел на них и чувствовал, как во мне поднимается смесь любопытства и отвращения. Словно нашёл не кости, а чужой шприц — и он почему-то ждёт, чтобы ты взял.

— Ну что, ебучая система? — подумал я и даже ухмыльнулся. Ухмыльнулся так, как улыбаются люди, которые уже заранее готовят себе оправдание.

Монета — это маленькая железка. А тут пять кубиков, шесть граней каждый. Попробуй-ка.

Я сжал кости в ладони. Они холодили кожу, как плохая мысль. И где-то рядом стоял второй голос — рациональный, сухой: это статистика, это случайность. А другой голос — тёплый, липкий — уже подсовывал формулировку, от которой всё решается само: если выпадет… значит…

— Ладно, — сказал я уже вслух, будто в комнате был кто-то ещё. — Если выпадет не единица, значит всё это просто мысли. И если бы я тогда вышел за водой, ничего бы не случилось.

Я поймал себя на том, что мне важно не «правда ли это», а другое: «виноват ли я». Мне нужна была бумажка с печатью: «ответственность снята».

Пауза повисла такая, что я услышал холодильник — пустой, дребезжащий. И услышал собственное сердце — будто оно тоже ждёт результата.

Я подошёл к столу и бросил кости.

Звук был не звонкий. Не костяной стук. А глухой, прилипчивый — словно они упали в мокрый песок.

Я наклонился.

Все пять.
Все пять ****ых — единиц.

Меня ударило адреналином так, что в ушах зазвенело. Воздух словно откачали из комнаты. Я не дышал. Сердце колотилось, словно пьяница в чужую дверь: быстро, тупо, с уверенностью, что его обязаны впустить.

И первое, что я почувствовал, было даже не страх. Был стыд — горячий, детский, животный: словно меня поймали на том, что я сам попросил приговор. Сам назначил правила. Сам притащил «систему» в свой дом, как собаку, которая теперь кусает меня за руки.

Это уже не статистика, — шепнуло внутри. — Это знак.
Рацио попыталось дёрнуться: вероятность… — и захлебнулось.

Я сгрёб кости, будто они могли укусить, и швырнул обратно в шкаф. Рука реально обожглась — не болью, а ощущением «трогать нельзя». Накрыл их той самой тряпкой, как крышкой на кастрюлю, из которой лезет пар.

Ладони мокрые. Руки дрожат.

Это был не «маленький ужас». Это было чувство, что где-то в мире сломалась резьба, и теперь всё держится не на правилах, а на издёвке. И что «до» уже кончилось: я не могу развидеть. Не могу просто сказать себе «это ерунда» — потому что тело поверило раньше головы.

С Максом я хотел встретиться ещё весной, но тогда была работа. В этот раз договорились точно.

Он пришёл бледный, сутулый от офиса, улыбался по-доброму — так улыбаются люди, которые всё ещё верят, что жизнь объяснима. Мы пожали руки, зашли в «КФС». Я взял кофе, он — гору фастфуда, словно еда могла заткнуть усталость.

Я сел так, чтобы спина была ровная. Чтобы руки лежали спокойно. Чтобы он не увидел дрожь. Я следил за собой, как за больным: не выдавать симптомы. Потому что если он решит, что я «поехал», — это будет не просто обидно. Это будет подтверждение того самого слова, от которого меня ломает: больной.

Сначала он отвлекался на телефон, потом начал есть. А я сидел и чувствовал: если скажу сразу — он решит, что я «начитался мистики». Поэтому начал издалека. Шутками. Полунамёками. Проверками, словно я сам тестирую почву: выдержит ли она правду.

Не помогло. Меня прорвало.

Я вывалил ему всё: монета, решки, кости, единицы, ощущение, что реальность меня наказывает. Даже про то, как сырой гравий на тротуаре показался мне сложившимся в «1». И пока говорил, я слышал себя со стороны и ненавидел: звучит как бред. А внутри было другое: если я замолчу, я останусь с этим один — и тогда точно проиграю.

Макс сначала улыбался, как перед тем, как рассмеяться.

Потом увидел моё лицо и нахмурился.

— Ну ты даёшь, бро… — сказал он. — Как вообще такое возможно?
— Я тебе говорю: десять раз подряд.
— Всё, хватит. Я понял. Я не настолько дурак.

Но когда дошло до костей, улыбка с него сползла. Его лицо стало мутным, выражая лишь «брат, ты реально долбанулся, и мне страшно». И вот это выражение ударило сильнее всех единиц: не знак, не статистика — чужой взгляд, который делает тебя меньше.

— Покажи, — сказал он тихо.

Я полез в карман за десятирублёвкой. Достал. Подкинул над белым столом.

Решка.

Макс фыркнул:

— Ну и?

Он выхватил монету, подкинул сам: орёл. Потом решка. Потом орёл. Всё нормально. И это «нормально» было как плевок: значит, проблема не в монете. Значит…

Я забрал. Кинул. Орёл. Ещё раз — решка.

И всё стало ещё хуже: словно «система» не обязана держать одну линию. Словно она включается, только когда я один и мне страшно. Словно ей нужно не доказательство, а моя реакция.

Макс посмотрел на меня тяжело — не как на друга, а как на проблему, которую надо чинить.

— Саш, ****ец — это не монетка, — сказал он. — ****ец — это твоя реакция. Понимаешь? Психолог — не позор. И тебе… тебе реально пора.

И тут меня заклинило. Потому что он сказал слово не про помощь — про статус. Про ярлык. Про то, что ты «не такой».

Я взорвался. Я кричал, что он меня не слышит, что происходит чертовщина, что я проклят, а он смотрит, как на идиота. Я кричал — и при этом в глубине понимал, что кричу не на него. Я кричу на стыд. На то, что я могу быть слабым. На то, что «система» уже добилась своего: я оправдываюсь, я защищаюсь, я становлюсь смешным.

Макс не разозлился. Он опечалился. Положил мне руку на плечо — осторожно, как кладут руку больному, чтобы не напугать.

Мы попрощались быстро и неловко. Он ушёл, оглядываясь этим взглядом — таким, каким смотрят на больных.

Я остался сидеть и чувствовал отчаяние, будто подвал на глубине сотен метров: выхода нет, только сырая стена.

Система издевалась надо мной… или издевался я сам? И самое мерзкое: какая разница, если тело всё равно живёт как обвиняемый.

После Макса я решил: хватит.

Кости, монеты, «знаки» — всё нахуй. Никаких «а вдруг». Только холодный расчёт. Только контроль. Я сказал это себе, словно подписывал договор: теперь я буду правильным. Теперь я буду безопасным. Теперь мне не предъявишь.

Я расписывал день поминутно. Выбирал маршруты, где шире тротуар и меньше машин. Проверял срок годности и упаковку, как пенсионер с лупой. В соцсети не заходил: от одной мысли «открыть ВК» сердце начинало скакать, будто я уже виноват — ещё до того, как сделал.

Я построил крепость из правил и проверок. И на неделю мне даже показалось: получилось. Мне нравилось это ощущение: будто я нашёл лазейку, будто я снова «нормальный».

Потом я сел в свой привычный автобус. Встал у выхода — «так безопаснее». Ехал и смотрел в окно.

Мы выехали на трассу и встали в пробке.

Хлопок.

Колесо лопнуло. Лопнуло, ****ь, посреди дороги.

Водитель заорал:

— Да ёб твою… какого ***?!

Люди зашевелились, зашептались. А я посинел от страха, будто это я виноват. Не потому что я лопнул колесо — а потому что я хотел контроля, и мир словно специально показал мне фак: «контролируй теперь».

Пришлось брать такси.

С утра я купил сырок. Проверил срок годности. Упаковка целая. В обед меня выворачивало в рабочем туалете так, что казалось — из меня выходит не еда, а сама надежда на порядок. И в голове уже не мысль была, а приговор: видишь? Ты проверяешь — и всё равно.

А вечером я шёл домой привычным путём — и вдруг уткнулся в кирпичный тупик там, где всегда была дорога. Словно город переставили, пока я моргал. Здания стояли выше, чем надо, и смотрели тёмными окнами.

Меня накрыло. Тошнота поднялась мгновенно — не от желудка, от ужаса. Я блеванул желчью прямо в кусты и понял: никаких правил у этой «системы» нет.

Я дополз до дома, рухнул на кровать прямо в одежде и плюнул в потолок:

— Единственное правило — что бы ты ни выбрал, ты всё равно проиграешь.

Логика? Расчёт? Смешно.

Остаётся…

Утром был выбор: идти на работу, будто ничего не произошло — сунуть голову в песок. Или остаться дома и гарантированно получить выговор, а потом, возможно, увольнение.

Раньше я бы уже бежал за автобусом. Раньше «правильное» действие было смыслом: делай как надо — и тебя не тронут.

А сейчас?

Надо выбрать самый ***вый вариант. Не «самый удобный». Не «самый безопасный». А тот, от которого нормальный человек откажется. Такой, после которого тебе нечем оправдаться. Такой, в котором ты заранее соглашаешься быть виноватым — чтобы у «системы» не осталось рычага.

Значит — не просто валяться. Это слишком мягко. Надо выбрать ****ец.

Я надел старые тапки и халат и, дико хохоча — как гиена, которая сама себя пугает, — выбежал на улицу. Пошёл не на работу, а куда глаза глядят.

Потом решил перейти шоссе.

Сердце стучало в голову отбойным молотком. Разум орал: сдохнешь, идиот! Машины ревели до боли в ушах, объезжали меня по встречке, кто-то матерился из окон.

Я ждал удара. Ждал, когда боль вырубит всё это. Ждал избавления — и одновременно ловил себя на том, что мне важно другое: если меня собьют, я хотя бы не буду выбирать больше. Ни монету, ни кости, ни маршруты.

Прошёл квартал. Второй.

Нихуя.

Ни одна машина даже не задела. Они обходили меня так, словно я камень на воде — их траектории сами отскакивали.

Я дошёл до сквера, сел на скамейку. Тапки промокли насквозь. Прохожие смотрели испуганно: на меня, на халат, на мокрые следы.

И тут меня накрыло не страхом, а пониманием.

Чтобы «выжить», чтобы хоть что-то шло «нормально», я должен сознательно выбирать самое ***вое решение. Самое унизительное. Самое опасное. Система не хочет меня просто убить. Она хочет, чтобы я сломался — чтобы я сам признал: «я ничто, я не имею права выбирать».

Хорошо.

Я дам ей то, что она хочет. Только не так, как она думает.

Я полез в карман халата и с удивлением нащупал десятирублёвку. Достал. Посмотрел на решку спокойно, почти нежно, как на старого врага. Как на штуку, которой я когда-то отдавал власть, чтобы не быть виноватым.

И впервые за много дней у меня появилась бесшумная улыбка.

— Ладно, ****ь, — сказал я. — Сегодня пью из лужи с мочой.