Воспитанный человек

Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям:
  1. Они уважают человеческую личность.
  2. Они сострадательны.
  3. Они уважают чужую собственность.
  4. Они чистосердечны и боятся лжи.
  5. Они не уничижают себя ради того, чтобы вызвать в другом сочувствие.
  6. Они не суетны.
  7. Они воспитывают в себе эстетику.
"Из письма Чехова А.П своему брату Чехову Н.П., март 1886 г."


Дождь стучал по жестяной крыше барака монотонно и безнадёжно. Внутри пахло сыростью, махоркой и одиночеством. Сторож Иван, бывший когда-то учителем географии Иваном Сергеевичем, а теперь просто «дедом», копошился у печурки. Его мир сжался до этих четырёх стен, ведра воды и краюхи хлеба.

Дверь скрипнула, впустив облако сырого холодного пара. Вошёл молодой парень в заношенной спецовке, новый разнорабочий. Он швырнул на табурет мокрый брезентовый рюкзак.
— Топится тут что-нибудь или как? — буркнул он, даже не глядя на сторожа.

Иван молча подвинул котелок с похлёбкой. Парень, представившийся как Максим, ел жадно, причмокивая, и тут же начал рассказывать, как его «кинули» на деньги, какие вокруг «уроды» работают, и как он завтра же найдёт что-то получше. Злость и презрение сочились из него, как гной из раны.

Иван слушал, молча помешивая угли. А потом, когда Максим выдохся, тихо спросил:
— На Большую Медведицу ночью посмотреть не доводилось? Здесь, за горами, она особенно яркая.

Максим опешил, сжал губы.
— Чего?
— Я карту звёздного неба на память помню, — так же тихо продолжил Иван, его глаза на морщинистом лице вдруг стали ясными и глубокими, как те озёра, что он когда-то показывал на картах. — Вот мы сейчас в той точке... Если выйти и посмотреть на север…

Он говорил не спеша, складывая слова в чёткие, почти осязаемые образы: о созвездиях, о галактиках, плывущих в бездне, о свете, который идёт к нам миллионы лет. В его голосе не было ни тени отчаяния или поучения. Была лишь тихая, непреложная уверенность человека, который хранит внутри сокровище и готов им поделиться.

Злоба с лица Максима постепенно сходила, уступая место растерянности, а потом простому человеческому любопытству. Он перестал ёрзать и просто смотрел на этого старого, нищего сторожа, который вонял махоркой, но говорил о Вселенной как знающий и полноправный ее гражданин.

— А ты… откуда это всё? — наконец выдохнул Максим.

Иван улыбнулся уголками губ.
— Когда-то учил детей. Географии, астрономии немножко. Человек, который знает, где он находится во Вселенной, — уже не совсем потерян.

Он замолчал. Дождь за окном стих. Внезапно Максим, не глядя на него, потянулся к своему рюкзаку, порылся и вытащил примятое, но целое яблоко. Положил на стол рядом с котелком.
— Это… у меня завалялось.

Жест был неловкий, почти стыдливый. Не милостыня, а что-то другое. Попытка платежа за подарок, которого нельзя оценить.

Иван кивнул, приняв дар. Он не сказал «спасибо». Он просто взглянул на Максима, и в его взгляде была простая, тёплая человеческая признательность.

Они сидели молча. Тусклый свет  огня из топки "буржуйки", бликами освещал их лица. Максим доел похлёбку, но уже не торопясь, задумчиво. Потом встал, подошёл к запотевшему окну и протёр рукавом стекло. За чёрными силуэтами гор и бараков небо, очистившееся от туч, было тёмно-бархатным, усеянным искрами.

— Ничего не видно, — сказал он глухо. — Тучи опять.

— Они рассеются, — отозвался Иван у печурки. — Всегда рассеиваются. Главное — знать, что искать.

Максим кивнул, не оборачиваясь. Потом повернулся и взял свой рюкзак.
— Ладно. Пойду, что ли… Спасибо за хлебало.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой скрипучую дверь. Иван остался один. Он посмотрел на яблоко, лежащее на столе. Красноватое, с пятнышком. Он взял его, повертел в руках, ощутив прохладу и гладкость кожицы. Затем медленно, с наслаждением откусил. Сок, терпкий и свежий, разлился по языку. Это был вкус, далёкий от сырости и махорки. Вкус другого мира.

А Максим, шагая по грязи к своему бараку, вдруг остановился и запрокинул голову. И правда — между рваными облаками проглянула яркая точка, потом вторая, третья. Он не знал, была ли то Большая Медведица. Но он впервые смотрел вверх. И злость его, густая и липкая, казалось, отступила куда-то, освободив место для тишины. Той, что бывает перед чем-то большим и важным.

В своей каморке Иван Сергеевич аккуратно разложил на колченогом столе обрывки бумаги и потрёпанный карандаш. Он начал рисовать. Контур озера Байкал, каким он помнил его с молодости — большим, чистым и бесконечно глубоким.Он воспитывал в себе эстетику. Всё ещё воспитывал.