5. Павел Суровой Госпожа Удача

В мэрии разговор происходил за закрытой дверью.
Сотрудник держит в руках распечатку. Бумага чуть смята, будто он долго не решался её доставать.
— Проверяли старые розыгрыши?
— Зачем?
— Кравцов. Он выигрывал чаще, чем должен был. И…
Он запинается.
— Теперь это выглядит иначе.
Помощник медленно закрывает папку.
— Начальство сказало не лезть.
— Даже сейчас?
— Особенно сейчас.
— Лотерея?
— Зона особого контроля.
— Чьего?
Помощник смотрит на часы.
— Не нашего.
Разговор окончен.

Телефонные переговоры короткие, обрывочные.
— Его фамилия всплывает слишком часто.
— Она уже никуда не всплывёт.
— Именно поэтому.
— Документы чистые?
— Формально — да.
— Тогда хватит.
Связь обрывается.

В архиве кто-то пролистывает старые протоколы. Фамилия Кравцова подчёркнута карандашом. Потом подчёркивание аккуратно стирают ластиком — остаётся едва заметная тень.
В итоговых таблицах всё выглядит ровно:
выигрыши распределены,вероятности соблюдены,никаких выбросов.
Только если смотреть долго и внимательно,становится заметно:
слишком часто один и тот же человекоказывался рядом с удачей.

В городе об этом не говорят прямо.
Говорят так:
— «Ему везло».
— «Знал, куда ставить».
— «Не вовремя умер».
Последнее произносят почти беззвучно.

Кравцов мёртв.
И именно поэтому он перестаёт быть человекоми становится узлом.
Фамилией в отчётах.Тенью в разговорах.Пробелом, который нельзя заполнить.
Нитки уже тянутся —но пока их никто не связывает.
Кроме той,кто позже вспомнит:
слишком много совпадений началось до его смерти и стало слишком аккуратным
после.
Квартира Никонова тихая, непривычно аккуратная. В ней нет лишних вещей — только то, что нужно человеку, который большую часть жизни проводит на сменах. Никонов сегодня дежурит, и эта пустота ощущается особенно остро.Жаль,что его так долго не было в городе.Не пришлось бы бомжовать.Ну,да,что теперь сетовать.Получен нужный жизненный опыт.
Наталья выходит из ванной, волосы ещё слегка влажные. На ней махровый голубой халат — мягкий, домашний, почти неуместный в чужом пространстве. Но именно он создаёт иллюзию передышки.
Свет в комнате приглушённый. Окно приоткрыто, с улицы доносится шум машин, редкие голоса, далёкий гул города, который не засыпает даже ночью.
Наталья сидела за столом. Перед ней ноутбук, распечатки, фотографии, блокнот. Она не торопится. Это не работа - это собирание картины.
Она пролистывает документы, возвращается назад, задерживается на цифрах.
«Не сходится…»
«Слишком аккуратно исправлено.»
Она открывает список звонков : те самые записи, которые попали к ней почти случайно. «Слушает» не слова, а паузы между ними, интонации, обрывы.
«Здесь не говорят прямо. Здесь предупреждают.»
В блокноте появляются первые линии. Неуверенные, карандашом.
мэр ; посредник ; Соколкин ; документы ; лотерея ; Кравцов
Она откидывается на спинку стула, смотрит на схему так, будто боится, что она изменится, если отвести взгляд.
«Все держатся строго по плану…»
«Или боятся сделать шаг в сторону.»
В этом есть что-то тревожащее. И что-то притягательное.

 
Днём Наталья растворяется в городе.
Она сидит в кафе у окна, не привлекая внимания. Чашка остывает, кофе давно можно было допить, но она не спешит.
Люди вокруг говорят негромко. Слишком негромко для обычного дня.
За стойкой продавец считает выручку, оглядываясь.
Чиновник за соседним столиком разговаривает по телефону, отвернувшись к стене.
Женщина на рынке торгуется без улыбки - быстро, деловито.
Наталья замечает, как мужчина передаёт другому конверт. Движение отточенное, почти незаметное. Перед тем как отпустить руку, он оглядывается.
«Привычка.»
«Здесь все привыкли бояться правильно.»
Она ловит взгляды:
опущенные глаза,слишком быстрые жесты,резкие паузы в разговоре, когда кто-то проходит слишком близко.
«Кажется, всё связано.»
«Малейшее движение  и кто-то оказывается под контролем.»
Внутри снова всплывает фамилия. Не как человек , как узел.
«Кравцов…»
«Лотерея…»
«Это ключ. Или приманка.»
Она ничего не делает. Только смотрит. И запоминает.
 Ночь Наталья снова проводит у Никонова. Город за окном становится тише, но напряжение не уходит , оно просто перестаёт шуметь.
Она сидит за тем же столом. Теперь вместо ноутбука  лист бумаги. Линии становятся увереннее.
Цифры.Звонки.Поведение чиновников.Слишком «чистые» документы.Фамилия, которая всплывает и исчезает.
Она ставит вопросительные знаки.
Почему выигрыши распределены так ровно?
Кто передаёт указания?
Почему все боятся лотереи больше, чем смерти?
Наталья медленно закрывает блокнот.
«Все линии ведут наверх.Пока я просто смотрю - меня не видят.»
В этом есть ощущение контроля. Осторожного, хрупкого, но настоящего.
Она не геройствует.Не рвётся вперёд.Она становится точкой, в которой однажды сойдутся все линии.И это — только начало.

Маленький офис, Москва. Прошло пару недель после передачи архивов. Соколкин и Шпак сидят за столом, перед ними папка и ноутбук. Атмосфера спокойная, почти дружеская.
— Ну что, — начинает Шпак, — проверил архивы. Всё сходится. Движения средств, связи, лотерея… Мощно у тебя тут.
— Рад, что тебе понравилось, — улыбается Соколкин. — А деньги?
— Деньги будут на Кипре, как договаривались. Через пару дней после того, как всё проверю. Не спешим. — Шпак наклоняется к папке, листает страницы. — Ты понимаешь, что масштабы впечатляют?
— Понимаю. Именно поэтому и передавал тебе. Нам обоим спокойнее, когда за дело берётся тот, кто понимает.
— Доверие — редкая штука в нашем деле, — говорит Шпак. — Но я знаю тебя давно, мы начинали вместе. Значит, риск минимален.
Соколкин кивает, слегка усмехается.
— А дружба, она работает дольше любых контрактов, — говорит он. — Так что спокойствие взаимное.
— Тогда ждём сигнала, — улыбается Шпак. — Деньги будут там, где и договаривались. Всё чисто.
— Отлично. — Соколкин складывает руки. — Главное — чтобы никто не спалил то, что мы делаем.
Они обмениваются лёгким взглядом, почти доверительным: понимают друг друга без лишних слов.

Квартира жены Кравцова. Вечер. Свет мягкий, лампа над столом. Соколкин сидит напротив, перед ним чашка чая. Она держит руки на коленях, нервно, но старается сохранять спокойствие.
— Ну? — тихо спрашивает она. — Что с деньгами?
— Всё по плану, — спокойно отвечает Соколкин. — Шпак проверил архивы, деньги будут на Кипре через пару дней. Всё как мы договаривались.
— Ты уверен, что это безопасно? — голос слегка дрожит. — После того, что было с Кравцовым… я боюсь, что нас просто уберут, если что-то пойдёт не так.
— Я понимаю. — Соколкин наклоняется к ней. — Но мы действуем аккуратно. Без лишнего шума. Всё спокойно.
— И если мы уйдём? — спрашивает она. — Всё это с документами… они не простят ошибки.
— Да, — отвечает он. — Поэтому мы делаем шаг за шагом. Продали архивы, деньги идут в безопасное место. Потом будем думать о следующем. И главное — тихо. Без резких движений.
— А Европа? — её взгляд ищет его, осторожный. — Там нас не ждут.
— Не ждут. Но у нас есть время, чтобы продумать пути, — отвечает Соколкин. — Пока здесь всё тихо, пока никто не шевельнётся лишний раз.
Она кивает, слегка расслабляясь.
— Хорошо… — говорит она. — Тогда действуем по твоему плану.
 Они оба молчат, понимая, что в этой тишине — их единственный щит. Каждый шаг будет проверкой, и любая ошибка станет последней.
  Особняк погружается в ночную тишину. Большой дом живёт своими звуками — редкий треск дерева, еле слышное дыхание вентиляции, дальний шум трассы.
 Соколкин и Людмила уже спят. Свет в спальне погашен, плотные шторы закрывают окна. Камин давно погас, но запах холодного камня всё ещё держится в воздухе.
В доме появляется движение.
 Двое входят тихо, уверенно. Без суеты. Они идут так, словно были здесь не раз: не задевают мебель, не включают свет, не ошибаются в коридорах. На ногах - защитные накладки, движения отточенные.
Они останавливаются у двери спальни.
Один из них приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы не скрипнула петля. Внутри — ровное дыхание, спокойный сон. Никакой тревоги.
Дальше всё происходит молча и быстро. В спальне начинает меняться воздух — незаметно, без звука, без запаха, без вспышек. Просто что;то постепенно вытесняет обычную тишину сна.
Соколкин и Людмила не просыпаются.
Через некоторое время дыхание становится тяжёлым, рваным. Сон — глубже, чем должен быть.
И  тишина.
Люди в защитных масках входят внутрь. Проверяют взглядом, не касаясь. Один подходит к камину, аккуратно закрывает заслонку - жест точный, почти будничный.
Они не задерживаются.
На выходе так же молча снимают защиту с обуви, оставляя дом в том же состоянии, каким он был до их появления. Никаких следов борьбы. Никакого беспорядка. Только покой.
Особняк снова пуст.
Слишком тих.