Храп

Он и Она
4

Их чувства развивались стремительно, как весенний паводок, сметающий всё на своём пути. Они познакомились на вечеринке у общих друзей, и между ними сразу пробежала искра. Её улыбка, её смех, её взгляд — всё это сводило его с ума. Он не мог думать ни о чём другом, кроме неё. После нескольких бокалов вина и долгих разговоров они оказались в его квартире. Страсть захлестнула их, и они забыли о времени, о мире за окном, обо всех условностях. Она была нежна и смела, он — пылок и внимателен. Казалось, это начало чего-то прекрасного.
На второе свидание он пришёл к ней. Вечер пролетел незаметно: они готовили ужин вместе, смеялись над глупыми шутками, смотрели фильм, который ни один из них не запомнил. Они говорили о пустяках, но в воздухе витало что-то большее. Он чувствовал, что влюбляется, и это его не пугало. Она казалась ему идеальной — красивая, умная, с чувством юмора. Когда она предложила остаться на ночь, он даже не задумывался.
— Ты уверена? — спросил он, хотя сам уже знал ответ.
— Абсолютно, — улыбнулась она, и в её глазах вспыхнул огонёк, в котором читалась не только страсть, но и спокойная уверенность человека, знающего, чего хочет.
Ночь началась прекрасно. Они лежали в обнимку, разговаривали о будущем, смеялись над глупостями. «Может, это оно? — думал он, глядя на её спящее лицо. — Может, это та самая?»
Но среди ночи его сон прервал жуткий, низкий гул, словно где-то рядом завёлся старый паровоз. Он открыл глаза, сначала не понимая, что происходит. Звук был настолько громким, что казалось, стены квартиры слегка дрожали. «Не может быть, — подумал он, протирая глаза. — Это сон. Это точно сон». Но нет, звук был реальным.
Он осторожно повернулся к ней. Она лежала на спине, её губы слегка приоткрыты, а из груди вырывались звуки, которые, казалось, могли бы посоревноваться с ревом медведя. Даже в армии, где он спал в казарме с десятком сослуживцев, такого не было. Это было нечто нечеловеческое. Он попытался заткнуть уши подушкой, но это не помогло. Храп только усиливался.
— Эй, — тихо позвал он, надеясь, что она проснётся. Но никакой реакции не последовало.
Он попытался перевернуть её на бок, надеясь, что это поможет, но храп только усилился.
Он лежал, уставившись в потолок, и думал о том, как ещё несколько часов назад был уверен, что влюбляется в неё. Она была прекрасна, умна, сексуальна... Но теперь он не мог думать ни о чём, кроме этого, ужасного храпа. Его голова раскалывалась, а сердце сжималось от разочарования. «Как? Почему? Она же такая… такая идеальная!» — его мысли метались, как птицы в клетке.
Ближе к утру, он уже сидел на кухне, держа в руках чашку холодного кофе. Его глаза были красными от бессонницы, а в голове крутилась только одна мысль: «Я не вынесу этого. Ни за что».
— Нет, так нельзя, — прошептал он себе. Он быстро оделся и вышел из квартиры, стараясь не шуметь. Утренний город встретил его прохладным воздухом и пустынными улицами. Он сел в машину и поехал, не зная куда, но точно понимая, что не может вернуться.
Она проснулась одна. Солнечный свет пробивался через шторы, а место рядом с ней было пусто. Она потянулась, зевнула и села на кровати. Его не было, но она не удивилась — лишь лёгкая, почти привычная тяжесть опустилась на сердце. Она вздохнула, глядя на пустую подушку.
— Опять, — прошептала она, и в этом слове был не только вопрос, но и усталая констатация факта. Вставая, она заметила, что её пижама съехала набок, а волосы спутались — обычные следы сна, которые казались ей сейчас признаками какой-то внутренней небрежности, будто она и правда делала что-то не так.
На столе лежала записка: «Извини, мне нужно было уйти. Позвоню».
Она не удивилась, обнаружив себя одну. Это было уже в третий или четвёртый раз. Мужчины исчезали из её жизни так же быстро, как и появлялись, оставляя после себя лишь короткие оправдания и чувство неловкости, будто она пропустила какой-то важный урок о правилах отношений. Она вздохнула, свернула записку и бросила её в мусорное ведро с точным, чуть резким движением.
Она налила себе кофе и села у окна, глядя на улицу. Её мысли были далеко. Она не понимала, почему мужчины всегда уходили так внезапно. Они казались такими заинтересованными, такими влюблёнными... А потом просто исчезали, словно её присутствие было приятным сюрпризом лишь на одну ночь. «Почему? — думала она, глядя в окно. — Что со мной не так? Может, я слишком навязчива? Или недостаточно интересна утром?» Она вспоминала их последний разговор — лёгкий, смешной. Ничего тревожного. Это бесследное исчезновение было самым обидным. Оно не давало даже шанса понять ошибку.
— Может, это я? — спросила она себя вслух, но ответа не последовало, только тихое эхо в пустой квартире.
Тем временем он мчался по утреннему городу, окна машины были опущены, и холодный ветер бил ему в лицо. Он не знал, куда ехал, но знал, что не может вернуться. «Как она может быть такой… такой прекрасной и такой… такой невыносимой одновременно?» — думал он, сжимая руль. Его сердце было разорвано между восхищением и ужасом.
На следующее утро он попытался забыть о ней. Но её образ, её смех, её нежность — всё это не отпускало его. Он даже подумывал позвонить, но каждый раз, вспоминая тот храп, его охватывал холодный ужас. «Нет, — говорил он себе. — Это невозможно. Я не смогу».
А она, тем временем, продолжала жить своей жизнью. Она не знала, что её храп стал причиной его бегства. Она даже не подозревала, что это могло быть проблемой — в одиночестве недостатки сна невидимы. Она сосредоточилась на работе, встречалась с подругами, старалась заполнить пустоту деятельностью. Но иногда, перед сном, её накрывало сомнение: «Может, я просто не создана для отношений? — думала она, глядя на своё отражение в зеркале. — Может, я слишком… слишком что-то? Слишком обычна? Или, наоборот, слишком сложна?» Она училась скрывать лёгкую дрожь надежды при новом знакомстве под маской спокойной, почти отстранённой уверенности.
Однажды, спустя несколько недель, они случайно встретились в кафе. Он сидел за столиком с книгой, она зашла за кофе. Их взгляды встретились, и на мгновение в его груди всё сжалось — не от волнения, а от приступа знакомого, животного страха, смешанного со стыдом. Она улыбнулась — та самая, солнечная и открытая, но в глубине глаз мелькнула тень настороженности, мгновенная оценка ситуации. Он смутился, почувствовав, как кровь бросается ему в лицо.
— Привет, — сказала она, подходя к его столику. В её голосе не было упрёка, только лёгкая, настороженная дружелюбность, которую она выработала как защиту. — Как дела?
— Привет, — он попытался улыбнуться, но мышцы лица напряглись в жалкой гримасе. Горло пересохло. — Всё нормально. А у тебя?
— Тоже ничего, — она села напротив него, не дожидаясь приглашения, положила сумку на соседний стул. Этот простой, уверенный жест, полный привычного права на место в пространстве, пронзил его ностальгической болью. — Ты так внезапно исчез. Я думала, может, я что-то сделала не так?
Внутри у него всё оборвалось. Правда, ужасная и нелепая, рванулась наружу, к горлу, готовая сорваться с губ: «Ты храпишь. Ты храпишь так, что стекла дрожат. Я не спал всю ночь, и от одной мысли об этом меня бросает в холодный пот». Слова уже выстроились на языке, горькие и честные. Он даже открыл рот, чтобы начать. Но тут он посмотрел на неё — на её чистый, открытый взгляд, на легкое беспокойство в уголках губ — и страх накатил лавиной.
Страх не столько перед её реакцией, сколько перед необратимостью сказанного. Если выложить эту правду, её лицо исказится от стыда или обиды. Этот прекрасный образ, который он так лелеял в памяти — её смех, её нежность — будет навсегда расколот, испорчен этим вульгарным признанием. Он станет тем, кто причинил боль, кто указал на изъян. А вдруг это болезнь? А вдруг она заплачет? Мысль о том, что он увидит слёзы в этих глазах из-за такой глупости, была невыносима.
Ложь представилась ему не подлостью, а спасательным кругом, мягкой и приемлемой ширмой. Она была проще, безопаснее для них обоих. «Это не ты. Это я» — эти слова висели в воздухе готовой формулой, клише, которое закрывает любые вопросы и позволяет разойтись, сохранив лицо. Его разум метнулся между двумя безднами: бездной откровения, которое навсегда изменит всё, и бездной лжи, которая оставит призрачный шанс что-то (он сам не знал что) сохранить в неприкосновенности. Страх оказался сильнее. Он почувствовал, как язык, готовый выговорить правду, будто деревенеет, а губы сами собой складываются в другую, заученную фразу. Внутри бушевало: «Скажи! Скажи же! Просто объясни!», но голос молчал, парализованный ужасом перед разрушением иллюзии и раной, которую он мог нанести.
— Слушай, — начал он, и голос прозвучал чужим, глухим. Он не смотрел ей в глаза, а разглядывал трещинку в столешнице. — Это не ты. Это я. Я испугался. Своих чувств. Всё шло слишком быстро. Кажется, я ещё не готов к серьёзным отношениям.
Он произнёс это, и тут же возненавидел себя. Это была не та правда. Это была жалкая, банальная полуправда, которая прикрывала настоящую причину, как тряпка. Но вырваться из клетки этой лжи он уже не мог — сказанное повисло между ними тяжёлым, фальшивым занавесом.
Она замерла, а затем рассмеялась. Сначала тихо, недоуменно, потом всё громче, но в этом смехе не было веселья — только горькое разочарование и узнавание старой, надоевшей пластинки. Она слышала эти слова раньше, в других вариациях. Он смотрел на неё, не понимая, как реагировать.
— Серьёзно? — наконец выдохнула она, вытирая пальцем уголок глаза, где выступила влага не от смеха, а от горького осознания. — Ты сбежал посреди ночи, исчез — из-за того, что «не готов»? Не готов был позавтракать и обсудить это? Не готов был к простому «давай поговорим»?
— Ну… да, — он почувствовал, как горит всё его лицо. Он был пойман. Не на лжи, а на её убогости. — Это было… стремительно. Я не справился.
Она снова засмеялась, но на этот раз в её глазах осталась только усталая грусть и ясность, которая появилась от того, что последние иллюзии развеялись.
— Знаешь, — сказала она тихо, уже без смеха, опираясь подбородком на ладонь и глядя на него так прямо, что ему хотелось отвернуться, — ты мог бы просто честно сказать, что тебя что-то беспокоит. Люди же говорят. Мы могли бы просто об этом поговорить как взрослые люди. Но ты просто… растворился. Как призрак. Значит, не так уж и важны были эти чувства, которых ты испугался.
Он опустил глаза, чувствуя, как горит лицо. Она была права на все сто. Он не просто сбежал от храпа. Он сбежал от сложного разговора, от неудобной правды, от возможности быть честным. Он предпочёл бегство диалогу, иллюзию — реальности, даже если эта реальность была шумной. В этом был главный провал, куда более страшный, чем бессонная ночь. «Я испугался не её, — с ясностью подумал он. — Я испугался сложностей. И себя такого».
— Прости, — выдохнул он, и это «прости» было таким мелким и запоздалым, что стало ему противно самому себе. — Я был идиотом.
— Да, был, — она кивнула, беззлобно, констатируя факт, который больше не причинял ей острой боли. — Но, может, это и к лучшему. Если первый же испуг заставляет тебя делать вот так, то нам и правда не стоило начинать. Тебе и правда надо… дозреть. До разговора хотя бы.
Она встала, взяв сумку. Он смотрел на её руки, на знакомый изгиб шеи, и внутри всё кричало, чтобы он остановил её, наконец выложил всё, признался в своём абсурдном, позорном страхе, получить шанс всё исправить (ведь существуют же врачи, беруши, привычка!). Но язык снова оказался предателем — онемевшим комком мяса. Страх снова победил. Теперь уже страх увидеть её пренебрежительную усмешку, страх окончательно уничтожить тот идеальный образ, что ещё теплился в памяти.
Она направилась к выходу, не оглядываясь. Походка у неё была ровная и прямая — она уже несла в себе не растерянность брошенной, а достоинство человека, который принял ситуацию и сделал свои выводы. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как вместе с ней уходит что-то настоящее, шанс на смелость и честность, на которые он так и не решился. Он потерял её дважды: сначала от страха перед её храпом, а теперь — от страха перед собственной слабостью.
А она, выйдя на улицу, вздохнула, глядя на проходящих мимо людей. «Нет, не потому что не готов, — с грустной, но уже спокойной ясностью подумала она, поправляя ремешок сумки на плече. — Просто нашёл причину. У всех всегда находится причина. Ну что ж, следующий, может, окажется не только смелее, но и… честнее. Или я просто научусь лучше их различать с первого взгляда». Она пошла прочь, не оборачиваясь на кафе, оставляя за спиной ещё один короткий, несостоявшийся сюжет.