Тяжесть утраты

Он и Она
5

Он сидел на краю кровати, сжимая в руке смятый лист бумаги. Не просто лист, а Письмо. Даже не письмо, а Записка. Записка состояла из трёх предложений: «Я устала… Мне нужно время... Я не уверена, что мы подходим друг другу...». Слова эти в голове, как жуки, копошились и жужжали исключительно на частоте разбитых надежд.
Она ушла. Не хлопнув дверью, не вывернув карманы в поисках забытых чувств. Просто испарилась, оставив после себя Тишину. Тишина эта была не простая. Она материализовалась в виде огромного, пушистого, но невероятно тяжёлого кота, который уселся ему на грудь и мурлыкал басом: «Пустота—пустота—пустота». Он уставился в пустоту, пытаясь понять, что пошло не так.
Два года. Целая вечность, если мерить её ложками совместно съеденного борща. Вечность, состоявшая из смеха (иногда искреннего), тепла (в основном от батареи) и... Любви? Безусловно! Он был уверен, что это она — его ВТОРАЯ ПОЛОВИНА! Как был уверен, что утро наступит после ночи, а ночь — после вечера. Но теперь, под весом Тишины-Кота, уверенность эта поскрипывала, как старый пол. Его посетила крамольная мысль: а вдруг она была вовсе не половиной, а, скажем, третью? Или, не дай Бог, иррациональной дробью? Может, это он сам, в приступе оптимизма, назначил её своей половиной, чтобы заполнить дыру в пространстве, где должен был быть диван?
Мысли его, обычно такие послушные, вдруг взбунтовались. Они носились по черепу, сталкивались лбами и выкрикивали обрывки воспоминаний: Он вспомнил их первый поцелуй — неловкий, со столкновением носов. Вспомнил ссоры: однажды она три часа не разговаривала с ним, потому что он съел последний маринованный гриб. Вспомнил примирения — обычно после того, как он приносил ей жёлтые носки. Её улыбку над его яичницей-глазуньей, больше напоминавшей карту боевых действий! Её слёзы по потерянным ключам (которые потом нашли в морозилке, примёрзшими к пакету с пельменями)! Все эти картинки были такими яркими, такими... «важными»! А теперь? Теперь: «Пустота—пустота—пустота».
«Может, она была совсем чужим мне человеком?» — подумал он, и мысль эта прозвучала так громко, что Тишина-Кот на груди фыркнул. Но если это так, то почему под котом так невыносимо тяжело? Почему каждый вдох требовал усилий, сравнимых с подъёмом штанги, набитой собственными сомнениями? Почему сердце стучалось, как ложечка в стакане плацкартного вагона? Он зажмурился, пытаясь прогнать боль, но боль лишь раздулась от важности.
И тут. В голове, как гриб после дождя, выросла Мысль. Мысль тёмная, маслянистая и с неприятным запахом старого сала. «Если я убью её, боль уйдёт». Мысль эта так удивила его, что он чуть не чихнул. Он? Он, который последний раз убивал только время да пару тараканов (и то не всегда успешно)? Он, чья жестокость ограничивалась мысленными проклятиями? Но сейчас... Сейчас Мысль казалась такой логичной! Прямой, как линия горизонта на абсолютно ровной местности! Гнев и отчаяние, до сих пор копошившиеся где-то в районе печени, вдруг слились в могучую волну и понесли его к двери. Он выбежал из квартиры, забыв даже скинуть с груди Тишину-Кота. Кот, впрочем, не возражал против прогулки.
Ночь была холодной и кусалась. Но он не чувствовал ни холода, ни укусов. Он чувствовал только зов Мысли, которая теперь вела себя как навязчивый экскурсовод: «Поворачиваем налево! Направо! Ищем Её!» Он бежал по пустынным улицам, похожим на кишки огромного спящего чудовища. Куда? Зачем? Мысль знала, но не говорила. Вдруг он резко остановился. Посреди перекрёстка. Руки его дрожали. Сердце колотило дробь. «Что я делаю?» — прошептал он, и голос его прозвучал так жалко, что Тишина-Кот на груди снисходительно лизнул ему подбородок. И тут он понял. Он не сможет. Не сможет причинить вред. Потому что, несмотря на всё, он... Он «любил» её? Или просто привык к её борщам и местоимению «мы»? В любом случае, Мысль об убийстве показалась ему внезапно глупой.
Он развернулся и побрёл домой. Тишина-Кот на груди потянулся и замурлыкал громче: "Пустота—пустота—пустота".
Тяжесть не исчезла. Она давила, как забытый на груди рояль. И тогда, отчаявшись, он подумал: «А что, если я убью «себя»?» Логика была железной! Нет субъекта — нет боли! Нет груди — нет кота! Он подошёл к зеркалу, чтобы посмотреть на объект будущего преступления. Отражение было жалким: глаза красные, как у кролика, прочитавшего слишком много плохих новостей, лицо белое, как простыня после стирки с отбеливателем. «Ну что ж», — подумал он, — «приступим!». Он попытался сделать грозное лицо, но получилось только глупое. Он замахнулся невидимым кинжалом. Закатил глаза. Даже высунул язык для драматизма. Но...
И он не смог. Не смог поднять руку на это несчастное, нелепое существо в зеркале. Где-то в глубине, под котом и роялем, теплилась крошечная, но упрямая Надежда. Надежда, что боль пройдёт, кот спрыгнет, рояль кто-нибудь унесёт на свалку. Но как «жить» сейчас? Как дышать под этим всем?
Он сполз на пол, обхватив голову руками. "Что со мной не так?" — прошипел он в пыльный ковёр. И тут его осенило. Ярко! Как лампочка над головой у гения! Это вопрос! Но не к ней! И не к себе! Это вопрос... к специалисту! К человеку в белом халате, который умеет разбираться в таких сложных конструкциях, как Человеческая Душа, забитая котами и роялями!
Он дополз до телефона (аппарат чёрный, тяжёлый, похож на кирпич в футляре). Снял трубку. Набрал номер с усилием, будто вращал штурвал корабля, у которого сломан киль. Трубку подняли на третьем гудке.
«Психоневрологическая помощь. Слушаю вас», — прозвучал голос на другом конце. Голос был спокойным, ровным, как поверхность пруда в безветренный день, и таким профессиональным, что даже Тишина-Кот на мгновение прижал уши.
«Здравствуйте», — хрипло начал он. — «Видите ли... у меня тут проблема. На груди сидит кот. Очень тяжёлый. И, кажется, рояль...»
«Кот?» — переспросил голос без тени удивления. — «Пушистый?»
«Очень».
«А рояль? Камерный или концертный?»
«Концертный, кажется... Играет почему-то только в одном темпе: «Пустота»».
«Понятно. А боль в левом локте есть?»
«В... в локте? Нет, вроде... в груди больше».
«Интересный клинический случай! Очень. Записываю на завтра. Приносите с собой смятое письмо, Кота и рояль. Главное — не пытайтесь играть на рояле. Это может быть опасно для вашего Кота. До завтра!»
Щёлк. Трубка захлопнулась.
Он сидел на полу. Тишина-Кот мурлыкал. Рояль давил, но молчал. Теперь у него была Запись. На Завтра. Это было что-то. Хотя бы точка отсчёта. Он вздохнул. Кот вздохнул следом, рояль промолчал. Вместе. Уже неплохо.