Крылья

Чем выше мы поднимаемся,
тем меньше кажемся тем,
кто не может летать.
Ф. Ницше.

Один человек с самого детства мечтал о полёте. Его манила бескрайняя высь, где нет границ, где можно парить среди облаков, чувствуя ветер на своём лице и свободу в сердце. Каждую ночь он взбирался на крышу своего дома, ложился на спину и смотрел на звёзды, мечтая приблизиться к ним. Звёзды казались ему такими близкими, почти осязаемыми, но в то же время бесконечно далёкими. Он представлял, как однажды сможет дотянуться до них, как сможет летать так же легко и свободно, как птицы, за которыми он так любил наблюдать.
Под утро, когда первые лучи солнца начинали пробиваться сквозь тьму, он возвращался домой, ложился спать, и ему всегда снился один и тот же сон — прекрасная Земля с высоты птичьего полёта. В своих снах он парил над лесами, горами и океанами, чувствуя себя частью чего-то большего, чем он сам. Только в этих снах он действительно жил, отчего ему было невыносимо тяжело просыпаться и возвращаться к обыденной жизни. Каждое утро он с трудом открывал глаза, зная, что его ждёт очередной день, полный рутины и обязанностей.
Выйдя на улицу, человек видел вокруг себя только небо и птиц, которые парили над землёй, пели свои весёлые песни и, конечно же, не чувствовали счастья от того, что умели летать. Для них это было естественно, как дышать. Он не завидовал им, а радовался за них, и понимал, о чём они поют и о чём щебечут между собой. Птицы были для него роднее, чем люди. Он чувствовал их свободу, их лёгкость, их связь с небом, и это наполняло его душу теплом. Люди же казались ему слишком приземлёнными, слишком погружёнными в свои заботы и проблемы, чтобы понять его мечты.
Придя на службу, человек закрывался в своём кабинете, быстро перебирал какие-то бумаги, делал пометки и складывал листы в разные стопки. То, что остальные обычно делали за день, он выполнял за пару часов. Работа не приносила ему радости, но он делал её механически, почти не задумываясь. Закончив, он усаживался поудобнее, закрывал глаза, и мысли уносили его высоко-высоко, за облака. В своих мечтах он путешествовал по разным странам, видел чудеса, которые даже не мог описать словами. Он летел над пустынями, где песок переливался под лучами солнца, как золото. Над океанами, где волны бились о скалы, создавая мелодию, которую он мог слушать вечно. Он видел горы, вершины которых терялись в облаках, и леса, где каждое дерево казалось живым и дышащим.
К вечеру он возвращался домой, и его снова ждала крыша, прекрасное небо, облака, звёзды, а потом снился тот самый прекрасный сон. Так продолжалось день за днём, месяц за месяцем, год за годом.
Его единственным отдохновением был сослуживец, старый картограф Петрович, чей кабинет был завален пожелтевшими картами несуществующих земель. Иногда они пили чай в полной тишине, и это молчание было единственной формой понимания в мире, где все говорили, но не слышали.
И была Мария, его сестра. Практичная, добрая, с глазами, всегда тревожно прикованными к земле — к счетам, к здоровью матери, к ценникам в магазине. Она любила его, но её любовь была тяжким, земным грузом.
— Ты витаешь в облаках, — говорила она, ставя перед ним тарелку с супом. — Пора бы опуститься. Жениться. Жить как все. Ты же не ребёнок, чтобы звёзды ловить. Пора взрослеть. Квартплата, отчеты, твердая почва под ногами. Твои облака никого не кормят.
Он молчал. Как объяснить, что облака и звёзды для него — не украшение, а кислород? Что «жить как все» — для него равнозначно медленному удушью?
Переломным стал вечер, когда Мария, разбирая его бумаги после воображаемой болезни, нашла альбом с его набросками: бесконечные небеса, летящие фигуры, контуры гигантских перьев на полях. Она не кричала. Она заплакала — тихо, с безнадёжной усталостью.
— Ты болен, — сказала она. — Тебе нужен врач. Ты разрушаешь свою жизнь этой… этой манией. Ты становишься чужим.
Именно тогда, под гнётом этой любви, требующей отречься от себя, он понял: он должен либо умереть на земле, либо родиться в небе.
Ночь была холодной и ясной. Он стоял на краю крыши, и пустота внизу манила не как погибель, а как единственно возможное освобождение. Больше не было страха, была лишь тоска по вертикали, по разрыву.
Он шагнул.
Но падение не наступило.
Вместо него пришла боль — огненная, разрывающая. Лопатки будто раскалывались изнутри, позвоночник вытягивался в струну. Он кричал, но звук терялся в свисте внезапно налетевшего ветра. Кожа на спине растягивалась, трескалась, и сквозь кровь и плоть пробивалось что-то белое, твёрдое, живое.
Это не было прекрасным преображением. Это была мучительная, почти похабная метаморфоза. Он корчился в воздухе, чувствуя, как из его тела, из самой его сущности, вырастают огромные, несущие плоскости. Перья, один за другим, с хрустом и шелестом расправлялись, цепляясь за лунный свет. Крылья были не серебряными, а цвета слоновой кости и пепла, с синеватым отливом на опахалах. Они были частью его — чувствительной, мощной, неподконтрольной.
Он рухнул на крышу соседнего дома, сбив черепицу, и лежал, рыча от боли и изумления, чувствуя непривычную тяжесть за спиной и дикую силу в каждом мускуле.
Потом инстинкт — древний, птичий, глубокий — заставил его встать. Он взмахнул.
Первый взмах был неуклюжим, болезненным. Второй — увереннее. К третьему взмаху земля отпрянула, выпустив его из своих объятий. Он взлетел.
И тогда ушла боль. Осталось только ликование такого накала, что оно было сродни безумию. Слёзы высыхали на лету. Он летел над спящим городом-лабиринтом, над клетками окон, где люди видели во снах жалкие подобия его полёта. Он не испытывал к ним ненависти. Только бездонную, абсолютную отстранённость. Они были другим видом.
Встретивший рассвет в облаках, он понял простую истину. Возврата нет. Эти крылья не сложатся. Он не сможет войти в свой кабинет, выпить чаю с Петровичем. Его плоть отвергла закон тяготения. Любая попытка спуститься станет падением.
«Смерть он встретит только в полёте». Это была не красивая метафора, а суровый приговор и обетование. Его жизнь теперь имела одну траекторию — вверх или вперёд, пока хватит сил. Пока сердце не остановится на какой-нибудь одинокой, недоступной вершине или в бескрайности небесного океана.
Он летел, и ветер пел в его перьях победную оду. Он был свободен. Он был один. Он был тем, кто поднялся так высоко, что для тех, кто остался внизу, навсегда исчез. Среди вечных ветров и безмолвных созвездий он, наконец, искал — и был готов найти — себе подобных.
А где-то внизу, на пустой крыше его дома, ветер кружил лишь клочок старого альбома с рисунком парящей над схематичным городом одинокой, огромной птицы.