Женщина и её пять К

Была Женщина. И была у неё Красота. Красота висела на ней, как новое платье из тонкого шёлка. Светилась изнутри, будто в ней жили маленькие солнца — Галактика. Прохожие оглядывались и спотыкались, а Женщина шла, и Красота колыхалась за ней лёгким сияющим шлейфом. Но платье, как известно, изнашивается. Ниточка за ниточкой. Не заметила даже. Оглянулась однажды утром, стоя перед зеркалом — а Красоты и нет. Исчезла. Растворилась. Осталось только лицо, да и то не очень: бледное, с тенями под глазами. И Красота теперь висела на гвозде в углу комнаты. Тонкая, полупрозрачная, как высохшее крылышко стрекозы. Иногда, по вечерам, когда муж уже храпел, Женщина снимала Красоту с гвоздя, осторожно, боясь порвать. Прикладывала к лицу, к щекам, ко лбу и смотрелась в зеркало. «Вот она я», — шептала Женщина беззвучно, глядя на призрачное сияние, накладывающееся на бледность. Потом, вздохнув один раз, долгим выдохом, вешала Красоту обратно на гвоздь. Красота качалась на гвозде «туда-сюда, туда-сюда», издавая тихий шелест, похожий на вздох.
И вот Кровать. Большая, неуклюжая, как выброшенная на берег лодка. На Кровати Женщина лежала. Смотрела в потолок. Потолок был белый и пустой, как её мысли. Лежала ровно. Как доска. Иногда переворачивалась на бок. Тяжело, с усилием. Как бревно. Рядом лежал муж. Толстый. Занимал три четверти Кровати. Сопел. Сопел громко и ритмично: «Пфф-хуу! Пфф-хуу!». Женщина лежала рядом, прижавшись к краю, стараясь не дышать слишком громко. Кровать скрипела на каждое движение: «К-к-к-к! К-к-к-к!». Иногда скрип был громче сопения, особенно когда муж во сне переворачивался. Скрип — «К-к-к-к!» — был событием в ночной тишине. Разрывал пустоту потолка.
Потом пришла Колыбель. Встала посреди комнаты. Как чужой. Непрошеный гость. Громоздкая, из тёмного дерева, она заняла место, где раньше стоял цветок (куда делся цветок — неизвестно). В Колыбели лежал Ребёнок. Маленький. Красный. Орал. Орал так, что дрожали не только стены, но и чашки в шкафу, и Красота на гвозде. Орал безостановочно, пронзительно, то ли от голода, то ли от судьбы, то ли просто потому, что так надо. Женщина подходила к Колыбели. Механически. Как заводная кукла. Бралась за дугу. Качала. Туда-сюда. Туда-сюда. Раз. Два. Раз. Два. Колыбель скрипела в такт: «К-к-к-к! К-к-к-к!» Скрип сливался с криком, образуя странную какофонию. Комната качалась вместе с Колыбелью. Пол уходил из-под ног. Мир сузился до этой дуги, до этого скрипа, до этого маленького красного рта, извергающего звук. Окна, двери, гвоздь с Красотой — всё расплылось, исчезло. Осталась только дуга. Туда-сюда. Туда-сюда. «К-к-к-к!»
Потом была Кухня. Вечно. Как проклятие. Как клетка. Плита, вечно горячая или остывающая. Кастрюли — большие, маленькие, с облупившейся эмалью. Тарелки — стопками, чистые, но всегда готовые стать грязными. Ножи — тупые от бесконечной резни картофеля, моркови, лука. Картофельные очистки — вечные спутники мусорного ведра. Пар — густой, влажный, застилающий глаза. Жир на стенах — старый, новый, слоями, как геологические пласты. Запах щей — кислый, наваристый, въевшийся в кожу, в волосы, в саму душу. От него не отмыться. Кухня поймала Женщину однажды утром и не выпускала. Никогда. Кастрюли звякали крышками, как кандалы на ногах: «Бам! Бам!». Ножи тупились о бесконечность. «Туп-туп-туп», — шептали они. Кухня была миром. Единственным. Тесным. Душным. Липким от пара и жира. Навеки. Дверь в комнату казалась иллюзией. Окно — картиной другого мира. Здесь царил запах щей и звяканье крышек. «Бам! Бам!» — стучали кандалы. Вечность варилась на плите в большой кастрюле.
И вот Конец? Конец ли? Пришёл ли он? Женщина стоит у окна. Рука на пояснице. Спина болит. От Кровати? От Колыбели? От Кухни? Красоты уже не вспомнить. Она висит там, в углу, почти невидимая. Женщина смотрит на улицу. Улица серая. Мокрая. Дождь стучит по крыше, по карнизу: «кап-кап-кап». Монотонно. Бесконечно. Люди идут по тротуару. Мокрые. Сгорбленные. Зонтики, как чёрные грибы. Шаги: «шлёп-шлёп-шлёп». Куда-то. Всегда куда-то. У неё болит спина. Боль — единственное, что ощущается ясно. Она стоит. Смотрит в серый прямоугольник окна. Мысли пустые, как тот потолок над Кроватью. Белые и плоские. Может, это и есть Конец? Не громкий, не яркий. Просто стоять. У окна. С больной спиной. Смотреть на серое и мокрое. Без Красоты. Без мыслей. Почти без себя. Ощущать только боль в спине и стук дождя: «кап-кап-кап». Конец ли? Или просто ещё один день, ещё одно звено в цепи между Кроватью (ночь), Колыбелью (если орет), и Кухней (вечно)? Женщина не знает. Она устала. Усталость — тяжёлая чугунная гиря, привязанная к ногам. Голова тяжёлая. Хочется лечь. Закрыть глаза. Но лечь — значит снова Кровать. И муж. И его сопение: «Пфф-хуу!» И скрип: «К-к-к-к!» И белый, пустой потолок, в который нужно смотреть. Лечь — это не конец. Это продолжение.
Конец? Нет. Никакого Конца не пришло. Просто Женщина. Стоит у окна. И её пять К: Красота (на гвозде), Кровать (со скрипом), Колыбель (со скрипом и криком), Кухня (со звяканьем крышек) и... вопрос о Конце, который не наступает. И тишина. Тишина, наполненная стуком дождя («кап-кап»), шагами прохожих («шлёп-шлёп»), качающей Красотой на гвозде, скрипом Кровати, эхом крика из Колыбели и звяканья крышек из Кухни. Громкая, давящая тишина её пяти К.