Звезда

Из мира искусств
2

***
В театре царила предпраздничная суета. Город готовился отметить юбилей. Театр, как культурный центр, должен был стать главной площадкой торжества. Сценаристы дописывали последние строки сценария, режиссёры вносили правки, актёры репетировали, декораторы доводили свои декорации до совершенства — в общем, каждый делал свою работу.
На сцене планировался грандиозный концерт, в котором должны были участвовать лучшие артисты города. Но главной звездой вечера, конечно, должен был стать Семён Семёнович Бубенцов — мэтр местного театра, человек, чьё имя гремело далеко за пределами города.
Семён Семёнович был не просто актёром. Его карьера началась ещё в те времена, о которых уже мало кто вспоминал, и за долгие годы он привык к всеобщему обожанию. Он был символом театра, его душой и одновременно его проклятием. Его талант был неоспорим, но его характер — невыносим. В театре его боготворили, боялись и ненавидели одновременно. Но прощали всё — ведь он был единственной настоящей звездой. Он знал себе цену и требовал, чтобы окружающие платили ему ту же монету. Его высокомерие и привычка унижать других стали притчей среди служителей Мельпомены. Но что поделать? Звёзды такого масштаба — редкость, и театр терпел его капризы, как терпят шалости единственного ребёнка в семье.
В тот день Семён Семёнович, как всегда, был в центре внимания. Он сидел в своей гримёрной, курил сигарету и смотрел в зеркало, любуясь своим отражением. За дверью слышались голоса — режиссёры, актёры, декораторы с рабочими суетились, готовясь к концерту. Вдруг в дверь постучали.
— Войдите! — буркнул Семён Семёнович, даже не повернув головы.
В комнату заглянул директор театра, Адам Иосифович, человек нервный и вечно суетливый. Его лицо было бледным, а руки слегка дрожали. За его спиной, не заходя в гримёрную, выглядывали любопытные лица.
— Семён Семёнович, дорогой, — начал он, заикаясь, — у меня к вам небольшая просьба…
— Говорите, Адам Иосифович, только быстро, — прервал его Бубенцов, не отрываясь от зеркала. — У меня репетиция через полчаса.
— Видите ли, — директор замялся, — мы немного изменили сценарий, мы хотели бы, чтобы вы… объявили нескольких талантливых местных поэтов, они прочтут несколько своих стихотворений, среди них есть даже наш пожарный. Это будет такой… знак уважения к нашему городу.
Семён Семёнович медленно повернулся к директору и уставился на него холодным взглядом.
— Стихи? — переспросил он с явным недовольством. — Вы хотите, чтобы я, Семён Бубенцов, объявлял и тем более слушал чьи-то любительские вирши? Вы, наверное, шутите?
— Нет-нет, Семён Семёнович, — замахал руками Адам Иосифович. — Это будет очень трогательно, поверьте. И зрители будут в восторге.
Бубенцов усмехнулся.
— Дайте мне эти стишки, я сам их продекламирую.
— Семён Семёнович, драгоценный, пощадите! Ведь я больной человек… Сценарий уже написан, репетиции идут… — в глазах директора появились слёзы, и читалась мольба.
— Ничего страшного: перепишите, исправите, у вас ещё есть время, — холодно ответил Бубенцов. — Или я отказываюсь выступать.
Бубенцов повернулся спиной к директору и через зеркало посмотрел на него.
— Адам Иосифович, я бывал в куда более сложных ситуациях. Помните, когда к нам должен был приехать «великий Щелковский»? Все билеты были проданы, а он в последний момент отказался. Кто спас театр от позора? Я! Я сам пел песни этого напыщенного гуся, и никто не догадался! Пришлось даже два раза выходить на бис. А вы говорите о каких-то стишках… Это же пустяк. Даже наш пожарник справился бы.
Он оглядел любопытных слушателей за спиной директора, те сразу же засмеялись. Семён Семёнович слегка огорчился: пожарного среди них не было, а значит, некому было обидеться. Он любил унижать других, особенно тех, кто не мог ответить.
Директор тоже смущённо засмеялся, но смех его был нервным. Он знал, что Семён Семёнович не шутит. Если тот откажется, концерт может сорваться, а это будет катастрофа.
— Семён Семёнович, — начал он снова, — я понимаю, что это не совсем ваше амплуа…
— Или я веду концерт и, так уж быть, читаю стихи, или я отказываюсь вовсе присутствовать, даже как зритель. И вы больше от меня ничего не добьётесь, — резко прервал его Бубенцов. — Выбирайте.
— Но… Но… Но… Семён Семёнович, — директора подхватили с двух сторон секретарша и завхоз, чтобы он не упал. — Я… Я вас умоляю, на концерт прибудут лучшие люди нашего города, и они, разумеется, захотят узнать, почему вы не выступаете, что я им на это отвечу?
— Вот вы им прямо и честно ответите, что отказали дать мне вести концерт.
Адам Иосифович почувствовал, как у него закружилась голова. Он едва не упал на колени.
Директор понял, что спорить бесполезно, и сдался. Он покорно кивнул и вышел из гримёрной, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Семён Семёнович стал репетировать роль конферансье, и, как опытный и профессиональный актёр, он всё схватывал на лету. В течение нескольких репетиций он совершенно изменил сценарий концерта и, полностью подготовленный и довольный собой, заявил, что дальше можно репетировать без него. Семён Семёнович дал несколько советов режиссёру, сделал несколько замечаний актёрам и отправился домой, сообщив, что будет там до самого концерта готовиться и учить стишки, мотивируя тем, что здесь слишком шумно, а ему необходимы тишина и покой. Режиссёр попросил его самому выбрать стихи нескольких авторов, от чего он, разумеется, не стал отказываться, и спокойно отбыл домой.
Домой Семён Семёнович прибыл в хорошем расположении духа, с настроением отобедал и после двух часов отдыха принялся выбирать поэтов и знакомиться с их творчеством. Он хотел, чтобы зритель восхищался не стихотворениями, а им самим. Каждая звезда по-своему самолюбива, и её за эту слабость можно простить.

***
Тем временем в другой части театра, в маленькой комнатке, которая служила кабинетом пожарного, сидел Александр Сергеевич Боровой. Когда-то он был подающим надежды актёром, но его карьера не сложилась. Теперь он работал пожарным, хотя в душе всё ещё считал себя артистом.
Боровой был человеком гордым и обидчивым, его «актёрская кровь и дворянское самолюбие» (как он сам любил подчеркивать) часто не давали ему покоя. И когда, минут через пятнадцать, Боровой уже знал шутку, отпущенную Бубенцовым в его адрес, в его душе что-то надломилось. Оскорбил его Бубенцов при большом скоплении народа и за спиной самого Александра Сергеевича. Слова «Даже наш пожарник справился бы» глубоко ранили его. Оскорбление и унижение Боровой стерпеть не смог, не такой он человек, Александр Сергеевич, чтобы прощать обидчика, а так как эпоха дуэлей прошла, он решил просто отомстить и отомстить жестоко, даже если придётся идти на человеческие жертвы.
Все оставшиеся дни Боровой мало с кем разговаривал и сидел в своей комнате, обдумывая план мести, оставался до позднего вечера, что-то писал, читал, играл на саксофоне. И ровно за шесть часов до концерта он облегчённо вздохнул — всё было готово. Если всё пойдёт по задуманному плану, то волосок, державший Дамоклов меч в образе Александра Сергеевича, оборвётся, и правосудие восторжествует над выскочкой и самолюбивым актёришкой. Всё, что нужно теперь Боровому, так это чтобы везение не покидало его, и чтобы фортуна была на его стороне. Его успокаивало, что гороскоп на эту неделю сулил ему большую удачу в служебных и личных делах. Боровой посчитал такой случай знаком свыше и залпом выпил бутылку пива. Ему хотелось водки, но он дал себе зарок воздерживаться от крепких спиртных напитков до окончания операции. Теперь нужно было просто сидеть и ждать часа выхода на открытую тропу войны. Сидеть было тяжело, Боровой привёл себя в порядок, расчесал волосы, осмотрел лицо — хорошо ли побрился — и вышел «в народ». Кругом продолжали бегать, причём прибавив темп своим движениям.
— Как будто мировая революция в театре произошла, — сам с собой разговаривал Боровой. — Все носятся, им ещё ружья да гранаты в руки. С ума посходили.
Проходя мимо гримёрных, Боровой замедлил шаг возле двери, на которой блестела огромная звезда. Он зло улыбнулся.
— Ничего, скоро рассчитаемся. — И, прибавив шагу, пошёл дальше.
В буфете царила спокойная обстановка, никого из посетителей не было. Боровой купил себе бутылку пива и на месте, залпом, её выпил, купил ещё одну бутылку пива, варёное яйцо, взял стакан и сел за столик в самом конце буфета. Иногда в буфет забегали работники театра, чтобы что-нибудь выпить, и сразу же убегали к своим брошенным работам. Каждый входящий сообщал буфетчице последовательные шаги Семёна Семёновича. То он недавно проснулся, то принял ванну и теперь завтракает, то он одевается, а теперь позвонил сказать, чтобы не волновались — он выезжает. Такая информация была важна для Борового, но откуда они знали, что в каждую минуту делает его будущая жертва — он недоумевал и не мог понять.
Выйдя из буфета, Боровой заметил в глазах проходящих какие-то трепетные и восхищённые взгляды. Догадываясь, по какому случаю такие взгляды, он последовал туда, куда стекался народ. Около парадного входа уже столпилась большая половина работников театра и наперебой что-то друг другу кричали. Внезапно все стихли и устремили свои взгляды в одном направлении. К театру подъехала машина и остановилась прямо напротив входа. Несколько человек из толпы, толкаясь, устремились к машине. Один мужчина, Боровой узнал в нём главного режиссёра, оказался шустрее других и, гордясь собой, открыл дверцу. Из машины появился Семён Семёнович, он похлопал режиссёра в знак уважения по плечу и последовал в театр. Двери ему открыл сам директор, Семён Семёнович поцеловал того в щеку. Толпа рванулась к Семёну Семёновичу, желая помочь ему раздеться, несколько человек упало.
Боровой стоял в стороне и смотрел на это представление, ему было противно и искренне жаль весь этот сброд.
— Перед кем на задних лапках бегаете? Звёзды не бывают вечными, а эта бледная звёздочка уже несколько дней как падает, успевай только загадывать желания. — Его, разумеется, никто не услышал.
Убедившись, что всеобщее внимание приковано к Бубенцову, он резко развернулся и быстрым шагом направился в служебные помещения. Его план требовал точности и дерзости.

***
Перед Семёном Семёновичем действительно бегали все работники театра и, как только могли, угождали ему, да старались так, чтобы он обязательно заметил любезность, внимание и лесть. Если он их замечал, тогда в будущем можно было смело обращаться к нему с просьбой и были все надежды, что она будет удовлетворена.
Семёну Семёновичу помогли, наконец-то, раздеться, он подарил самым яростным помощникам свою артистическую улыбку и обратился к Адаму Иосифовичу:
— Ну-с, всё ли готово к концерту?
— Всё готово, Семён Семёнович, — ласково отвечал директор. — Не волнуйтесь, подготовились по высшему разряду.
— Мой костюм из химчистки забрали? — строго спросил он.
— Ещё вчера привезли, самолично проверял, как новенький, висит в вашей комнате.
— Вы очень любезны, Адам Иосифович.
— Стараемся.
— Старайтесь, старайтесь, я ваши старания не забываю.
— Буду вам очень признателен, Семён Семёнович.
— А гости будут на концерте?
— Я звонил, сказали, непременно будут.
— Это хорошо. Ну-с, а теперь пойду переодеваться и готовиться, — они как раз подошли к гримёрной, Семён Семёнович строго посмотрел на директора. — Надеюсь, мешать мне никто не будет? А, Адам Иосифович?
— Не волнуйтесь, Семён Семёнович, сам прослежу.
— Это не мне, а вам надобно волноваться.
— Извините! — смущённо извинился директор театра.
Семён Семёнович махнул рукой, мол, всё хорошо, и он прощает, и, ни слова не говоря более, закрыл за собой дверь.
Директор облегчённо вздохнул и вытер грязным платком вспотевшую шею — на этот раз всё обошлось без каких-либо курьёзов. Он велел всем разойтись по своим рабочим местам и заняться делом, а сам отправился в буфет — выпить рюмку коньяка.
Все снова принялись бегать и суетиться, но теперь они выполняли свою работу тихо и разговаривали шёпотом — ведь Семён Семёнович готовился к концерту, а для этого необходима тишина.
Сам Семён Семёнович, закрывшись в своей гримёрной, спокойно лежал на диване и покуривал сигарету. Он чувствовал себя прекрасно, наслаждался славой и знал, что будет полный аншлаг и концерт пройдёт на бис, и всё — благодаря ему одному. Он взглянул на позолоченные часы, подаренные администрацией театра на творческий юбилей, и нехотя встал с дивана: пора переодеваться, пудриться, разминаться — скоро концерт. Семён Семёнович хотел уже садиться в кресло перед зеркалом, как в зеркале мелькнула тень и сразу же что-то тяжёлое опустилось на его лысеющую голову. Он упал без сознания.
За десять минут до того, как в гримёрную вошёл Бубенцов, туда никем не замеченный проник Боровой. Путь к гримёрке звезды лежал через лабиринт закулисных ходов, которые Александр Сергеевич знал как свои пять пальцев. В его обязанности пожарного входило регулярно проверять каждый уголок. Он выбрал не самый очевидный маршрут: через кладовую реквизита, откуда был проход в соседнюю, пустующую гримёрку. Ключ от неё он «позаимствовал» у завхоза неделю назад под предлогом проверки вентиляции. Из этой гримёрки в бутафорском шкафу была потайная дверца, ведущая как раз за ширму в углу святая-святых — гримёрной Бубенцова. Её когда-то проделали для быстрой смены декораций в давно забытой постановке. Боровой, изучая старые чертежи театра, наткнулся на эту схему и сразу понял — это судьба. Он бесшумно миновал кладовую, заставленную канделябрами и макетами, щёлкнул замком, скрипнувшим лишь раз, проскользнул в пыльную комнатушку и отыскал в полутьме панель шкафа. Она поддалась после сильного, но аккуратного нажатия на определённое место. Через узкий проход, обдирая новый костюм о балки, Боровой проник в гримёрку и замер за высокой ширмой с вышитыми павлинами, что стояла в углу. Теперь он ждал. Сердце бешено колотилось, но в голове была ледяная ясность. Он был на поле боя.
Боровой услышал, как открывается дверь в гримёрку и разговор Бубенцова с директором. При виде обидчика Боровой весь напрягся и огромным усилием воли удержал себя, чтобы не выйти. Срыв операции был на грани, Боровой никак не ожидал от себя такой ненависти. Бубенцов ничего подозрительного не заметил и, закрыв дверь, лёг на диван. Боровому казалось, что тот специально ведёт себя так нахально и вызывающе, чтобы вывести его из равновесия. Минут тридцать простоял за ширмой Боровой, еле дыша, в одной позе, всё его тело онемело, и в конечностях начиналось неприятно покалывать. Но он крепился и сдерживал себя, наблюдая за каждым движением Бубенцова — когда же он встанет с дивана. Ещё пять минут пришлось ему ждать, наконец-то, тот встал и направился к креслу. Он стал что-то напевать. Этого Боровой стерпеть не смог, чаша ненависти переполнилась. Бесшумно и быстро, как кошка, Боровой оказался возле Бубенцова и, не ожидая, пока тот его заметит, сильно ударил по голове носком, наполненным песком. Бубенцов не издал ни одного звука. Александр Сергеевич подхватил Бубенцова и аккуратно уложил его на пол. Прислушавшись к звукам в коридоре, Александр Сергеевич не услышал ничего подозрительного, значит, всё идёт по плану. Теперь нужно было действовать стремительно, останавливаться поздно, а ведь самое тяжёлое впереди. И он стал действовать.
Александр Сергеевич быстро проверил пульс — жив, хорошо. Он приоткрыл дверь в коридор на сантиметр. Оттуда доносилась тихая, почти благоговейная суета. Все знали: звезда готовится, шуметь нельзя. Боровой высунулся, поймал взгляд пробегающего осветителя и сделал вид, что что-то поправляет на стене.
— Семён Семёнович просил не беспокоить, — строго шепнул он. — Говорит, хочет сосредоточиться на тексте.
Тот лишь испуганно кивнул и исчез. Авторитет Бубенцова работал как щит. Воспользовавшись моментом, Боровой выкатил из-за декораций ручную тележку для реквизита, которую припрятал утром. Закутав тело Бубенцова в старый ковёр, валявшийся в углу (о, ирония — ковёр из его же давнего спектакля!), он с трудом, но взвалил тюк на тележку. Сверху набросал пару холщовых чехлов от осветительных приборов. Получилась неприметная груда театрального хлама. С таким грузом по этим коридорам ходили постоянно.
Его путь лежал к сцене, где уже шли последние приготовления. Возле самого выхода, в тенях колосников, стоял тот самый чёрный ящик. Боровой заранее узнал, что его будут готовить за час до концерта. Он подкатил тележку, огляделся. Все были заняты своим: кто поправлял софиты, кто вытирал пыль. Никто не обратил внимания на пожарного с тележкой — обычная картина. Ловкостью, развитой за годы работы, Боровой раскрыл заднюю панель ящика (он изучил его конструкцию днём ранее под предлогом проверки на пожарную безопасность) и втянул внутрь бесчувственное тело Бубенцова. Развязал ковёр, быстро раздел «звезду» донага, спрятал одежду в ту же панель, а тело усадил в позу, заранее продуманную для максимального комического эффекта, и связал верёвкой, припасённой в кармане. Кляп был из носков Бубенцова. Панель закрылась бесшумно. Теперь в ящике был готовый «сюрприз». Боровой откатил тележку в сторону, стёр со лба пот и, сделав вид, что проверяет пожарный гидрант, исчез в тени кулис.

***
День, на который был заявлен на красочных афишах праздничный концерт, посвящённый круглой дате с момента основания города, начался хорошо. На небе взошло солнце и приятно грело всю землю, облаков не было, по небу летали птицы, распевая песни на всех птичьих языках. Люди просыпались и сразу вспоминали о предстоящем концерте. Те, кто не имели возможности или не успели приобрести билеты, понимали, что весь этот день и вечер они проведут в плохом настроении. Но к обеду у не счастливчиков настроение немного поднялось. Поднялся ветер и нагнал чёрно-серые тучи, засверкали молнии, пошёл дождь. Дождь лил несколько часов и за полтора часа до начала концерта сжалился над людьми и прекратил идти, но тучи не уходили. Довольные люди выходили из своих домов и квартир, не забыв прихватить с собой зонтики, и направлялись, кто как мог, в театр.
Желающих посмотреть концерт было много, они медленно стекались в театр. Весь город знал, что будет выступать сам Бубенцов. Последний билет купили ещё за день до того, как повесили афиши, и те, кто не успел их приобрести, бегали возле парадного входа и то и дело спрашивали лишний билетик, но редко кому-нибудь перепадало счастье перекупить билет: все откладывали свои дела и сами мечтали посмотреть концерт.
За полчаса до концерта зал был полон, буфет переполнен, кругом шумели, любопытные совали свои длинные носы в запрещённые для зрителей места. Чтобы хоть как-то успокоить шумную публику, директор театра подал знак, через минуту по всему театру раздался длинный оглушающий звон. Дали первый звонок. Актеры сильнее стали нервничать, зрители постепенно стали успокаиваться и, ругаясь между собой, начали усаживаться на свои места. Ко второму звонку фойе опустело, только несколько человек допивали пиво. Кроме них в фойе стояли ещё директор с администрацией в ожидании лучших людей города — местной элиты. Все заметно нервничали, концерт вот-вот должен начаться, а гостей ещё нет.
По театру раздался третий звонок, в зале все стихли и устремили свои взоры на ложу для почётных гостей. Там усаживались тучные пожилые мужчины в чёрных костюмах и их молодые, в дорогих вечерних платьях, жёны. Вокруг них суетился директор театра, пытаясь хоть чем-нибудь угодить своим благодетелям. Наконец-то мужчины со своими женщинами уселись и разрешили директору начинать концерт.
Адам Иосифович махнул рукой, и занавес медленно стал открываться, показывая праздничное убранство сцены. Зал взорвался аплодисментами и через минуту стих. На сцене никто не появлялся. Зрители восприняли заминку за оригинальную задумку режиссёра, снова зааплодировали и умолкли. На сцену никто не выходил. По залу раздались смешки. Адам Иосифович чистым платком то и дело вытирал пот с лица и про себя просил Моисея помочь ему. Он чувствовал, что у него сейчас случится инфаркт сердца.
За кулисами послышался шум, и через минуту оттуда быстрой походкой, весёлый, вышел Александр Сергеевич Боровой. Он был чисто выбрит, аккуратно пострижен, одет в новый костюм, лакированные туфли отражали свет софитов.
Адам Иосифович не сразу узнал в нём Борового, пожарного театра, а как понял, кто на сцене, достал несколько таблеток «от сердца» и в одно мгновение их проглотил. Назревал скандал, от которого больше всех мог пострадать сам Адам Иосифович.
Александр Сергеевич видел недоумённые взгляды зрителей, они ожидали увидеть Великого Бубенцова. Однако он не растерялся:
— Добрый вечер, дорогие гости и друзья, сегодня на удивление прекрасный вечер, и мне очень приятно видеть вас в этом зале, надеюсь, вы удобно устроились в своих креслах! Ну, что ж, тогда начнём! Наш концерт откроет факир, фокусник, иллюзионист с Востока… Встречайте! Знаменитый Раджа Баба!!!
Заиграла волшебная музыка Востока, свет ослаб до сумеречного. Но пока никто не выходил. За кулисами творилась неописуемая паника вперемешку со страхом. Туда прибежал, бледный директор театра, посланный уточнить, почему Бубенцов не ведёт концерт и почему на сцене находится Боровой, который изменил весь сценарий и, вместо детского хора ветеранов, первым теперь должен выходить Баба — бездарный актёр Иванов, всё, что он умел — это показывать дешёвые фокусы.
Для самого Иванова, актёра-неудачника, внезапное выдвижение в начало программы стало шоком. Его трясло от страха, и он плакал от безысходности. Во-первых, он боялся сцены. Во-вторых, его жутко пугал Бубенцов, который мог в любой момент появиться и разнести его «дешёвые фокусы» в пух и прах. Мысли путались: где тюрбан, где перчатки, а главное — где его жена-ассистентка? Она, увидев панику и смену программы, занервничала ещё сильнее мужа и убежала «попудрить носик», то есть выпить сто грамм для храбрости в своей гримёрке. Мысли в голове у Иванова совершенно перепутались в тугой комок страха. Он механически делал пассы руками, путая восточные заклинания с цитатами из Чехова.
Нужно было любыми средствами спасать концерт, Адам Иосифович вытолкнул Иванова на сцену, остальным велел разыскать Бубенцова.
Раджа Баба выступал в окружении двух экзотических девушек-танцовщиц, он танцевал вместе с ними, чтобы хоть как-нибудь успокоить свою нервозность. Танец закончился, а он продолжал какое-то время танцевать. Девушки его остановили и помогли снять тюрбан, плащ и перчатки. Оркестр ударил в барабаны, Раджа Баба махнул рукой, и у восточных девушек на плечах появились голуби, он ещё раз взмахнул рукой, и голуби превратились в яйца, упали и разбились. В зале раздались аплодисменты. Иванов облегчённо вздохнул и выдавил из себя улыбку. Следующий свой номер Раджа Баба показывал уже спокойно и уверенно. Из зала он приглашал на сцену своих родственников, и те, словно впервые оказались рядом с магом, изображали удивление и беспокойство. «Загипнотизированные» то плавали, то дрались, целовались, взлетали и падали. В таком же состоянии они удалились за кулисы, больше в зале их никто не видел. Всё выглядело вполне натурально. Третий трюк заключался в исчезновении одной из ассистенток и следовавшем затем её волшебном появлении. Раджа Баба хлопнул в ладоши, и два араба, в не концертное время грузчики театра и собутыльники Иванова, внесли огромный чёрный ящик. Они поставили ящик в центре сцены, поклонились Радже Бабе и в поклонах удалились допивать бутылку портвейна.
Проверить его, заглянуть внутрь — эта простая мысль даже не посетила воспалённый мозг фокусника. Во-первых, ящик всегда проверяли до выноса на сцену — так было заведено. Во-вторых, сейчас ему было не до проверок: он с ужасом думал, где же его жена-ассистентка, и украдкой оглядывал кулисы в её поисках. В-третьих, авторитет нового конферансье, Борового, который уверенно командовал за кулисами, был столь непререкаем в этот момент хаоса, что просто не допускал мысли о сбое. Александр Сергеевич лично подошёл к ящику, похлопал по нему, давая знак грузчикам, и многозначительно сказал Иванову: «Всё готово, Сергей Петрович, ящик в полном порядке. Давайте, удивляйте народ!» И фокусник, с облегчением кивнув, поверил. Он верил в этот момент любому, кто говорил с ним уверенно. Его собственная жена, наконец появившись из-за кулис. Обычная театральная предпремьерная лихорадка, помноженная на чрезвычайные обстоятельства, сделала своё дело — роковая проверка так и не была проведена. Ящик с «секретом» ждал своего часа на глазах у сотен людей, а ключ к разгадке спокойно стоял, наслаждаясь зрелищем.
— А сейчас...! Смертельный номер, — объявил Раджа Баба на чистом русском языке. — Моя ассистентка сейчас зайдёт в ящик и исчезнет!
Зазвучала барабанная дробь, удары звучали всё быстрее и быстрее. Жена-ассистентка, улыбаясь зрителям, зашла в открытый ящик, помахала на прощание рукой, несколько мужчин в зале решили, что она машет лично им, и в ответ тоже помахали. Раджа Баба взмахнул рукой, музыка прекратилась, он ещё раз взмахнул рукой, и из ящика повалил голубой дым. В зале и на сцене воцарилась тишина, все замерли в ожидании. Голубой дым рассеялся, Раджа Баба медленно открыл дверцу ящика. Все дружно ахнули и зааплодировали — ящик оказался пуст. Раджа Баба воодушевлённо поклонился зрителям.
— А теперь, — объявил маг, вошедший в фурор. — Я верну мою бедную наложницу обратно в ящик!
Барабаны вновь стали отбивать дробь и с каждым ударом всё быстрее и быстрее. Раджа Баба снова запер ящик на замок и пару раз махнул рукой. Барабаны умолкли. Из ящика повалил не привычный голубой, а едкий серый дым (Боровой подсунул туда специальную шашку из пожарного запаса), у Иванова ёкнуло сердце, но было уже поздно. Великий маг Раджа Баба быстро открыл дверцу ящика и увидел то, что навсегда лишило его дара речи и желания показывать фокусы. И это было страшнее любого провала.
В ящике, вместо его супруги, сидел голый, связанный, с кляпом во рту Бубенцов. В зале послышались смешки. Раджа Баба, онемел от страха — в его ящике находилась сама звезда театра, да ещё в таком виде. Раджа Баба был в ужасе и сам не заметил, как растворился среди декораций, за ним растворились девушки-танцовщицы. На сцене остался стоять чёрный ящик, в котором сидел голый Бубенцов. Смешки в зале медленно переходили в звонкий смех. Никто не додумался унести ящик со сцены, и вскоре весь зал гремел от хохота.
Адама Иосифовича увезли в больницу на скорой помощи. Вместо директора в ложу для почётных гостей прибежал главный режиссёр. Он хотел попросить извинения за срыв концерта от своего и директора имени и спросить, не прекратить ли всё это безобразие, но опешил от увиденного. Уважаемые гости задыхались от смеха и дружно хлопали в ладоши. Увидев режиссёра, они похвалили его за прекрасный концерт, похвалили нового, талантливого актёра, записали его имя с фамилией и велели продолжать.
Из-за кулис выбежал Александр Сергеевич. Радость и торжество победы переполняли его душу.
— Друзья мои, прошу тишины! — радостно начал Александр Сергеевич. — Хорошее начало праздничного концерта, по этому поводу обязательно нужно прочесть небольшое стихотворение на тему «Театральные звёзды» и о том, что с ними случается в самый неожиданный момент. — И Александр Сергеевич начал декламировать.

Горела яркая звезда,
На сцене излучала свет она.
И казалось, навсегда
Звезда останется одна.
Но звёзды горят и гаснут,
Их свет не вечен, их путь недолог.
Сегодня ты — король, а завтра — пыль,
И твой трон займёт другой.

Он закончил читать и закрыл ящик, раздались бурные аплодисменты. Александр Сергеевич позвал двух арабов-грузчиков, и они унесли ящик. Конферансье объявил:
— А теперь послушаем песни нашей великой примадонны.
Зал взорвался в аплодисментах, Бубенцова все забыли, на театральном помосте зажглась новая звезда — в облике Александра Сергеевича Борового. На протяжении всего концерта ему аплодировали, кричали «бис», «браво», «браво бис», «брависсимо». Как долго будет гореть новая звезда, никто не знал. Впрочем, пока зал аплодировал Александру Сергеевичу, он был счастлив.