Три скрипки

Из мира искусств
3

Концертный зал был наполнен едва уловимым гулом ожидания. Последние аккорды предыдущего произведения ещё витали в воздухе, растворяясь в тишине. На сцене, освещённой мягким светом софитов, во второй пульте оркестра Алексей нервно поправлял струну. Его взгляд, против воли, притянуло к фигуре Ивана у первого пульта. Тот, уронив смычок на колено, с закрытыми глазами что-то тихо напевал, полностью погружённый в себя, — эта сосредоточенная отстранённость всегда казалась Алексею проявлением превосходства.
«Он даже не волнуется», — пронеслось в голове у Алексея. Сам он с утра чувствовал ком в горле, а пальцы, обычно послушные, сейчас казались деревянными. Он вспомнил, как Иван вчера на репетиции, не глядя в ноты, сыграл каденцию, которую Алексей всю неделю разбирал по тактам. И сделал это с какой-то небрежной грацией, от которой у Алексея сжалось сердце. «Чем я хуже? — думал он. — Та же техника, те же учителя, те же часы репетиций. А он — первый. Всегда первый».
Рядом, в третьем пульте, Мария дышала глубоко и ровно, как её учили справляться с паникой. Её мысли, однако, метались. Она видела, как дирижёр перед выходом положил руку на плечо Ивану и что-то сказал с одобрительной улыбкой. Ей же он лишь кивнул. «Разве моё стаккато в третьей части было хуже? — терзал её внутренний голос. — Или тембр? Или просто… я?»
Дирижёр взмахнул палочкой. Иван, как всегда, повёл за собой — его звук был ясным, уверенным, словно луч света в полумраке сцены. Алексей вступил чуть позже, чем нужно, и ему пришлось догонять. Его игра была техничной, безупречной, но в ней не было той лёгкости, того дыхания, что исходили от Ивана. Мария старалась изо всех сил, её звук был чист и эмоционален, но в самые важные моменты её перекрывала первая скрипка — так было задумано партитурой, но сегодня это жгло особенно болезненно.
В антракте, кутаясь в палантин, Мария стояла у окна, глядя на мокрый асфальт. К ней подошёл Алексей, держа два стаканчика с водой.
— Нервничаешь? — спросил он просто.
— У меня трясутся колени, — призналась она с горькой усмешкой, приняв воду. — А у него, смотри, — она кивнула в сторону Ивана, который что-то оживлённо обсуждал с виолончелисткой, — будто на пикнике.
— Он просто умеет это не показывать, — сказал Алексей, но в его тоне слышалось сомнение. Он заметил, как тонкие пальцы Марии тоже слегка дрожат. Неловкое молчание повисло между ними, не враждебное, а скорее общее, объединённое одним чувством. — У тебя… прекрасно вышла вторая тема в адажио. Очень тепло.
Мария взглянула на него с удивлением. Она сама была недовольна тем моментом.
— Правда? А мне казалось, я её «задушила».
— Нет-нет, — Алексей покачал головой, и на мгновение его лицо потеряло привычное напряжённое выражение. — Именно тепло. Мне не хватает этого иногда. Я слишком зациклен на точности.
Это была неожиданно глубокая и уязвимая фраза. Мария улыбнулась впервые за вечер.
— Спасибо. А у тебя филигранная техника в быстрых пассажах. Завидую.
Они улыбнулись друг другу, и на секунду Иван с его лёгкостью отошёл на второй план.
Когда последний аккорд прозвучал и зал взорвался аплодисментами, Иван, как всегда, сделал шаг вперёд, принимая овации. Мария и Алексей, хоть вся сцена была ярко освещена, чувствовали себя в тени, улыбаясь через силу.
После концерта, в душной артистической, Мария не выдержала. Она не кричала, её голос был тихим и усталым.
— Почему он всегда первый?
Алексей, стоявший у зеркала, обернулся.
— Потому что он везунчик, — сказал он с завистью. — У него это в крови.
— Но это несправедливо! — Мария встала, её голос дрожал. — Я работаю не меньше. Я играю не хуже. Почему его всегда замечают?
Алексей вздохнул и подошёл к ней.
— Мария, ты играешь прекрасно и не хуже его.
— Ты тоже так думаешь? — она посмотрела на него с надеждой.
Алексей пожал плечами.
— Я думаю, что мы оба играем лучше него.
— Но я хочу большего, — прошептала Мария.
Алексей усмехнулся.
— Знаешь, я тоже заслуживаю большего. Иногда кажется, что сколько ни бейся, всё равно останешься на вторых ролях. Буквально. Я однажды подсчитал, сколько тактов сольных партий у первого пульта в нашем репертуаре. Цифры убийственные. И дело даже не в количестве, а в… видимости. Его звук — это ориентир для всех. Наш — часть фона. Мы как хорошие солдаты в идеальной шеренге.
— Но мы же тоже важны, — сказала Мария, больше убеждая себя.
— Конечно. Без нас гармония рухнет. Но памятники ставят полководцам, — горько усмехнулся Алексей.
В этот момент вошёл Иван. Он был бледен, и под глазами виднелась тёмная усталость, которой не было видно со сцены.
— Фух, выдержали, — он скинул фрачный пиджак на спинку стула. — Маш, ты сегодня прямо сияла в середине третьей части. Алексею отдельное спасибо — твой тембр в нижнем регистре просто спасал, когда у меня там была эта кошмарная трель.
Алексей и Мария переглянулись. Комплименты звучали искренне и были слишком конкретны, чтобы быть простой вежливостью. Ненависть к Ивану вспыхнула с новой силой.
— Я? — переспросила Мария.
— Да ты. Было слышно каждое движение смычка. Чистая работа.
Иван сел, массируя виски. Внезапно он показался не недосягаемым идолом, а очень уставшим человеком, который несёт на своих плечах груз ответственности за весь пульт.
— Иван, — начал Алексей, отложив тряпку. — Откуда у тебя эта… уверенность? На сцене.
Иван задумался, глядя в пол.
— Уверенности нет, — сказал он на удивление просто. — Есть концентрация. Я просто представляю, что играю не в зале, а… ну, например, в той консерваторской аудитории, где окна на лес выходят. Помнишь, Алёш? Мы с тобой там к выпускному готовились, а за окном сойки орали.
Алексей вспомнил. Да, было дело.
— И ты не думаешь о том, что тебя оценивают? — неверием звучал голос Марии.
— Стараюсь не думать. А если думаю — проваливаюсь. Как на том прослушивании в филармонию, помнишь? Весь трясся. — Иван посмотрел на них обоих. Его взгляд был прямым и немного беззащитным. — Вы оба играете феноменально. Иногда я слушаю вас на репетициях и думаю: «Вот это звук, вот это фразировка». А мне надо просто вести. Это другая задача.
После его ухода в комнате долго висела тишина.
— Он… не такой, каким хочет казаться, — медленно проговорила Мария.
— Да, — согласился Алексей. — Но от этого не легче. Теперь я ещё и завидую его умению скрывать панику.
Их сближение после этого вечера было не стремительным, а постепенным. Зависть и разочарование стали фундаментом, поводом для первого честного разговора. Они начали оставаться после репетиций, чтобы разобрать сложные места вместе. Алексей, с его педантичностью, помогал Марии выстраивать сложные пассажи, а она, с её чувственным отношением к музыке, учила его «дышать» фразой. Они открыли, что оба обожают Свиридова, и ненавидят одинаково Баха, с его фугами. Как-то раз, засидевшись за нотами, они пропустили последний трамвай, и Алексей вызвался проводить Марию пешком через весь город. Шли под холодным осенним дождём, смеялись над вспомнившимися курьёзными случаями из консерватории, и ни разу не заговорили об Иване.
Их союз родился из огня ненависти, постепенно превратившись в тихие воды взаимопонимания, в котором общая обида была главенствующей. Они нашли в друг друге то, чего не хватало каждому: он — живой отклик, она — структурную опору. Их обоюдная ненависть к Ивану зародила любовь. Поженились они тихо, без помпы. Иван был свидетелем — они хотели ему что-то доказать. Когда Иван получал очередную сольную партию, Мария стискивала зубы, а Алексей уходил в себя. Как ни парадоксально, чем больше они завидовали и ненавидели Ивана, тем крепче была их семья. Иван стал крёстным их первенца. Их жизни, их музыка и их непростые чувства навсегда переплелись в одну сложную, неидеальную, но прекрасную партитуру.