Гамлет

Из мира искусств
4

На улице стояла ужасная погода. Неделю шёл дождь, не переставая, превращая тротуары в мокрые, скользкие дорожки, а воздух — в холодную, сырую пелену. Прохожие, сжимаясь от ветра и холода, спешили по своим делам, укутанные в плащи и куртки, с поднятыми воротниками. Их лица были скрыты под капюшонами и зонтами, а мысли — далеки от окружающего мира. Никто не обращал внимания на афишу, висевшую на стене старого кирпичного дома. Она была промокшей и потрёпанной, нижний угол отклеился и прилип к основной части, скрывая последние слова текста:

«Единственный раз в
вашем городе!
Молодой актёр из…»

Дальше прочесть было невозможно. Но даже если бы кто-то и остановился, вряд ли бы это кого-то заинтересовало. В такую погоду люди думали только о том, как бы поскорее добраться до тепла и сухости.
Напротив дома, через узкую улицу, находилось небольшое здание с вывеской «Камерный театр». Оно было таким же неприметным, как и афиша, и лишь те, кто знал о его существовании, могли найти его среди множества других строений. Внутри был крошечный зал с деревянными скамьями, рассчитанный на двадцать человек, и такая же маленькая сцена, затянутая тёмно-бордовым занавесом. Сегодня в зале сидело всего семь человек. Трое из них, судя по громкому смеху и разговорам, были явно пьяны. Остальные — случайные прохожие, которые зашли сюда, чтобы на короткое время спрятаться от дождя. Они сидели, сгорбившись, погружённые в свои мысли, не обращая внимания на то, что происходило вокруг.
На сцене стоял высокий рыжеватый молодой человек. Его волосы, слегка растрёпанные, отливали медным блеском под светом единственной лампы, висящей над сценой. Он был одет в простую белую рубашку и чёрные брюки, которые казались немного великоватыми для его худощавой фигуры. Его лицо было бледным, с тонкими, почти хрупкими чертами, но глаза горели внутренним огнём. Он не обращал внимания на пьяный храп и перешёптывания в зале. Для него в этот момент существовала только сцена, только текст, который он произносил с таким вдохновением, будто от этого зависела его жизнь.
Он читал Шекспира. Его голос, то тихий и проникновенный, то громкий и полный отчаяния, заполнял зал, словно пытаясь пробиться сквозь стену равнодушия. Он говорил с призраком отца Гамлета, словно тот действительно стоял перед ним, и его глаза горели огнём, который не могли погасить ни холод, ни равнодушие окружающих. Он обращался к Офелии, будто она сидела в первом ряду, и его слова были наполнены такой болью и нежностью, что даже один из пьяных зрителей на мгновение замолчал, уставившись на сцену.
«Быть или не быть?..» — этот вопрос, казалось, висел в воздухе, как неразрешимая загадка. Для актёра он был не просто строкой из пьесы, а вопросом, который он задавал себе каждый день. Быть ли ему актёром, несмотря на нищету, равнодушие и отсутствие признания? Или сдаться, как это сделали многие, кто когда-то мечтал о сцене?
Он выбрал «быть». И в этом маленьком зале, перед горсткой случайных зрителей, он доказывал это своим существованием. Его игра была не для них, а для него самого. Для его души, которая не могла молчать.
Вдруг один из пьяных зрителей, мужчина в помятой куртке, громко засмеялся и крикнул:
— Да хватит уже ныть! Кому это интересно!
Его друзья подхватили смех, но актёр не остановился. Он даже не взглянул в их сторону. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы этого зала, за пределы этого города. Он продолжал говорить, словно не замечая ничего вокруг.
Один из случайных зрителей, пожилой мужчина в промокшем пальто, вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на сцену. Его глаза, до этого тусклые и усталые, загорелись интересом. Он выпрямился на скамье, словно пытаясь расслышать каждое слово. Ему было знакомо это чувство — чувство, когда ты остаёшься один на один со своими мыслями, когда весь мир кажется чужим и враждебным. И в голосе актёра он услышал что-то настоящее, что-то, что задело его за живое.
Дождь за окном усилился, стуча по стеклу, как будто пытаясь попасть внутрь. Ветер выл, раскачивая фонарь на улице, и свет от него мелькал в окнах зала, создавая причудливые тени на стенах. Но в зале было тихо, если не считать голоса актёра. Даже пьяные зрители постепенно замолчали, невольно поддаваясь магии его слов.
Когда он закончил монолог, в зале на мгновение воцарилась тишина. Даже дождь за окном будто стих. Потом пожилой мужчина медленно поднялся с места и начал аплодировать. Его хлопки были тихими, но настойчивыми. К нему присоединился ещё один зритель, затем другой. Даже пьяные мужчины, хоть и нехотя, похлопали пару раз.
Актёр стоял на сцене, слегка сгорбившись, как будто только сейчас осознал, где он находится. Он медленно опустил голову, а затем поклонился. Это был не театральный поклон, а скорее жест благодарности — не столько зрителям, сколько самому себе, за то, что он смог, за то, что он выстоял.
Он вышел из зала через боковую дверь, ведущую за кулисы. Там было темно и холодно. Он сел на старый деревянный ящик, закрыл лицо руками и глубоко вздохнул. За стеной снова раздавались голоса и смех, но он их не слышал. Он думал о том, что будет завтра. О том, куда он пойдёт, что будет делать. У него не было денег, не было планов, не было даже крыши над головой. Но у него был его талант, его страсть, его вера в то, что он делает что-то важное. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.
— Зачем ты это делаешь? — раздался тихий голос.
Актёр открыл глаза и увидел молодую женщину, стоявшую в тени. Она была одета в простое платье, а её лицо выражало смесь любопытства и сочувствия.
— Зачем? — повторил он вопрос, глядя на неё. — Потому что это всё, что у меня есть. Всё, что мне осталось.
Женщина молчала, но её взгляд говорил больше, чем слова. Она подошла ближе и протянула ему стакан воды.
— Спасибо, — прошептал он, принимая его.
— Ты был великолепен, — сказала она. — Даже если они этого не понимают.
Актёр улыбнулся, но в его улыбке была горечь.
— Они не должны понимать. Это не для них. Это для меня.
Женщина кивнула, словно соглашаясь с чем-то важным.
— Ты знаешь, что завтра тебя здесь не будет. Зал будет пуст, а афиша исчезнет. Но это не значит, что твои слова пропадут зря.
Он посмотрел на неё, пытаясь понять, что она имела в виду.
— Слова, которые ты произносишь, — они остаются. В воздухе, в памяти, в сердцах тех, кто их слышит. Даже если это всего один человек.
Актёр задумался. Её слова задели что-то глубоко внутри него.
— Может быть, ты права, — сказал он наконец. — Может быть, это и есть смысл.
Она улыбнулась и повернулась, чтобы уйти.
— Подожди, — окликнул он её. — Как тебя зовут?
Она остановилась, но не обернулась.
— Это не важно. Просто знай, что ты не один.
И она исчезла в темноте, оставив его с мыслями, которые он не мог выразить.
На улице дождь всё шёл, а афиша на стене, наконец, отклеилась и упала в лужу. Но это уже не имело значения.
На следующий день дождь прекратился, но небо оставалось хмурым. Афиша исчезла, а зал был пуст. Актёр стоял на сцене, глядя на пустые кресла.
Он знал, что его время здесь закончилось. Но в его сердце что-то изменилось. Он больше не чувствовал себя одиноким.
— Быть или не быть?.. — прошептал он, глядя в пустоту.
И он, как всегда, знал, что ответ был всегда — «быть».
Он улыбнулся, повернулся и ушёл, оставив зал в тишине.
Но его слова, как эхо, остались в воздухе, готовые коснуться чьей-то души. Потому что в этот момент, в этом крошечном зале, искусство жило. И оно было настоящим.