История марсианского кота

Эта история — компиляция диктофонных записей и моих личных воспоминаний той удивительной встречи. Я сознательно смешал всё в одну кучу, чтобы было, во-первых, литературнее, а во-вторых, потому что реальные данные до сих пор находятся в закрытом архиве. По тем же причинам я изменил имена и утаил цель и название нашей экспедиции.

На самом деле наш разговор совсем не выглядел как интервью, но для литератора-самоучки этот формат показался удобнее.

Поскольку сам рассказ начинается с речи моего собеседника (он представился именем Пак), я должен сделать одно пояснение, особенно для тех из вас, кто не сталкивался с межзвёздными кораблями.

Большую часть времени корабль двигался автономно. Двое из троих всё время находились в анабиозе. И только дежурный раз в месяц на протяжении полугода просыпался для обслуживания систем корабля. Пак не внезапно оказался на нашем судне. Был запрос на сближение и довольно долгая стыковка. Необъяснимо здесь скорее моё поведение: по инструкции я должен был разбудить капитана. Как вы поняли, я этого не сделал.

Теперь-то я подозреваю, что вся эта история с запросом на сближение была всего лишь бутафорией. Зачем и почему? Может быть, Пак просто заботился о моих нервных клетках…

Произошедшее со мной нельзя объяснить отравлением или галлюцинацией. Впрочем, вы сами убедитесь в этом в конце. Опережая события, хочу сразу попросить всех, кто читает эту историю, выбросить из головы магию и прочие игрушки прошлого. Давайте не будем опускаться в развитии! Даже тот факт, что ничего подобного не встречал никто за всё время звёздного переселения, не должен настраивать нас на мистику. Пока существует род людской, мы будем сталкиваться с неизвестным и необъяснимым. И задача нашего века — научиться быть как дети, которые не придумывают ответы на вопросы, а желают сами разобраться в происходящем.

***

Спустя время прочитал своё вступление и увидел, как легко начинаю поэтизировать. В частности, призыв «быть как дети» очевидно логически слаб. Простите мою неопытность. Никогда не думал, что придётся стать писателем. Однако переписывать не стану.

Дополню только ещё одной просьбой: не искать глобального смысла в словах марсианского кота. Наше общение происходило на том понятном всем сердечном уровне, на котором мы обычно говорим с близкими людьми. Это настроение задал сам Пак. При этом он умудрялся порой почти грубить, но совершенно при этом не обижал.

***

Отложил записи на месяц и теперь снова не могу начать без дополнения к предисловию. Во-первых, я совсем не описал Пака. Многие полагают, что совершенно известно, как выглядели марсианские коты, но это не совсем так. Пак действительно лицом (или мордой) очень похож на наших кошачьих, но только мордой. Руки и ноги его ничем не уступают человеческим, ну разве что меньше размерами. Хвоста же я не видел вовсе. Возможно, он есть, но короткий и спрятан под его просторным одеянием, а возможно, и отсутствует совсем.

И последнее (хотя я и так уже невероятно затянул). Прошу тебя, дорогой читатель: не сравнивай мышление этого существа (Пака) с собой. Чем больше я размышляю над его словами, тем больше вижу его совершенное отличие от всех известных мне разумных рас.

Пак:

— Иногда я его нахожу, и тогда радуюсь. Это самые счастливые дни моей жизни. Здесь, в космосе, нет ничего весёлого, кроме творчества. Но рациональное моё сознание постоянно взывает к сухому принятию жизни. Если я поддаюсь, то Творческий теряется, зажимается и убегает. Он очень ранимый, ты знаешь… И снова я его ищу в себе, потому что иначе можно с ума свихнуться. Все эти приборные панели, светящиеся кнопочки, рычаги. В иллюминаторах — бесконечные звёзды и бесконечная тьма за ними.

Иногда попадается более яркая звезда, тогда я смотрю на неё и представляю, как приземляюсь на какую-нибудь планету или луну. А там много зелени, цветы, деревья, люди в цветных одеждах. И обязательно чтобы праздник: люди танцуют, звучит музыка...

Конечно же, это только моя фантазия. Я не имею возможности приземлиться… прилуниться… — Хищные кошачьи глаза прищурились, будто он вглядывался в темноту. — А также — «прилипнуть» и «присобачиться». — подытожил он неожиданно. — Твой язык богат на все эти «при».

— Его называют великим и могучим, — похвастался я, уразумев причину странного набора слов.

— Вижу, вижу.

— Видите?

— Не забивай себе голову, человек. Даже силами и могуществом твоего языка — кот продолжал с той же интонацией, но мне стало стыдно за хвастовство — я не смогу объяснить тебе, как воспринимаю чужие языки. Слово «считываю» было бы понятнее тебе, но оно ничего общего не имеет с действительностью. А вот «вижу» — где-то рядом.

— Хорошо. Так почему вы не можете приземлиться?

— Моя цель не даст мне этого сделать.

— Понимаю: вы не должны отклоняться от курса. А какова же ваша цель в космосе? Если она не секретна, конечно.

— Человек, ничего тебе не понятно. Не цель в космосе, а цель моей жизни не даёт мне посещать другие миры.

— Цель вашей жизни…?

— Цель моей жизни — холить и лелеять Творческого. Я уже четверть часа об этом говорю. (Напоминаю, что я не сразу включил запись. Прим. авт.).

— Извините, кажется, я вас неправильно понял. Я было подумал, что это просто фигура речи. На моей планете люди искусства иногда говорят о некоей сущности, которая толкает их на творчество.

— Можешь не объяснять.

— Да, простите. Кстати, вы всё-таки расскажете побольше об этом способе считывания языка? — Кот улыбнулся во всю свою кошачью пасть и довольно долго молча смотрел на меня. Потом вдруг устало опустил глаза.

Помню, я подумал сначала, что это существо просто устало говорить на незнакомом языке. Теперь-то я понимаю, что то была не усталость, а скука. Скука от общения со мной. Честно говоря, обижаться мне не на что, ведь я и в самом деле не академик. Скромный специалист — пилот «Электромухи» (так мы между собой переиначили иностранное «El-Fly»). Да я и не обижаюсь, но немного стыдно за свои вопросы сегодня.

Однако мне повезло. Пак проигнорировал мой последний вопрос и после достаточно длинной паузы продолжил.

— Я даже не знаю, с чего начать… — сказал он. — Тысячу лет или гораздо больше (кому бы пришло в голову тогда это считать?) мы жили в полном согласии со своей природой… Честно говоря, «согласие с природой» не совсем точно звучит. Но в твоём языке нет нужных понятий. Возможно, он великий и могучий, но уж очень неконкретный. — Пак снова улыбнулся мне той улыбкой, которой с самого начала расположил меня к себе.

— Это правда, — ответил я.

— Если точнее, то мы были частью того сотворённого мира, который был вверен в наше попечение. Но это не значит, что мир не мог обходиться и без нас…

Не задавай вопросов, человек, мне и так сложно. — Опередил он меня.

— Да, конечно, я только хотел уточнить про сотворённый мир… но хорошо, это потом.

— Прогресс нам принесли Уоки, ты с ними уже встречался, судя по твоей одежде. — Я в самом деле был одет в лёгкий комбинезон Уоков — этих неутомимых учителей-альтруистов. Комбинезон, к слову, совсем не простой. При нажатии небольшой кнопочки у плеча его материал начинает быстро расти, закрывая каждый участок тела, а на голове образуя прозрачный шлем. И вот, всего через полминуты ты стоишь в настоящем скафандре. Но ценен не столько сам подарок, сколько учебные файлы по выращиванию этих скафандров.

Уоки в основном общались с Карлом и Еленой. Карл — наш капитан, а Елена — биолог. Но скафандры подарили всей команде, то есть всем троим, включая меня. — Немного знакомы, — подтвердил я скромно.

— Они замечательные. Никто не может понять их миссию, хотя они всем стремятся о ней рассказать. Но речь о другом.

Получив от Уоков технику и возможность самостоятельно развиваться, мы буквально взлетели. Всего через триста лет мы отстроили огромные города, которых не знали до того. Мы победили голод и безработицу, хронические болезни и недостаточный уровень образования. К слову сказать, мы не знали большей части этих проблем до Уоков. Я их совершенно не виню. Это мы не смогли применить их дар во благо...

Но одну болезнь мы победить не смогли. Биологи говорили, что она есть в каждом Лу (так мы называемся, а вовсе не «марсианские коты»).

— И как проявлялась эта болезнь?

— Проявлялась? Проявлялась она у всех по-разному: у кого в странных желаниях, а у кого в отсутствии желаний.

— У нас такие заболевания называются психическими.

— Дело в том, что ты неправильно задал вопрос. Важно не то, как это проявлялось, а чем оно по сути являлось. Но я уже понимаю, что от вашего брата вопросов по сути ждать не приходится. — Пак говорил снисходительно, почти грубо. Но, странно, обижаться на него было невозможно.

— Эта болезнь не была болезнью, а загнанной вглубь нашей истинной природой. Прогресс научил нас мыслить рационально: взвешивать выгоды, достигать цели. Стоит ли говорить, что мы, не знавшие убийства ещё совсем недавно, после первой пролитой во имя цели крови пустились в бесконечные войны?

Я сказал, что мы взлетели за триста лет. Да, ведь главный двигатель прогресса — война. Наш прогресс совсем не похож на ваш, не сравнивай, — сказал он вдруг, точно угадав мои мысли. — Представь себе невинных детей, оказавшихся на необитаемом острове с огнестрельным оружием. Все их лучшие чувства, воспитание и тяга к добру вдруг начинают служить поводом для мщения, доминирования, злости.

— Кажется, я читал нечто подобное когда-то.

— А я был участником этого, человек.

И когда смертность в бесконечной мировой войне поставила на карту само существование нашего мира; когда смертность настолько превысила рождаемость, что исчезновение наше увидели все… Даже тогда война не закончилась. Но вдруг появились первые симптомы болезни. Более всего болезнь проявлялась среди обычных солдат, к которым принадлежал и я. Почему именно среди нас, не спрашивай, не знаю…

— Так что же это было? — нетерпеливо поторопил я кота.

Пак неловко поёрзал в кресле и сказал: «Внутренний голос». — Сказав это, он испытывающе посмотрел мне в глаза. — Иногда робкий, иногда громкий и настойчивый. Голос, требующий странного. Это трудно передать, потому что со стороны невозможно понять силу убеждения этого голоса. Первых бросивших оружие Лу просто расстреляли. Их расстреливали враги как лёгкую мишень. Их расстреливали свои как предателей. Многих подвергали пыткам в специальных службах, пытаясь выяснить причину предательства. — Пак помолчал, глядя в пол, сжимая короткими пальцами подлокотник. — Ты не представляешь, до какой ненависти мы дошли в отношении друг к другу. Ваши мировые войны, где одни нападали, а другие защищались, по сравнению с нашей Войной — детские игры.

— Так вы знакомы с нашей историей?

Пак замолчал, и снова в его лице появилась снисходительность. — Я позже объясню, но впредь называй меня на «ты». Ведь я здесь один.

— Простите, это всего лишь вежливое обращение.

— Вижу, но это ужасно глупо, ты не находишь?

— Хм… Пак, — впервые обратился я к нему по имени. — Продолжай, пожалуйста. Что же внушал тебе твой внутренний голос?

Вдруг мой гость улыбнулся, глаза его стали добрыми, будто я показал ему котёнка.

— Он просил странных вещей…

Он или они… Наверное, всё-таки он, в единственном числе. Хотя каждый слышал голос индивидуально. Мы так и не поняли, один и тот же голос звучал в наших головах, или у каждого свой.

Он просил странных для толпы взбесившихся Лу вещей…

Ты знаешь. — Он снова улыбнулся, но теперь как бы застенчиво. — В самый первый раз он попросил меня защитить цветок у меня под ногами. Я посмотрел тогда под ноги и действительно нашёл там крохотный белый цветок. Вроде вашего подснежника…

После этих слов я напрягся. Откуда Пак может знать, какие на Земле бывают цветы? Он утверждает, что родом с Марса, но Марс был мёртвой планетой задолго до первых полётов в космос наших кораблей.

— А почему ты считаешь, что мы должны были освоить космос позже людей? — спросил Пак, хотя я не озвучивал то, о чём думал.

— Так ты читаешь мысли? — догадался я наконец.

— Я их вижу. Уже кажется, говорил. Твои мысли связаны с эмоциями. Вы, люди, очень эмоциональные существа. Потому мне так легко удалось усвоить твой язык. Уоки, например, совсем другие. Я их не понимаю. И мне кажется, что они тоже не в состоянии понять, что не всегда их дары приносят пользу.

Ну а по поводу смерти планеты я скажу попозже, если позволишь. Ведь тебе интересно, что было дальше?

— Значит, голос сказал тебе защищать цветок. И что ты сделал?

— Я его действительно защищал. Лёг на землю и прикрывал его собой.

— Как голос говорил тебе? Я не совсем понимаю, что именно надо было сказать, чтобы солдат вмиг переменил свои взгляды и бросился защищать такую мелочь. Да и от чего защищать? На цветок покушались?

— Голос говорил не словами. А по поводу взглядов… Я много думал об этом. Мне кажется, что внутри меня, внутри каждого, в ком открылся Голос, уже произошёл какой-то процесс. Мы просто были готовы к тому, чтобы воспринять Творческого.

Не зря учёные называли это явление нашей изначальной природой.

— А! Так Творческий и Голос — это одно и то же?

— Ну конечно, человек. Я рад, что ты наконец догадался.

— Если не словами, то как? — уточнил я, пропустив его колкость. — Образно?

— Даже не образами. Он будто нажал внутри меня на что-то, и мне стало бесконечно больно, и страшно, и стыдно. Больно потому, что я причинил много боли, страшно от того, что не могу ничего изменить, и стыдно за весь свой старый образ мышления. Вокруг меня продолжалась война, но теперь я хотел умереть не с оружием в руках, а прикрыв этот крохотный кусочек настоящей жизни своим телом.

— Что было дальше?

— Дальше был плен. Несколько лет я просидел в одиночной камере. Меня пытались вербовать, ошибочно полагая, что я бросил оружие, проникнувшись их идеями. Когда враги (хотя никакие они мне не враги) поняли, что я бесполезен, то просто заперли меня. Страшное наказание — остаться в одиночестве на несколько лет. Но они не знали, что я теперь был не один.

— Тебя спасли твои соотечественники?

— Нет. За несколько лет эта «болезнь» захватила большинство оставшегося населения планеты. Я автоматически оказался на территории вне военных действий. Хотя воевать ещё пришлось достаточно долго, так как были многие, кто отказался сложить оружие. Именно они и назвали Творческого «болезнью», так как ни у кого из нас не повернулся бы язык такое сказать.

— Таких было много?

— Почти половина.

— Как долго продолжалась война?

— Ещё 20 лет, если перевести на ваше времяисчисление.

— Кто победил?

— Это самый сложный вопрос. Как мы могли победить, если целью нашей было просто перестать воевать? В новых условиях проиграли все: мы, потому что потеряли ещё много жизней; они, потому что были почти полностью уничтожены (и не только нами, но и во внутренних стычках); все, потому что уничтожили планету.

— Значит, пустыня Марса — следствие ваших войн?

— Именно. Мерзость. Мерзость и запустение — вот всё, что нам осталось. Мерзость в виде миллионов трупов и бесконечной тоски о прошлом и запустение в виде неплодородной более земли и разрушенных городов.

Ты, возможно, не понимаешь весь масштаб трагедии, человек. Нас осталось всего несколько семей. Семейные связи восстановились, когда Творческий заговорил в нас. Может быть, только это и можно считать нашей победой.

— Как ты оказался в космосе? Ты был послан остальными в поисках нового мира?

— Человек, я уже говорил тебе, что не могу посещать другие миры.

— Ах да. Цель твоей жизни — холить и лелеять Творческого. Что это вообще значит?

— Именно то, что сказано. Хранить связь с Ним.

— Погоди, ты что-то говорил про то, что Творческий убегает от тебя, а потом возвращается…

— Да. Он ранимый, и я теряю с Ним связь, если начинаю тосковать по обычной (а точнее, старой) своей жизни.

— Ты тоскуешь о времени, когда воевал?

— Пойми, человек! Мы жили войной. Все наши великие цели и сейчас будут звучать прекрасно и притягательно, если отделить их от методов достижения. Я родился во время войны, так же, как мои дед и отец. Мы не считали войну ужасной. Мы строили карьеры, женились и рожали детей. Мы достигали своих эгоистических ценностей. Мы были рабы своего тщеславия. Та жизнь была для меня нормой, а новая — нет.

— Вот как…

— Как я оказался в космосе? Мы все оказались в космосе. Это было много веков назад. И я не совсем то, что ты думаешь. Я только воспоминание проклятой и уничтоженной планеты. Я дух, по-вашему. Я и мои соплеменники давно не живы физически. Но всё-таки мы живы. Мы давно с ними одно целое.

У нас одни воспоминания и одно сознание. Говоря со мной, ты говоришь со всеми Лу. Точнее, с воспоминанием о Лу. Но воспоминанием живым и чувствующим. Поэтому прости меня, похоже, ты был прав, говоря мне «вы».

— Пак, прости, пожалуйста. Я не совсем понял…

— Моя цель — холить и лелеять Творческого. Он изменил нас в прошлом, и Он докончит работу в нас. Тогда и мы упокоимся.

Я открыл глаза и услышал успокаивающую музыку внутри капсулы. Только спустя минуту крышка медленно отделилась и стала с шипением отодвигаться в сторону. Весь цикл пробуждения длится не меньше часа, но это в пересменку. Я же, как дежурный, просыпался раз в месяц, поэтому полный цикл не требовался.

Через десять минут массажа и разминки челюстей я подал голосовую команду о смене музыки. Зазвучали первые аккорды песни «Феанор» группы «Эпидемия», и я сразу почувствовал себя бодрее. Потом были осторожные «первые» шаги и неплотный обед жидкими кашками от Шефа (так мы в шутку назвали нашу машину по выдаче пищи).

Я старался направлять мысли на дело, которым мне предстоит заниматься в смену. То и дело заталкивая поглубже сожаление, что разговор с Паком оказался просто сном.

В зоне отдыха я сел в кресло и сразу понял, что во сне сидел именно в нём. Вот они, сновидения, в них всё основано на нашей памяти, но принимает порой самые причудливые формы. Почему бы не быть говорящему коту? Я сразу вспомнил булгаковского Бегемота и Чеширского кота. Я ел невкусную кашу без всякого удовольствия, просто потому что надо поесть. В зоне отдыха было хорошо и уютно, почти как дома. Впереди меня ждали проверки систем корабля по списку, который я сам месяц назад положил на стол, боком к которому теперь сидел. Желая взять список, я повернулся и увидел на столе диктофон. На его дисплее светилось время остановленной записи: двадцать семь минут.