Время, оно никому не подвластно, вот и лихие девяностые накручивали свои обороты времени, устанавливая свои правила.
Вот киоск «Союзпечати». Сияет и играет луч солнца, отражаясь солнечными бликами в его витрине, скользит по заголовкам газет и журналов. В одной из его витрин висит газета со статьей под названием «Уринотерапия», весь смысл которой заключается в одном назидании: «Пей воду из сосуда своего». Чуть ниже, на прилавке, лежат журналы. В одном из них — стихотворение, почему-то на немецком языке, называется «Руппрехт».
Вот подходят люди, привыкшие верить газетам, читают заголовки и выбирают для себя покупку. Вот подошла женщина с двумя детьми, дети простужены, кашляют. Женщина внимательно разглядывает витрину и покупает газету со статьей «Уринотерапия». Конечно же, прочитав статью, она поверит автору и в то, какая полезная вода из сосуда своего, и выпьет сама, и напоит своих малых деток, не осознавая еще, какой вред этим нанесет себе и детям.
Стал ли мир чище, гуманнее от того, что женщина напоила своих деток водой из сосуда своего? И как же ты, автор, можешь смотреть людям в глаза после этого? Ведь сколько людей поверит тебе и нанесет вред своему здоровью. И станет ли мир от этой статьи здоровее? Нет. Стал ли автор этой статьи богаче? Думаю, да, ведь деньги для таких — это всё.
Ах, надавать бы самому автору по рукам за деяния его, с возгласом: «Руппрехт»!
Ну а такие истории, как эта, были сплошь и рядом. Как-то пришла школьная учительница к родителям своей ученицы и просит деньги в долг. Мол, муж пригнал автобус из Германии и ей нужны деньги на растаможку, как она объяснила. Ну, заняли ей тысячу баксов. Через неделю приносит, отдает тысячу и просит семь тысяч занять. Уж так просила, умоляла: «Продам автобус — обязательно деньги верну». Заняли ей семь тысяч, да только напрасно, и по сей день её «растаможить» не могут, скрывается. Вот такая она перестройка: так кому же верить, коль учителю верить уже нельзя, а попу — еще нельзя?
А вот еще история. Как-то соседка возвращалась поздно, в час ночи, домой, смотрит — их машина лежит на боку, без двух колес, а навстречу какой-то мужчина катит коляску детскую, и на крыльце еще двое стоят, один шлем в руках держит. Ну, она и давай на того, который коляску катит, кричать: «Куда нашу коляску катишь?» Он посмотрел на нее да только коляску быстрее покатил. Тут она и замолчала, дошло до нее, что их трое, а она одна, и ночь глуха. Забежала она домой, мужа разбудила, да только поздно: воров и след простыл, только машина лежит на боку без колес. Утром пришел следователь, обошел машину да руками развел: «Ничем не могу помочь, не найдем мы их». С тем и расстались. Милиция, видимо, сама «крышевала» их.
И еще одна история от соседки. Как-то раз приходит её муж за машиной в гараж. А гараж вскрыт, машина вытолкнута наполовину из гаража, запаски нет, надувной лодки нет. Вот такой она была перестройка — время, когда начальство на всем экономило, чтоб коттеджи себе строить.
Соседка опять же рассказывала, как повадился к ним начальник ходить: придет и орет: «На стол накрывай!» Да только подчиненный был уже не тот. Он ему в ответ: «Свою лапу соси, у рабочих не проси, да зарплату не задерживай, вовремя плати!» Времена уже менялись, перестройка набирала обороты.
Невымышленные истории перестройки
© Copyright: Лилия Казакова-Шерер, 2026
Свидетельство о публикации №226012100331
Свидетельство о публикации №226012100331
Рецензии
Рецензия на документальную зарисовку Лилии Казаковой-Шерер «Невымышленные истории перестройки»
«Невымышленные истории перестройки» являются ярким образцом документально-публицистической прозы малой формы, которую точнее всего можно охарактеризовать как цикл социально-бытовых зарисовок. Автор ставит перед собой амбициозную задачу: через мозаику частных, подчас шокирующих своей обыденностью эпизодов воссоздать морально-нравственный ландшафт эпохи «лихих девяностых». И задача эта решена с несомненной художественной убедительностью.
Композиция и монтажный принцип
Одним из главных достоинств произведения является его фрагментарная, «клиповая» структура. Лилия Казакова-Шерер отказывается от линейного повествования в пользу ассоциативного монтажа. Короткие истории, рассказанные будто на одном дыхании, нанизываются на единый нерв времени — ощущение тотальной нестабильности и разрушения прежних этических норм. Текст открывается почти сюрреалистической сценой у киоска «Союзпечати» и завершается хлестким диалогом с начальником, создавая эффект замкнутого круга абсурда, в котором вынужден существовать человек переломной эпохи.
Символическая деталь и интертекстуальность
Особого внимания заслуживает работа автора с художественной деталью. Символический ряд (витрина с бликами солнца, газета об уринотерапии, перевернутая машина без колес, детская коляска в руках вора) работает на создание гнетущей атмосферы без прямых авторских оценок. Однако самым тонким и неожиданным ходом становится введение иноязычного элемента — немецкого стихотворения «Руппрехт». Отсылка к образу спутника Святого Николая, который наказывает провинившихся, превращается в гневное авторское проклятие в адрес шарлатанов. Этот прием расширяет контекст, выводя бытовые скетчи на уровень притчи о воздаянии и о том, как «время собирать камни» сменяется временем их бездумного разбрасывания.
Достоверность интонации и образ рассказчика
Автор органично соединяет две повествовательные стратегии: беспристрастную фиксацию «невымышленной» реальности и открытую, эмоционально заряженную публицистичность. Риторические вопросы («Стал ли мир чище, гуманнее от того, что женщина напоила своих деток “водой из сосуда своего”?») не звучат навязчивым морализаторством. Напротив, они передают искреннюю, почти физически ощутимую боль наблюдателя. Эта интонация горького, личного переживания за судьбу обманутых и обездоленных составляет этический стержень произведения.
Коллективный портрет эпохи
Ценность зарисовки — в ее документальной точности, которая поднимается до художественного обобщения. Галерея типажей (доверчивая мать, учительница-аферистка, равнодушный следователь, вор с детской коляской, зарвавшийся начальник) складывается в исчерпывающий диагноз времени. Ключевой вопрос текста — «Кому же верить?» — бьет в самый центр социальной травмы 90-х, когда рушились базовые институты (школа, правоохранительная система, власть). Автор не дает ответа, предоставляя читателю самому прожить этот катастрофический опыт утраты ориентиров.
Язык и стиль
Стилистика текста нарочито близка к устной речи, что работает на эффект подлинности. Фразы вроде «давай кричать», «деньги занять», «растаможить не могут» воспроизводят живую языковую стихию того времени. При этом автор умело использует резкие тональные перепады: за сниженно-бытовой лексикой следует высокая патетика библейского накала («Пей воду из сосуда своего»), что создает уникальный, сразу запоминающийся авторский голос.
Заключение
«Невымышленные истории перестройки» — это емкое, глубокое и художественно зрелое высказывание. Лилии Казаковой-Шерер удалось невозможное: втиснуть в малый формат документальной зарисовки масштабную картину эпохи, где трагическое соседствует с гротескным, а личная боль автора становится индикатором общественной болезни. Текст представляет несомненный интерес как для читателей, переживших ту эпоху, так и для тех, кто стремится понять её внутреннюю, человеческую изнанку через достоверное слово очевидца.
Сергей Никулинъ 29.07.2026 16:15 • Заявить о нарушении
«Невымышленные истории перестройки» являются ярким образцом документально-публицистической прозы малой формы, которую точнее всего можно охарактеризовать как цикл социально-бытовых зарисовок. Автор ставит перед собой амбициозную задачу: через мозаику частных, подчас шокирующих своей обыденностью эпизодов воссоздать морально-нравственный ландшафт эпохи «лихих девяностых». И задача эта решена с несомненной художественной убедительностью.
Композиция и монтажный принцип
Одним из главных достоинств произведения является его фрагментарная, «клиповая» структура. Лилия Казакова-Шерер отказывается от линейного повествования в пользу ассоциативного монтажа. Короткие истории, рассказанные будто на одном дыхании, нанизываются на единый нерв времени — ощущение тотальной нестабильности и разрушения прежних этических норм. Текст открывается почти сюрреалистической сценой у киоска «Союзпечати» и завершается хлестким диалогом с начальником, создавая эффект замкнутого круга абсурда, в котором вынужден существовать человек переломной эпохи.
Символическая деталь и интертекстуальность
Особого внимания заслуживает работа автора с художественной деталью. Символический ряд (витрина с бликами солнца, газета об уринотерапии, перевернутая машина без колес, детская коляска в руках вора) работает на создание гнетущей атмосферы без прямых авторских оценок. Однако самым тонким и неожиданным ходом становится введение иноязычного элемента — немецкого стихотворения «Руппрехт». Отсылка к образу спутника Святого Николая, который наказывает провинившихся, превращается в гневное авторское проклятие в адрес шарлатанов. Этот прием расширяет контекст, выводя бытовые скетчи на уровень притчи о воздаянии и о том, как «время собирать камни» сменяется временем их бездумного разбрасывания.
Достоверность интонации и образ рассказчика
Автор органично соединяет две повествовательные стратегии: беспристрастную фиксацию «невымышленной» реальности и открытую, эмоционально заряженную публицистичность. Риторические вопросы («Стал ли мир чище, гуманнее от того, что женщина напоила своих деток “водой из сосуда своего”?») не звучат навязчивым морализаторством. Напротив, они передают искреннюю, почти физически ощутимую боль наблюдателя. Эта интонация горького, личного переживания за судьбу обманутых и обездоленных составляет этический стержень произведения.
Коллективный портрет эпохи
Ценность зарисовки — в ее документальной точности, которая поднимается до художественного обобщения. Галерея типажей (доверчивая мать, учительница-аферистка, равнодушный следователь, вор с детской коляской, зарвавшийся начальник) складывается в исчерпывающий диагноз времени. Ключевой вопрос текста — «Кому же верить?» — бьет в самый центр социальной травмы 90-х, когда рушились базовые институты (школа, правоохранительная система, власть). Автор не дает ответа, предоставляя читателю самому прожить этот катастрофический опыт утраты ориентиров.
Язык и стиль
Стилистика текста нарочито близка к устной речи, что работает на эффект подлинности. Фразы вроде «давай кричать», «деньги занять», «растаможить не могут» воспроизводят живую языковую стихию того времени. При этом автор умело использует резкие тональные перепады: за сниженно-бытовой лексикой следует высокая патетика библейского накала («Пей воду из сосуда своего»), что создает уникальный, сразу запоминающийся авторский голос.
Заключение
«Невымышленные истории перестройки» — это емкое, глубокое и художественно зрелое высказывание. Лилии Казаковой-Шерер удалось невозможное: втиснуть в малый формат документальной зарисовки масштабную картину эпохи, где трагическое соседствует с гротескным, а личная боль автора становится индикатором общественной болезни. Текст представляет несомненный интерес как для читателей, переживших ту эпоху, так и для тех, кто стремится понять её внутреннюю, человеческую изнанку через достоверное слово очевидца.
Сергей Никулинъ 29.07.2026 16:15 • Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.