Вкус памяти

В детстве я очень много читала. И ничего не ела. А у бабушки готовили.

Точнее, прабабушка и бабушка в том доме, куда меня отправляли на каждые каникулы, готовили много, разнообразно, вкусно, сытно. В доме пахло вечно — то корицей, то тмином, то выпечкой  Они делали заготовки на зиму: раскладывали в банки хрустящие огурчики, как изумрудные сокровища, варили варенье из клубники, сушили яблоки на зиму, чтобы зимой варить компот.Пекли пироги с капустой и яйцом, с вишней, с мясом и рисом. Пили чай из самовара с плюшками, которые таяли во рту.
А я не ела. Была тощая, локти острые, коленки выпирающие, бледная, как страница из старой книги. Сидела за столом, чувствуя  на коленях тяжелую, теплую голову своей собаки Бима. Он смотрел на меня преданно, и я незаметно спускала ему под стол котлеты, размазывала по тарелке картофельное пюре, прятала хлеб в карман. Еда была досадным перерывом между главами. Мир Наташи Ростовой или Д’Артаньяна был реальнее, чем пар над супом.

Я помню, как бабушка вздыхала, глядя на мою нетронутую тарелку: «Книги-книгами, а силы нужны». Но ее руки, вечно пахнущие мукой и укропом, никогда не тянулись наказать меня. Она просто ставила рядом стакан теплого молока с медом — на всякий случай.

Потом, уже взрослея, я сама стала много готовить. Стояла рядом с прабабушкой, училась раскатывать тесто так, чтобы оно не рвалось. Помогала бабушке отделять желтки для безе — воздушных, как облака. Могла приготовить абсолютно все: и торты в три яруса, и заливную рыбу с лимонными дольками, и холодец, прозрачный, как янтарь. Готовила для всех — для праздников, для гостей, для семьи. И также почти не ела. Для меня вкус был не в съедении, а в самом процессе: в магии превращения продуктов в нечто большее, в ритуале, в любви, которую можно положить на тарелку.

Все, что вспоминаю из детства, это еда. Ни походы в гости, ни цирк с клоунами, ни парки аттракционов, ни, упаси боже, музеи и театры, в которые меня так старательно водили, чтобы «вырастить из меня человека». В памяти всплывают не экспонаты или спектакли, а запах жареных пирожков, которые бабушка давала с собой в дорогу, и хруст соленого огурца в поезде.

Вспоминаю еду, которая мне была даром не нужна, но которая стала языком, на котором со мной говорили о любви.

Готовлю себе сейчас, и руки сами помнят движения. Чищу картошку и вижу бабушкины пальцы, быстрые и точные. Взбиваю крем и слышу, как прабабушка приговаривала: «Легонько, голубушка, воздуху дай войти». Ем где-то в ресторане, пробую незнакомое блюдо, а вспоминаю, как бабушка крестила пироги, прежде чем поставить противень в раскаленную духовку, шепча заговорное: «Ну пекитесь, не горитесь». И они пеклись. Румяные, идеальные.

Ручки готова целовать поварам, которые готовят с душой. У меня есть знакомый шеф, я смотрю на него с восторгом, как на волшебника. Вижу в его сосредоточенном взгляде то же, что было в глазах моих бабушек, — уважение к процессу, к дарам земли, к моменту, когда люди соберутся за столом.

Как странно, правда? Так любить читать, проживать сотни жизней, а в памяти — не строчки, а запах корицы на бабушкином фартуке. Так не любить есть, а вспоминать — густой борщ, над которым поднимался пар, и первую клубнику с собственной грядки, и тот самый пирог, который «не горелся».

К чему это я? Да к простому.

Готовьте. Пеките пироги, даже если тесто вечно липнет к рукам. Делайте торты, даже если крем не ложится ровно. Режьте салаты, варите супы, солите огурцы. Готовьте не потому, что надо, а потому, что в этом жесте — руки, мешающие тесто, — живет память. Потому что это тихая молитва за благополучие тех, кто будет это есть.

А потом, кто знает, возможно, именно этот запах домашней выпечки, именно ваш фирменный соус, именно ваше простое, но сделанное с любовью блюдо станет самым теплым, самым живым воспоминанием ваших уже выросших детей. Или внуков. Они, может, и не съедят всё, размажут по тарелке, скормят собаке. Но годы спустя их память, вопреки всему, воскресит не прочитанные книги, а ваши руки, крестящие пирог. И ту любовь, которую нельзя было проглотить, но можно было пронести через всю жизнь. Нетронутой, но вечной. Как рецепт, передаваемый из поколения в поколение.