Виньи и малые романтики

Республиканская Франция переживала период равнодушия к произведениям и идеям Альфреда де Виньи. На фоне популистских речей Л. Гамбетта, обращенных к «новым слоям» общества, приветствовавших смешение небрежной стилистики с красноречием, торжественные мысли и строгий слог романтика Виньи начинают воспринимать как «чопорные» и вызывающие. К личности творца начинают относиться с иронической настороженностью, ибо он не вписывается в рамки республиканского поборника «автономии искусства». Если Блэз де Бари в 1882 г. еще считает первый сборник Виньи «книгой, породившей поэзию века», то историк литературы П. Альбер в 1883 г. находит творческую индивидуальность Виньи «немного болезненной», а Арсен Уссе в своих «Исповедях» со свойственной ему игривой ироничностью вопрошает: почему «среди полубогов романтического Олимпа отсутствует симпатичная фигура этого поэта-солдата? Это означает, что его туда не приняли?» (Исповеди, т. 1, с. 271).

Заострив внимание на «недолгой славе» Виньи, Уссе, вероятно, выразил обиду и за себя самого, поскольку, несмотря на заметность и успешность, он также не попал в «полубоги», потому что принадлежал к романтической богеме из «свиты» Теофиля Готье. Хотя формально Арсена Уссе относили к «поколению Мюссе», но только той его части, которую принято называть «малыми романтиками», как, впрочем, и близкого приятеля Жорж Санд Жюля Сандо. Не умея понять позицию авторской отстраненности и неготовность быть «в фамильярных отношениях» с критикой, этот беллетрист в общении с анонимным собеседником высказался о Виньи в резко-шутливой форме. А. Моруа процитировал слова Сандо в своей статье О Виньи: «Не огорчайтесь, сударь, что вы не были в фамильярных отношениях с господином Виньи: с ним никто не был в фамильярных отношениях, даже он сам».

«Малые романтики», к которым принадлежали Ж. Сандо и А. Уссе, представляли отдельные «миры»: это были обитатели мансард, эксцентричные и склонные к самоубийству поэты и журналисты, «денди Тортони и верные «Виктору» (Виктору Гюго – Т.Ж.) или его противникам, члены «Малого Сенакля» и авторы книжиц in-8, или «известные неизвестные». Сент-Бёв называл их: «группа», «школа», «духовная семья», и для части из них Виньи уже не являлся «мэтром», защищающим их права в «Стелло» и «Чаттертоне». Проза «Стелло» была им непонятна и воспринималась как «посредственная, трудная, претенциозная». В главном герое «Чаттертона» эта новая богема видела самого Виньи, который в ее глазах, не подозревая об этом, был «соучастником смутных, несправедливых и бессмысленных обвинений».

Апофеозом событий 1840-х гг. послужил выход в декабре 1845 г. в «Артисте» анонимной статьи с примечательным названием «Новые литературные поколения». «Дорогу молодым!» – радостно призывал аноним, уверяя, что молодежь, пришедшая на смену писателям 1830 г., сможет отвоевать себе место и в общественном мнении, и в институтах страны. И этот лозунг, и «неологический субстантив "рождение молодежи"», символом которой стала «Молодая Франция» («Jeune-France», 1861), говорили о большей радикализации действий по сравнению с поколением предшественников, о стремлении свергнуть действующую систему художественной легитимности и выстроить коллективную идентичность, сохранив эстетический принцип индивидуального творчества. Т. Готье, в прошлом «яростный защитник молодой романтической школы» (М. Добродеева), возглавлявший группу энтузиастов, пылко приветствовавших театральные премьеры романтиков в 1830-х гг., оказался среди критиков Виньи почти четверть века спустя после его знаменитого «вечера». Готье упрекнул Чаттертона в эгоизме и жестокости по отношению к Китти Бэлл.

Демонстративное заявление о «надуманной идее» в пьесе Виньи, сделанное спустя многие годы после ее большого успеха во «Французской комедии», главном театре Франции, было ударом по романтизму, но оно не могло повлиять на уже устоявшуюся репутацию Виньи как драматурга и автора «идейной драмы». К тому же Готье не ставил целью разрушить художественную легитимность «Чаттертона», затушевать его поэтичность и стилевые достоинства. Он заметил, что «чеканный слог, утонченный стиль и поэтическое мастерство» автора убедили всех принять с воодушевлением эту «лишенную захватывающего действия» символическую драму и согласиться с ее напыщенными тезисами о «поэзии, противостоящей прозе жизни» и об идеале, «угнетенном реальностью». Критика Готье, направленная против «Чаттертона»  – одной из лучших романтических драм – имела целью деканонизацию романтического искусства. Готье бросил вызов романтизму не только в лице Виньи, но также В. Гюго, Ж. Санд, Э. Дешану и многим др. авторам, далеким от развлекательной литературы, которые присутствовали на премьере «Чаттертона» и оставили о ней восторженные отклики. Даже Сент-Бев, недолюбливавший Виньи и не присутствовавший на премьере его драмы, оставил в письме от 20 февраля 1835 г. после посещения третьего по счету представления, эмоциональный и сочувственный отзыв о пьесе, отметив ее поэтичность и трогательность. «Я сидел один, рядом с оркестром, рядом не было никого, и полностью был поглощен развитием характера и страдания. Много раз во время этого вечера мадам Дорваль и вы, вы оба вызывали у меня слезы, которые затуманивали мои глаза». На этом фоне терялся запоздалый вызов Готье, прозвучавший в унисон с требованиями наступившей прагматической эпохи, отстаивавшей легитимность утилитарного искусства. И в этом был парадокс Готье как противника утилитаризма, защищавшего прежде искусство, которое «никому не служит».
 
Для Виньи, с его «консервативными формулами» и «буржуазофобией» относительно поэзии и искусства, в эпоху утилитаризма наступили «тяжелые времена». Для кого писать, если читатель отдаляется от дорогих его сердцу принципов, а демократически настроенные критики, где не последнюю роль играли бывшие друзья и единомышленники, атакуют и насмехаются над идеями романтизма, в защиту которого решительно выступали чуть более полутора десятка лет назад? Вероятно, здесь кроется одна из причин принятия поэтом стоической позиции молчания: в обстановке, отмеченной реваншем «молодых» и отступничеством соратников, стремящихся не отставать от времени, диктующего новые каноны, сложились неблагоприятные условия для глубокомысленных публикаций, адресованных высокоорганизованной читающей публике.