Пейзажи Федора Тютчева

Поэтические вкусы Федора Ивановича Тютчева (1803–1873) формировались в обществе любомудров – Вл. Одоевского, Погодина, братьев Киреевских, Веневитинова, Хомякова. Но муза поэта была надолго отлучена от родины. Окончив в 18 лет Московский университет, Тютчев поступил на дипломатическую службу и 22 года провел за границей, время от времени наведываясь в Россию (в 1825, 1830, 1837, 1843 г.).

Творчество Тютчева (1803–1873) обычно делят на два периода: ранний, который пришелся на 1820 – 1844 гг. (1844 – год возвращения на родину), и поздний, относящийся к 1848 – 1873 гг. В первый период были созданы гражданские и политические стихи «К оде Пушкина на вольность», «14-е декабря 1825 г.», «Наполеон», а также знаменитые пейзажные зарисовки в духе «Времен года» Дж. Томсона и наполовину импрессионистические, наполовину мифопоэтические стихотворения: «Весенняя гроза» (1828 г., с. 35), «Утро в горах» (1829 г., с. 40), «Снежные горы» (1829 г., с. 41), аллегорический этюд «Конь морской» (1830 г., с. 50), лирическая фантазия «Весенние воды» (1830 г., с. 51), персонификация увядающей природы «Осенний вечер» (1830 г., с. 59), сказка в миниатюре «Зима не даром злится…» (1836 г., с. 91); психологический этюд о природе и душе «Еще земли печален вид…» (1836 г., с. 92) и др.
 
Иногда под впечатлением конкретного сельского или морского вида, поэт создает описание, преобразуя его в отвлеченную картину природы. Увиденное воочию переходит в переживание, осмысляется, перерабатывается в сознании и перерастает в образ вселенского масштаба, в философское обобщение, продукт воображения и миросозерцания, выходящий из субъективного понимания работы стихий и энергических  сил природы, как в стихотворении «Весенний гром»:
 
Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний, первый гром,
как бы резвяся и играя,
Грохочет в небе голубом.

Гремят раскаты молодые,
Вот дождик брызнул, пыль летит,
Повисли перлы дождевые,
И солнце нити золотит.

С горы бежит поток проворный,
В лесу не молкнет птичий гам,
И гам лесной и шум нагорный  –
Все вторит весело громам.

Ты скажешь: ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила.

Мыслительная активность Я поэта, таким образом, проходит несколько этапов: формирование картины на основании увиденного и передача впечатления, пропуск увиденной картины или действа через себя, через переживание и осмысление, подача «натурфилософского» образа в собранном и переосмысленном виде с помощью языка иносказаний, метафор, параллелей и древних символов.
 
В стихотворении «Весенние воды» проявлено особое внимание к действию и игре стихий, их движению в природе, стремление передать  динамический характер  весеннего пробуждения – явления созидающей, освежающей силы и творческой мощи: 

Еще в полях белеет снег,
А воды уж весной шумят –
Бегут и будят сонный брег,
Бегут и блещут и гласят –

5 Они гласят во все концы:
«Весна идет, весна идет!
Мы молодой весны гонцы,
Она нас выслала вперед».

Весна идет, весна идет!
10 И тихих, теплых майских дней
Румяный, светлый хоровод
Толпится весело за ней!
(Тютчев. 2002. С. 134).

Особенность пейзажной лирики Федора Тютчева заключается в использовании символики и персонифицированных иносказаний, приемов придания природе, пейзажу, по замечанию Поспелова, «в какой-то мере необычайные или даже «невероятные» фантастические черты» (Поспелов, с. 124). В таких стихах нередки мифопоэтические метафоры и сравнения, неожиданные импрессионистические персонификации, как в стихотворении «Конь морской»:
 
О рьяный конь, о конь морской,
С бледно-зеленой гривой,
То смирный-ласково-ручной,
То бешено-игривый!
Ты буйным вихрем вскормлен был
В широком божьем поле,
Тебя он прядать научил,
Играть, скакать по воле!

Люблю тебя, когда стремглав,
В своей надменной силе,
Густую гриву растрепав
И весь в пару и мыле,
К брегам направив бурный бег,
С веселым ржаньем мчишься,
Копыта кинешь в звонкий брег –
И в брызги разлетишься!..

Сравнение набегающих волн с резвым скакуном, прием скрещивания ярких зримых образов и динамических описаний создает впечатляющую двойственную картину, в которой сливаются изображения бурного пенящегося моря в неспокойную погоду и мчащегося во весь опор, то взбрыкивающего копытами своенравного коня, привыкшего жить на воле. 

Тютчеву свойственны сравнения внутреннего и внешнего миров, проведение параллелей, нахождение сходства между внешними, природными событиями и с внутренним движением, описание состояний переменчивости, перехода от одного к другому:

Еще земли печален вид,
А воздух уж весною дышит,
И мертвый в поле стебль колышет,
И елей ветви шевелит.
Еще природа не проснулась,
Но сквозь редеющего сна
Весну послышала она
И ей невольно улыбнулась...

Душа, душа, спала и ты...
Но что же вдруг тебя волнует,
Твой сон ласкает, и целует,
И золотит твои мечты?..
Блестят и тают глыбы снега,
Блестит лазурь, играет кровь...
Или весенняя то нега?..
Или то женская любовь?..

Во второй строфе поэт обращается к душе с проникновенными словами, как к своему второму Я: «Душа, душа, спала и ты...». Это обращение, как и всякое другое поэтическое обращение в поэзии Тютчева, принадлежит в целом, с точки зрения традиционной поэтологии, к сфере «эмоционально-волевого языка» риторики, ярко выраженного в русской поэзии поэтического приема, ставшего, начиная с Гавриила Державина, одним из наиболее распространенных средств лирической экспрессии.  Державин понимал это средство поэтического  языка как  одно из наиболее «смелых приступов» к лирической теме (Державин. Державин Г.Р. Избранная проза. М, 1984. С. 292). П.Д. Толстогузов в статье о Тютчеве сравнил риторическую и лирическую функцию обращения как поэтического средства в традиции спора классиков и романтиков: «Риторическая презентация чувства (и риторическая апелляция как ее частный случай) уступает место сложным формам выражения спонтанности, которые, будучи поэтикой «невыразимого», все же оставались речью и, следовательно, так или иначе формулировали адрес. Возникает продуктивное напряжение между лирическим переживанием и способом его «трансляции». Лирика как поэзия «на случай», как непредсказуемая смысловая интрига (импровизация) нуждается в значительно более сложной речевой тактике, нежели традиционная. «Другому как понять тебя?» – эту известную тютчевскую формулу можно истолковать как обозначение открытой проблемы для нового поэтического языка»  (Толстогузов П.Н. Поэтика обращений в лирике Тютчева // Л.Н. Толстой и Ф.И. Тютчев в русском литературном процессе. М.: Прометей, 2004. С. 105–120). В этой обширной цитате следует выделить важный для нас, в связи с обозначенной проблемой данной статьи, тезис, который хотелось бы уточнить: в элегическом романтизме Тютчева и, в частности, в цитированном стихотворении обращение лишь кажется выражением спонтанности (мыслей и чувств - Т.Ж.), являясь, на самом деле, проявлением долгих раздумий поэта. Тютчевские глубокомысленные воззвания к душе, хотя и выглядят как неожиданные обращения (изречения) «по случаю», не являются неподготовленными, непосредственными излияниями. И этот «случай» самовыражения не является спонтанным, самопроизвольным, а возникает под воздействием увиденных трансформаций в природе,   пробуждения земли ото сна, сияния тающих сугробов и пр. динамических процессов, которые сопровождают весеннее возрождение. Это описание поэтического движения души трудно назвать самопроизвольным и непродуманным, вызванным только внутренним порывом, ибо оно призвано передать через конкретное личное переживание состояние вечно влюбленного в красоту поэта:

Но что же вдруг тебя волнует,
Твой сон ласкает, и целует,
И золотит твои мечты?..
Блестят и тают глыбы снега,
Блестит лазурь, играет кровь...
Или весенняя то нега?..
Или то женская любовь?...

В таких стихах строфы, строки и слова особо интонированны, в них слышится нежность, мягкость, теплота, чувственность и – удивление перед прекрасным возрождением поры любви. Такие тютчевские стихи слабо элегически окрашены в отличие от других стихов поэта, передающих его личное отношение к родным местам и давно покинутому отчему дому.
 
Второй период. Пейзажная лирика Федора Ивановича теряет свой мифологический пафос и лоск, приобретает все более земные черты: в поэзии – реальные виды «близ Овстуга», привычные равнинные пейзажи,  русские картины природы и времен года, привычные сельские ландшафты: «Неохотно и несмело…» (1849 г., с. 119), «Обвеян вещею дремотой…» (1850 г., с. 135); стихи, в которых отразилась севастопольская эпопея: «Эти бедные селенья… » (1855 г., Рославль, с. 168), «Вот от моря и до моря…» (1855 г., с. 169), «1856» (31 дек. 1855, с. 172). В эти годы появляется редкий в тютчевских стихах мотив овстужской зимы. Внимательно читаем знакомое, ставшее хрестоматийным стихотворение «Чародейкою зимою…», написанное 31 декабря 1852 г. в Овстуге - родном селении поэта.

Чародейкою Зимою
Околдован, лес стоит –
И под снежной бахромою,
Неподвижною, немою,
Чудной жизнью он блестит.

И стоит он, околдован, –
Не мертвец и не живой –
Сном волшебным очарован,
Весь опутан, весь окован
Легкой цепью пуховой…

Солнце зимнее ли мещет
На него свой луч косой –
В нем ничто не затрепещет,
Он весь вспыхнет и заблещет
Ослепительной красой.

В поздней тютчевской лирике сохраняется ранняя тенденция – психологизация пейзажа и проведение параллелей между состоянием природы, настроением поэта и в целом «человеческого Я»:

Смотри, как на речном просторе,
По склону вновь оживших вод,
Во всеобъемлющее море
Льдина за льдиною плывет.

На солнце ль радужно блистая
Иль ночью, в поздней темноте,
Но все, неизбежимо тая,
Они плывут к одной мете;.

Все вместе – малые, большие,
Утратив прежний образ свой,
Все – безразличны, как стихия, –
Сольются с бездной роковой!..

О, нашей мысли обольщенье,
Ты, человеческое Я,
Не таково ль твое значенье,
Не такова ль судьба твоя?

Метод Тютчева, особенности его пейзажно-медитативной лирики – и личная рефлексия, и философское «обоснование своих впечатлений» (Поспелов, с. 138). Почти каждое такое стихотворение заканчивается эмоционально-мыслительным обобщением или проведением параллелей между изображенным природным ландшафтом и рельефами души, подведением итога о состоянии внутреннего мира поэта, его лирико-медитативного Я. Здесь достигается наивысшая лирическая напряженность мысли, покоящейся на дуальностях – земного и небесного, внешнего и внутреннего, личного и всеобщего. Все в целом создает эффект наивысшей эмоциональной взволнованности лирического Я, ощущение его причастности к тому, что происходит вокруг, в мире и даже во вселенной.

Литература

Поспелов Г.Н. Лирика. М.: Изд-во Московского ун-та, 1976.
Толстогузов П.Н. Поэтика обращений в лирике Тютчева // Л.Н. Толстой и Ф.И. Тютчев в русском литературном процессе. М.: Прометей, 2004. С. 105–120.
Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. и писем в 6 т. М.: Изд. центр «Классика», 2002. Т. 1. Стихотворения, 1813—1849.