Суд над Набоковым

(Метафизическая шахматная партия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
•   ВЛАДИМИР (ЛОВЕЦ МОЛНИЙ): Человек в безупречном твидовом пиджаке, с сачком, заломленным как скипетр. Его речь — это каскад метафор, от которых у судей кружится голова.
•   ПРОКУРОР (ГРАЖДАНИН БУКВАЛЬНОСТЬ): Олицетворение социальной гигиены. Он пахнет хлоркой, здравым смыслом и «старой газетой» запретов.
•   ТЕНЬ ЛОЛИТЫ: Не девочка, но мерцание солнечных зайчиков на стене, розовый отблеск леденца, ставшего вечностью.
•   ХОР МОРАЛИСТОВ: Группа людей в серых масках, размахивающих уголовным кодексом как кадилом.

ДЕКОРАЦИИ:
Зал суда, превращенный в лепидоптерарий. Стены прозрачны, за ними кружатся гигантские призрачные бабочки. Вместо трибуны — шахматный столик. Пол устлан зеркалами, в которых отражается не то, что происходит, а то, что могло бы произойти.


СЦЕНА 1: ЭНТОМОЛОГИЯ ПОРОКА

(ПРОКУРОР брезгливо держит книгу «Лолита» парой щипцов.)

ПРОКУРОР: Гражданин Набоков! Вы обвиняетесь в том, что превратили растление в сонет! Вы взяли грязь подворотни и покрыли её лаком гениальности, чтобы неокрепшие умы приняли яд за нектар. Вы эстетизировали бездну! Где ваша совесть, когда вы описываете коленки нимфетки с тем же восторгом, что и крылья редкой махали?

ВЛАДИМИР: (Протирая очки носовым платком) Мой дорогой друг, вы говорите на языке «старой газеты». Совесть — это социальный конструкт, а стиль — это божественный дар. Я не писал о девочке. Я писал об обмороке языка, столкнувшегося с недостижимой красотой. Мой Гумберт — не маньяк, он неудачливый поэт, который перепутал биологию с метафизикой. Я не эстетизировал грех. Я его дистиллировал, пока от него не осталось ничего, кроме чистого, прозрачного страдания.

СЦЕНА 2: ШАХМАТЫ С БЕЗДНОЙ

ПРОКУРОР: Вы смеетесь над нами! Вы заманили читателя в лабиринт аллитераций, чтобы скрыть за ними труп невинности! Ваша «Лолита» — это крючок, на который вы ловите души, жаждущие запретного.

ВЛАДИМИР: (Делает ход воображаемой фигурой на столе) Мой крючок — это метафора. Моя «Лолита» — это шахматная задача, где мат поставлен самой реальности. Вы судите меня по законам физиологии, но я живу в законах Оптики. Для меня мир — это лишь сочетание световых пятен и словесных узоров. Если я сделал зло красивым, значит, я лишил его силы, ибо истинное зло всегда безобразно и скучно, как ваш обвинительный акт.

ХОР МОРАЛИСТОВ: (Ритмично) Гниль в хрустале! Яд в сахаре! Сжечь метафору! Спасти приличие!

СЦЕНА 3: ПИНЕТКИ ВЕЧНОСТИ

(На заднем плане возникает ТЕНЬ ЛОЛИТЫ. Она играет в классики на облаках.)

ПРОКУРОР: Посмотрите ей в глаза! Что вы там видите?

ВЛАДИМИР: Я вижу там отражение своего детства, потерянную Россию и невыносимый блеск того, что никогда не вернется. Вы видите в ней жертву, я вижу в ней «петельку» интереса Бога к нашему бедному, серому миру. Я подарил ей бессмертие, которого она не заслуживала, но которое мой язык не мог ей не дать. Искусство — это игра в прятки с Богом, и я, кажется, нашел Его в складках школьной юбки.

ПРОКУРОР: Это кощунство!

ВЛАДИМИР: Это — литература. Всё остальное — тупняк антропологов.

ФИНАЛ: ТОРЖЕСТВО СТИЛЯ

(ВЛАДИМИР взмахивает сачком. ПРОКУРОР и ХОР застывают, превращаясь в черно-белые фотографии в старом альбоме. Зал суда заливает ослепительный, переливчатый свет.)

ВЛАДИМИР: (Зрителю, с легкой улыбкой) Помните: рукописи не только не горят, они еще и летают, если у них достаточно чешуек на крыльях слов. Мой суд окончен. Я приговорен к вечному перечитыванию, что является высшей формой помилования.

(Он уходит сквозь прозрачную стену, и на месте, где он стоял, остается только одна маленькая, светящаяся бабочка, приколотая к воздуху золотой булавкой.)

ЗАНАВЕС.
(с) Юрий Тубольцев