Жар и баранья кость

Сорок минут я лежу неподвижно, превратившись в сгусток восприятия под одеялом.
Единственная точка активности в комнате — собака, Габриэла, методично уничтожающая баранью кость.
 Звук governs пространство: сухой, дробящий треск, скрежет по эмали, тяжёлое дыхание удовольствия.
 Это ритм, под который existuje моё сознание.

Я — лишь наблюдатель.
 Мир сузился до размеров комнаты, а комната — до эпицентра под челюстью собаки.

Но стоит мне кашлянуть (короткий, надрывный звук, разрывающий монотонную симфонию), картина меняется мгновенно.
 Габриэла замирает.
Уши — настороженные локаторы.
 Из довольного существа она в долю секунды преображается в стражника своей добычи.
 В её оскале — не просто агрессия, а древнее, внелогическое недоверие:
 «Этот звук — предвестник посягательства. Даже не думай».

Возникает абсурдный мысленный диалог, который лихорадка делает абсолютно естественным.
— Ты дура? — беззвучно спрашиваю я. — Зачем мне твоя обглоданная кость?
И будто бы слышу её мысленный, полный прагматичного цинизма ответ:
— Сам дурак. Знаю я тебя, хитреца. Только отвернись…

И в этот миг диалога с тенью под столом приходит ясность, холодная и отчётливая, как стекло.
 Не собака ведёт себя странно.
 Это мой мир изменил свойства. Эти сорок минут неподвижного созерцания, этот внутренний диалог, это обострённое, почти параноидальное чтение мыслей в глазах животного — не что иное, как сторожевые посты организма.
 Они предупреждают: привычные контуры реальности начинают плавиться.
 Распад начинается с восприятия.

Всё. Похоже, у меня жар.