Вечная пьеса Амкилы

«Мы ссоримся не потому, что разные. Мы ссоримся потому, что в основе мироздания заложен раскол, который мы призваны проживать снова и снова». 

Глава 1 Небелунг

Действия начинаются в приморском городе-курорте под названием Небелунг. Это город, застывший в янтаре собственной меланхолии, расположенный в горах у моря и окружён множеством обрывов, у которых открывается вид на бесконечные просторы моря. 

Город Небелунг не просто стоял в горах у моря — он умирал от их красоты. Меланхолия здесь не была настроением; она была физическим законом, кривизной пространства. Скалы, острые, как осколки разбитого небосвода, впивались в воду, а вода в ответ годами точила их основание, словно зная, что когда-нибудь вся эта возвышенность рухнет в пучину. Воздух был пропитан двумя запахами: горьковатой солью штормов и сладковатым гниением водорослей в тихих бухтах. Это и был город, застывший в янтаре собственного заката.

Его существование определяется всего лишь двумя состояниями, которые меняются из сезона в сезон: летней лихорадкой туристов и долгой, холодной зимой, когда город остаётся наедине с собой. 

Именно здесь, в таком прекрасном городе и родилась Амкила. Ей было двадцать три, и она казалась порождением местного тумана: хрупкая, почти невесомая, с лицом, от которого веяло тишиной библиотечных залов. Её рост — 166 сантиметров — терялся в просторных свитерах, чаще всего терракотово-чёрных, словно выцветших на солнце. Но главным были глаза — тёмно-алые, как старая винная гуща, как глубина под скалами в час заката. И волосы — длинные, до груди, цвета холодного пепла. В этом был парадокс: пламя глаз и пепел волос. Огонь, тлеющий под слоем холодной, рассудочной золы.

Характер её был лабиринтом, вход в который был открыт немногим. Она не была нелюдима — скорее, избирательно населена. Внутри неё шумел целый мир, построенный из дифференциальных уравнений, вероятностных облаков и парадоксов. Квантовая механика была для неё не наукой, а родным языком, на котором мир шептал свои самые сокровенные тайны. Кот Шрёдингера был не мысленным экспериментом, а почти домашним питомцем, иллюстрирующим абсурдную и прекрасную неопределённость бытия. 

В редкие моменты, среди тех, кто говорил на том же языке — будь то пара однокурсников или заезжий лектор, — она расцветала, становясь тем самым мостом: её холодный ум высекал искры, которые зажигали в других восторг первооткрывателя. Но чаще она была одиноким маяком, светящим в туман собственных мыслей.

Вундеркинд, закончивший школу в пятнадцать и в семнадцать поступивший на бюджет физико-математического факультета Небелунгского гидрологического института, она была звездой, которой было тесно в атмосфере провинциального вуза. Её дипломную работу по квантовым корреляциям в прибрежных водах шепотом обсуждали даже в профессорской, но сама Амкила чувствовала лишь нарастающую клаустрофобию от предсказуемости этого будущего.

В один из прекрасных и солнечных дней февраля, когда Амкила училась уже на 3-м курсе, после пар она решила зайти в библиотеку «Фолиант», где она обычно искала материалы для своих научных работ. 

В тот день она заметила нового работника библиотеки.

— Здравствуйте, леди, вам помочь с поиском? — его голос прозвучал в тишине негромко, но ясно, без привычной библиотечной сипоты.

Амкила вздрогнула, оторвавшись от созерцания полок.
— Здравствуйте. Да. Ищу монографию Дитера Хоффмана об Эрвине Шрёдингере. Издание семидесятых, синяя обложка.
— Хоффман, Шрёдингер, семидесятые… — он повторил, будто пробуя на вкус. В его голубых, неожиданно светлых глазах мелькнула искорка — не служебного интереса, а азарта охотника за знаниями. — Интересный выбор. Не самый очевидный биограф. Пожалуйста, за мной.

Он провёл её не в общий каталог, а сразу в третий зал — узкий, с высокими окнами до потолка, выходившими в закрытый дворик библиотеки. Он шёл, не глядя по сторонам, будто наизусть зная не только расположение каждой книги, но и её содержание. Найдя нужный том на самой верхней полке, он с лёгкостью достал его.
— Вот. «Шрёдингер: на грани волны и частицы». Прекрасная работа. Хоффман интересно обыгрывает его диалоги с восточной философией.
Амкила взяла книгу, удивлённо глядя на него.
— Вы… разбираетесь в физике?
— В физике — нет, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Но разбираюсь в людях, которые пытаются нащупать границу между реальным и возможным. Я Кьюви. Временный хранитель этого царства. А вы?
— Амкила. Спасибо.
Она уже собиралась уйти, но он, словно невзначай, добавил:
— Если интересны альтернативные взгляды на природу реальности, у нас в архиве есть любопытные рукописи по натурфилософии XVIII века. Местами наивно, но в их поисках «мировой души» в колебаниях маятника и приливах есть своя… квантовая поэзия, не находите?

В этот момент их взгляды встретились. Алые глаза и голубые. Огонь и лёд. Два разных способа вопрошать мир. И между ними что-то щёлкнуло, как замок в давно заброшенной двери.

— Не хотите ли завтра обсудить эту поэзию за чашкой кофе? — спросил Кьюви, и в его голосе не было нахальства, только искреннее любопытство. — В «Кафе Вольчика», на углу Приморской и Кирова. Там печёт мой друг, слоёное тесто у него — это уже не поэзия, а чистая математика совершенства.

Амкила, к собственному удивлению, не нашла причин отказать.
— Можно в четыре?
— Можно и в четыре, — кивнул он. — Я буду ждать.

На следующий день в кафе пахло корицей, свежемолотым кофе и тёплым маслом. Кьюви сидел у окна, за которым в сквере уже пробивалась первая, робкая зелень. Он встал, встретив её, и этот старомодный жест тронул Амкилу.

Он представили Амкиле Серафима — хозяина заведения, широкоплечему мужчине с добрыми глазами и руками, испещрёнными мелкими шрамами от духовки. 

— Наш местный “алхимик”, — пояснил Кьюви. — Превращает муку, масло и время в маленькие чудеса.

Разговор сначала струился осторожно, как ручей, пробующий путь между камней. Она говорила об институте, о гидрологии, о своём исследовании. Кьюви слушал не просто внимательно, а вникающе, задавая вопросы не о формулах, а о смысле: «А что для воды значит быть запутанной? Это как память?» 

Затем он начал говорить сам. Оказалось, он филолог по образованию, но библиотеку «Фолиант» унаследовал от дяди-библиофила.

— Здесь нет случайных книг, — говорил он, поправляя очки. — Каждая попала на полку, потому что отвечала на чей-то крик души. Я лишь каталогизирую эти крики. Убеждён, что миф — это не вымысел. Это протокол эксперимента, который человечество ставит над реальностью тысячелетиями. А сны… сны — это сырые данные, необработанные мифы индивидуальной вселенной.»

Они просидели два часа. Кофе остыл, а круассаны съели до последней крошки. И тогда Кьюви предложил показать ей «настоящий Небелунг».

Он привёл её на старую, заброшенную набережную на самой вершине городского утёса. К ней вела тропинка, почти скрытая зарослями облепихи и шиповника. Деревянный настил местами провалился, перила покрылись ржавой чешуёй, но вид… Вид был ошеломляющим. Бескрайняя свинцовая гладь моря, сливающаяся на горизонте с таким же свинцовым небом. И в этой щели между стихиями садилось солнце, разливая по воде алое вино заката.
— Я здесь часто бываю, — тихо сказал Кьюви. — Ремонтирую беседку медленно. Здесь хорошо думается. Чувствуешь, как планета дышит.
Амкила молчала. 

Она чувствовала нечто иное — хрупкость. Хрупкость этого дерева под ногами, этого города за спиной, этой тонкой плёнки цивилизации над бездной. И в этой хрупкости была ужасающая красота.

— Ночь наступила — сказал Кьюви и предложил провести Амкилу до её дому. — Ночь наступила... разве не забавное выражение? — сказала Амкила, — как будто ночь наступает на землю, споткнувшись о Луну.

 Они оба посмеялись и пошли до дома Амкилы. Перед её домом он обнял её прощание. 

 

 

Глава 2 Сгоревшая любовь

 

Так шли целые месяцы. Амкила с Кьюви часто общались на разные темы философии. Обоим эти темы были очень интересны, но из-за этого нередко было множество глупых споров, поскольку случались разногласия, когда один, или же оба — не хотели принимать позицию другого. Но несмотря на это, они постоянно общались и виделись после пар.

Через время Кьюви начал понимать, что очень полюбил Амкилу за ее простоту, разум, мышление и глубокую, невероятно тёплую душу. Каждую встречу Кьюви смотрел на нее и думал, как сильно он ее любит, как она прекрасна, и сколько слов он хочет ей высказать, что не может сказать ей лично белым днём. 

Прошло чуть больше года. И Амкила была уже на 4-м курсе. На дворе был март, на улице теплело. 

В один из таких тёплых дней Кьюви понял, что он не может уже держать в себе свои чувства и должен признаться Амкиле. Поэтому на следующий день по инициативе Кьюви они пошли гулять.

Погода в тот день была аномально тёплая, даже вечером, когда они и отправились гулять. Мир так и намекал Кьюви, что пора признаться.

 Кьюви предложил пойти на старую набережную, где они и провожали тот чудесный закат в день знакомства после кафе. 

Сегодня так же был закат, хоть и не столь живописный, как в тот раз. Амкила, облокотившись на бортики, смотрела вдаль на волны, в которых качало отражающийся закат. Её пепельные волосы раздувало лёгким мартовским ветром и нёс незабываемый аромат, подобный сакуре.

 В этот момент Кьюви, собрав всю волю в кулаке, обратился к Амкиле — послушай меня, Амкила, в тот день в библиотеке, когда я впервые увидел тебя, мир словно остановился и дух его канул вспять. Всё время замерло, а пространство сжалось до одной точки — твоих глаз, в которых отражаются и звезды, и вечность, и алый закат. Я очень долго искал слова, чтобы выразить то чувство, которое поселилось у меня в груди и живёт уже давно. Я люблю тебя, Амкила!

В этот момент глаза Амкилы засверкали, и она ответила взаимностью. После этого еще 10 минут они стояли в объятиях и смотрели, как солнце полностью с лучами заходит за горизонт...

Наступало лето. Они гуляли по уже оживающему городу, держась за руки. Кьюви показывал ей «свой» Небелунг: скрытые дворики, где росли дикие пионы, чердак библиотеки «Фолиант» с пахнущими пылью и временем книги, которые, как он уверял, хранили сны прошлых владельцев. 

Он читал ей стихи, которые раньше боялся произносить вслух, и смотрел, как в ее алых глазах отражаются и строки, и небо, и он сам. Он был счастлив. Он обрел центр своей вселенной и был готов вращаться вокруг неё вечно, в пределах этого города, этой библиотеки, этой зимы и лета.

Её учёба подходила к концу и последние две недели они мало виделись с Кьюви, поскольку она готовилась к защите диплома.

Ее дипломная работа по квантовым корреляциям в морской воде была почти готова и вызывала ажиотаж среди преподавателей. Ей прозрачно намекали на блестящее будущее в науке, но не здесь. Здесь, в гидрологическом институте Небелунга, можно было измерять соленость и силу течений, но не менять парадигмы. 

Ей пришло приглашение на программу магистратуры из большого университетского города на севере, известного своими передовыми физическими лабораториями. Программа длилась два года.

Она откладывала разговор об этом. Сначала — потому что боялась разрушить хрупкое счастье. Потом — потому что видела, как Кьюви, сам того не замечая, вплетает ее в ткань своего будущего, которое было целиком и полностью здесь. Он говорил о том, как будет реставрировать старую набережную уже не в одиночку, как они вместе могут привести в порядок архив библиотеки, как летом будут ездить к диким пляжам.

Дело шло к июлю. Защита диплома прошла блестяще. На улицах пахло нагретой хвоей и морем, туристы заполонили набережную, и город впал в свою летнюю лихорадку. И Амкила поняла, что больше откладывать нельзя.

Она пригласила его в «кафе Вольчика», на то самое место у окна, где все начиналось. Серафим, заметив их серьезные лица, сам принес им кофе с круасанами, оставив в покое.

— Я уезжаю, Кьюви, — сказала она прямо, не давая себе раскиснуть в предисловиях. — Меня приняли на магистратуру. В Пьесбург. Обучение будет длиться два года.

Он молчал, медленно помешивая сахар в уже остывающем кофе. Его лицо стало похоже на чистый лист бумаги, на котором еще не проступили чернила шока и боли.

— Два года? — наконец произнес он, и его голос прозвучал тихо. — Это… надолго.
— Это необходимо, — сказала Амкила, и в ее тоне зазвучала та самая сталь, которую он так любил и так боялся. — Здесь мне некуда расти. Моя работа… она требует другого уровня. Другого оборудования. Других умов.
— А я? — спросил он тихо, глядя на нее. — Я — это тоже «не тот уровень»? Не то оборудование?

— Это было нечестно, и она это знала. Но и его вопрос был ударом ниже пояса.
— Не своди к бытовухе, — вспыхнула она. — Речь не о нас. Речь о моей жизни! Ты можешь понять это? Или твой мир настолько идеален и завершен, что в нем нет места чужому движению?
— Мой мир? — он горько усмехнулся. — Мой мир только что обрел смысл. И он здесь. В тебе. В этих улицах. В этих книгах. А ты называешь это «бытовухой». Ты говоришь о движении, но ты просто убегаешь.

Их голоса не повышались, но каждый звучал как лезвие. Они снова говорили на разных языках: он — на языке сердца и места, она — на языке цели и пространства. 

— В конце концов, она встала. — Поезд через неделю. Я… мне нужно собираться.
Он не стал ее удерживать. Он сидел, смотря в свою чашку, пока она выходила из кафе. 

Серафим бросил на него многозначительный взгляд, но Кьюви его не видел. Оставшуюся неделю они провели в мучительном, тягучем молчании. Он не звонил. Она не приходила. Город, привыкший к ним, впервые наблюдал эту ледяную тишину между ними, и она была страшнее любого крика.

В день отъезда дул пронизывающий ветер. Кьюви пришёл на вокзал. Он стоял в стороне, пока она сдавала чемодан. Когда она обернулась, лицо её было маской собранности, но в алых глазах плавала тень.
— Я буду писать, — сказала она, и это звучало как обещание, в которое она сама не верила.
— А я буду ждать, — ответил он. И это звучало как приговор.
Он не обнял её. Только на прощание дотронулся тыльной стороной ладони до её щеки — быстрый, почти невесомый жест, в котором было больше нежности, чем в любом поцелуе.

Поезд тронулся, увозя её, её диплом, её жажду далей и часть его души. Кьюви смотрел, как последний вагон растворяется в дымке, и понимал, что только что пережил не разлуку, а репетицию чего-то гораздо более окончательного. Они ещё не знали, что эти два года станут всего лишь прологом к главной катастрофе.

Они не знали тогда, что эти два года разлуки станут лишь первой репетицией предстоящего, вечного расставания. Что письма будут приходить все реже, полные странных терминов и отстраненных описаний чужой жизни. Что их следующая встреча в Небелунге уже будет отравлена этим отъездом — невысказанной обидой с его стороны и чувством вины, маскируемым под раздражение, с ее стороны. 

И что их великая ссора на набережной, та, что разведет их на два года молчания перед концом всего, вырастет именно отсюда — из этого солнечного, пропахшего дымом и болью летнего дня на перроне, когда она выбрала себя, а он остался ждать ее в своей маленькой вселенной.

 

 

Глава 3 Сон в Пьесбурге

Пьесбург не встретил её — он поглотил. Город был гигантским, шумящим механизмом, в котором люди служили винтиками, смазанными амбициями и кофеином. Амкила поселилась в каморке в районе, пахнущем выхлопными газами и влажным бетоном. Из её окна открывался вид не на море, а на глухую стену соседнего корпуса, испещрённую вентиляционными трубами.

Её дни складывались в однообразный, выматывающий алгоритм:

Пробуждение от скрежета трамвая в 6:30.

Тридцать минут в душном, безликом вагоне метро, где лица пассажиров отражали ту же усталую отрешённость, что и её собственное.

Стерильная лаборатория с мерцающими мониторами. Мир сузился до электронных таблиц, симуляций и бесконечных проверок гипотез. Гипотезы казались гениальными в три часа ночи под светом неоновой лампы и совершенно пустыми в холодном свете утра.

Коллеги-магистранты были умны, целеустремлённые и так же измотаны. Разговоры сводились к обсуждению методик, сетованиям на дедлайны и сухим, лишённым души шуткам. Никто не спорил о смыслах. Никто не говорил о мире как о загадке. Здесь ценилась только точность, эффективность и умение «продать» результат.

Иногда, засыпая над клавиатурой, она ловила себя на мысли, что её работа — это бег по бесконечному коридору, стены которого зеркальны. Она видела в них лишь собственное, всё более усталое отражение, стремящееся в никуда.

Письма Кьюви приходили раз в неделю — длинные, тёплые, наполненные жизнью. Он описывал, как ремонтировал крышу «Фолианта» во время осеннего шторма, как нашёл в архиве дневник морского капитана XIX века с безумными рисунками спиралей в океанских впадинах, как вместе с Серафимом испёк «квантовый пирог» — слоёный, с начинкой из двух видов, пока не разрежешь, не узнаешь, какая внутри. Она же отвечала скупо, лаконично: «Всё хорошо. Работа идёт. Защита проекта в декабре».

Как описать эту пустоту? Как передать чувство, что ты не живёшь, а отбываешь какую-то необходимую, но бессмысленную повинность? Она не могла признаться ему — а главное, себе — что из двух зол (душный, но живой Небелунг и бездушный, просторный Пьесбург) она, возможно, выбрала не то.

Со временем она поняла: ей не хватало не масштаба, а спора. Не этой вежливой академической полемики, а того яростного, живого столкновения миров, где на кону стоит не оценка, а сама истина. Где кто-то слушает тебя не чтобы найти ошибку в расчётах, а чтобы понять — и с пеной у рта доказывать обратное. Ей не хватало его голубых глаз, загорающихся азартом в ответ на её самые безумные теории.

Спустя полтора года учений в этом городе, ей снится сон:

Одним прекрасным вечером, Амкила гуляет по старой набережной с Кьюви. Они идут, держась за руки. С одной стороны — небольшой лес из самых разных деревьев: берёза, ель, разные кустарники с разноцветными ягодами, а с другой — море, в котором отражается тот самый закат, как в первый вечер на этой набережной. 

Но вдруг... через мгновение всё вдруг становится чёрным: пропадает закат, деревья, море. Не видно даже Кьюви, который стоял с ней за руку. Она чувствует его руку, но ничего не видно — полный мрак.

— Амкила, что это?! — спросил дрожащим голосом в панике Кьюви. — Где ты...? Я абсолютно ничего не вижу, что произошло?

— Амкила просто стояла, она тоже ничего не понимала, но молчала, предчувствуя, что рядом с ней что-то непостижимое умом человека.

— Амкила, не молчи! Скажи хоть что-нибудь! — прокричал еще раз Кьюви. — в его словах был ужас, недоумение существа, вырванного из привычной схемы мироздания. Но Амкилу это не тронуло — в ней была холодная, чистая ясность.

— Мир погас, — сказала Амкила, — потому что моё личное солнце — право на существование в нём — было израсходовано.

Выключение света было не событием в мире, а финальным актом самой пьесы...

— Сразу, после этих слов, Амкила отпустила руку Кьюви и сделала шаг. Вперёд. Туда, где секунду назад была тропинка к беседке, а теперь сияла пустота. 

Шаг был не случайным, а уверенным, твёрдым. Она не упала в бездну. Она вошла в неё, шагнув. Сознательно. Добровольно.

И падение началось.

Не было рывка, удара, чувства невесомости. Был лишь плавный, беззвучный уход вниз. В никуда. Лишь ветер ласкал её уши и был единственным показателем, что она действительно падает. 

Он выл тонким, бесконечным реквием, звуком самой пустоты. Она падала сквозь пространство и сквозь время, через разрезанную материю вселенной, через само забвение. 

Ни тепла, ни холода. Ни страха, ни сожаления. Только апатия — тяжелая, окончательная, как гравитация, влекшая её вниз.

И тогда в вихре небытия она почувствовал его... Не тело, не голос, а самую суть, дух, отпечаток Кьюви... 

Его присутствие висело где-то рядом. Вопрос прозвучал не в ушах, а прямо в том, что когда-то было её душой. Он был лишен слов, но смысл его был кристально ясен, пронзителен и полон той самой человеческой, тщетной жажды понять:
 
— КУДА?
 
— Вопрошал Кьюви. Вопрошала сама идея связи, последняя нить, пытающаяся удержать падающий камень. И её ответ родился не из мысли, а из самой глубины падения, из самой сути моего окончательного выбора.

 Он был прост, как бремя, и неумолим, как вердикт смерти. Она направила его в бледнеющий след его присутствия, в последнюю точку света, которую уже не видела, но помнила:
— Я грешник. Мне лететь дальше...

— Это не было покаянием. Не было мольбой о прощении. Это была констатация факта. 

Грех её был не в поступках, не в мыслях даже. Её грех был в знании. В знании о той самой бездне, что зияет под тонким льдом реальности. В том, что она заглянула за кулисы мироздания и увидела там не Бога, не дьявола, а великое, равнодушное Ничто. И, увидев это, она перестала принадлежать свету, людям, жизни. Она стала инородным телом в их иллюзии. Её путь лежал туда, куда в итоге уходит все — в растворение, в отсутствие, в вечное, бессмысленное, беззвездное забвение. 

«Дальше» — означало за пределы всякой связи, всякой памяти, всякого «Я». В ту самую тьму, из которой она ненадолго явилась и в которую теперь возвращалась, как капля в океан небытия.

Свист ветра поглотил последние следы мысли. Призрак связи растаял. Осталось только падение. Бесконечное. Бездонное...

Она проснулась. Она проснулась с резким, судорожным вздохом, как утопающая, выброшенная на берег. Сердце колотилось о рёбра. Комната, залитая синим светом уличного фонаря, казалась чуждой и нереальной. Она провела рукой по лицу — оно было мокрым от слёз, которых она не чувствовала во сне.

Взгляд упал на часы: 4:17 утра.
Она сидела на кровати ещё минут десять, пытаясь вдохнуть воздух, который казался безвкусным, как вата. Сон был не кошмаром. Он был откровением. Он был диагнозом.

Сомнений не оставалось. Вся её пьесбургская жизнь, это бегство в «настоящую науку», было огромной, мучительной ошибкой. Она летела вниз, в бездну самоотречения, и называла это восхождением.

— Нет, — прошептала она в тишину комнаты. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я так больше не могу.

Она встала, включила свет и села за стол. Взяла лист бумаги и ручку. Чистый лист был так похож на ту пустоту из сна. Но теперь она писала не формулы, а слова. Простые, человеческие слова: «Прошу отчислить меня из магистратуры по собственному желанию…»

Утром, положив заявление в почтовый ящик деканата, она не почувствовала облегчения. Была лишь глубокая, всепроникающая усталость и странное ощущение — будто она, наконец, перестала плыть против течения. Оно несло её обратно. К морю. К скалам. К тому месту, где мир когда-то имел вкус, цвет и чью-то руку в своей.

На перроне вокзала Пьесбурга было пусто и сыро. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь промозглый туман, лишь подчёркивали убогость бетонных конструкций. Амкила стояла со своим чемоданом, не ощущая ни страха, ни надежды. Только необходимость.

Когда подошёл поезд, она вошла в вагон, нашла своё место у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. Состав тронулся, увозя её от лабораторий, графиков и призрачного будущего, которое оказалось тупиком.

Поезд нёсся на юг, к морю. Амкила смотрела в окно и думала, что, возможно, «дальше» — это не вперёд. А назад. К точке, где ты в последний раз был по-настоящему жив. И теперь ей предстояло узнать, не слишком ли поздно она это поняла.

 

 

 

 

Глава 4 Холод

Полтора года в Пьесбурге изменили Амкилу. Не внешне — её пепельные волосы всё так же ниспадали до груди, алые глаза по-прежнему поражали глубиной. Но внутри что-то перегорело. 

Большой город, жёсткая конкурентная среда магистратуры, бесконечные часы в лабораториях над задачами, которые казались важными, пока не погружался в них с головой, а потом терял нить смысла — всё это выжало из неё соки. 

Она вернулась в Небелунг не вундеркиндом, покорившим новые высоты, а уставшим, слегка надломленным человеком, который привёз с собой не диплом магистра (защита должна была быть только через полгода), а тяжёлый чемодан книг и столь же тяжёлое, невысказанное разочарование в том пути, который она выбрала.

Она вернулась домой, в свою старую комнату с видом на тихий, неизменный переулок. И всё здесь — медлительность, знакомые запахи, тишина, нарушаемая только криком чаек, — сначала казалось лекарством. Пока не оказалось новой формой тюрьмы. Пока она не встретила Кьюви.

Он ждал её. Все два года он писал длинные, глубокие и мечтательные письма о городе, о найденных в архивах странных записях, о том, как починил крышу беседки на старой набережной, о том, как её ждёт и как бы они могли круто провести время вместе. Письма её приходили реже, суше, превратившись в конце в лаконичные отчёты: «Всё хорошо. Очень занята. Защита проекта.»

Их первая встреча после возвращения была в той же библиотеке «Фолиант». Кьюви, увидев её в дверях, замер со стопкой книг в руках. В его глазах вспыхнула такая надежда, такая радость узнавания, что Амкиле стало физически больно. Он бросился к ней, словно хотел обнять, но в последний момент застыл, смущённый её отстранённой позой.

— Амкила, ты вернулась!

— Вернулась, — кивнула она, оглядывая знакомые стеллажи. Всё было точно таким же. Будто и не уезжала. Эта мысль вызвала в ней не умиротворение, а тихую панику.

Они пошли в «кафе Вольчика». Серафим радостно приветствовал Амкилу, приготовил её любимую слойку, но даже его дружелюбие казалось теперь частью этого всеобъемлющего, давящего прошлого.

Разговор не клеился. Кьюви жадно расспрашивал об Пьесбурге, о её работе. Она отвечала односложно, общими фразами, а потом, поймав его потерянный взгляд, вдруг сорвалась:
— Да что ты можешь понять об этом, Кьюви? Ты тут сидишь в своём идеальном, законсервированном мирке, с твоими мифами и книгами о снах! Там — реальный мир. Жёсткий. Где тебя ценят только за результат. Где нет места этим… этим твоим красивым сказкам!

Он отпрянул, словно его ударили. Его голубые глаза потемнели от обиды.
— А ты, выходит, привезла оттуда только раздражение и высокомерие? Мои «сказки», как ты изволила выразиться, пережили десятки цивилизаций. А твои результаты? Что они изменили? Кроме тебя самой?

Это было начало. Первая из многих, многих ссор. Та старая, сладкая интеллектуальная игра-спор превратилась в нечто колючее и ранящее. Они цеплялись за всё: за трактовку новой научной статьи, за решение городского совета укрепить часть набережной, за выбор фильма для просмотра. 

Амкила, уставшая и раздражённая неопределённостью своего будущего, видела в его укорененности, в его спокойной уверенности упрёк своей собственной потерянности. Кьюви, всё ещё носящий в сердце образ той, уехавшей, влюблённой девушки, в каждом её едком замечании видел предательство, отрицание всего, что он любил и чем жил.

Они ссорились в библиотеке, заглушая криками шёпот страниц. Ссорились в кафе, к ужасу Серафима. Ссорились на набережной, под шум прибоя, который теперь звучал не как романтический аккомпанемент, а как равнодушный фон к их взаимному уничтожению. 

Город, поначалу удивлённый, быстро привык. «Ну, Амкила и Кьюви опять за своё», — вздыхали жители, наблюдая, как они расходятся после очередной перепалки в разные стороны с каменными лицами. Их противостояние стало частью городского пейзажа, таким же привычным, как морской бриз или крики чаек. 

Все знали, что через несколько дней, неделю, они снова окажутся рядом — в том же кафе, на той же скамейке в сквере, — будто невидимая сила, сильнее их обиды, снова сталкивала их лбами, давая новый повод для спора и новую дозу душевной боли.

Они и сами не понимали, зачем снова и снова сходятся. Казалось, они ищут в этих столкновениях не истину и не примирение, а подтверждение своей правоты и боли. Это был порочный круг, пепелище того прекрасного, что между ними когда-то было. И остановиться они уже не могли.

Так, в бесконечных ссорах и коротких перемириях, и пролетели те полгода, пока над миром сгущались тучи куда более реальные, чем те, что были в их душах, а Амкила всё глубже погружалась в данные своих датчиков, начинающих фиксировать необъяснимое. Но это уже была другая история, начало конца, который они, конечно же, снова встретят вместе.
Их вечные споры — стали частью городского фольклора. Это происходило постоянно и уже вошло в привычку не только Амкилы и Кьюви, но и самих жителей города, которые часто не против поболтать и с каждым героем по отдельности или вместе о разных темах философии, но между ними уже не случается ссор из-за формальности и уважения.

Их связь — это взаимное раздражение, переходящее в навязчивую интеллектуальную зависимость. Они подобны двум элементам, что отталкиваются с силой пропорционально их внутреннему сходству.

В один из ноябрьских вечеров в заброшенной беседке на давно забытой и заброшенной части набережной их ссора достигает апогея, где они вновь ссорятся, казалось бы, из-за пустяка не на философских высотах, а на бытовой низости. 

Повод смехотворен — она назвала его «профессиональным мечтателем», а он её «роботом с атрофированной душой». Однако за этой, казалось бы, глупой и безобидной ссорой скрывается годами копившая язва одиночества и непонимания. 

В пике злости Кьюви говорит, что Амкила ищет законы вселенной лишь для того, чтобы оправдать своё неумение жить в этой комнате, на этой улице, в этом городе, в этом абсурдном мире! 

Амкила, бледная от ярости парирует, что он трус и боится посмотреть в лицо миру, поэтому придумывает сказки о мире, в котором на деле нет никакого скрытого смысла, а только хаос! И после этого Амкила уходит к себе домой.
Они расходятся, кажется, навсегда. Город вздыхает с облегчением, но и тут же скучает по их спектаклю.

 

 

 

 

ЧАСТЬ 2

 

 

 

Глава 5 Катастрофа

 
 
После их последней ссоры прошло уже 2 года, в городе успели привыкнуть, что они больше не ходят вместе. Амкила и Кьюви видятся лишь иногда и мимолётно, даже ни разу не переглянувшись с глаза на глаз. 

Кажется, оба сожалеют о тех ссорах, включая последнюю, но за 2 года они так же успели отвыкнуть от друг друга. 

Новым фоном становятся новости о глобальном затоплении всего мира! Сначала — далёкая Венеция, потом Япония, потом острова, о которых раньше знали лишь по учебникам географии. Учёные говорили об ускорении таяния ледников, о тектонических сдвигах, но цифры не сходились. Уровень воды поднимался не так, как предсказывали самые пессимистичные модели. Он делал резкие, пугающие скачки, словно океан, наконец, решил стряхнуть с себя назойливую биосферу.

В Небелунг, пока ещё стоявший на своём холмистом, высоком берегу, потянулись беженцы. Сначала — состоятельные, на машинах, с чемоданами. Потом — те, кому удалось уплыть на последних паромах. Город, привыкший к туристам, с ужасом и растерянностью принимал этих новых гостей с пустыми глазами и историями, от которых стыла кровь.

Именно в это время, когда Амкила, запершись в своей лаборатории-крепости, пыталась найти в безумных графиках хоть какую-то логику, к порогу института постучался молодой человек. 

Его звали Эмбри. Ему было на вид лет двадцать пять, но взгляд был стариковский, выжженный. Одежда — поношенная куртка и штаны, испачканные чем-то, что не отстирывалось. За спиной — рюкзак, набитый, судя по всему, всем, что он успел схватить.

Он попросился внутрь, сказав, что ему нужно поговорить с учёными. Его направили к Амкиле — молодой, но одержимой исследовательнице, которая одна ещё что-то измеряла, когда другие уже собирали вещи.

Он вошёл в лабораторию.

— Вы изучаете воду? — хрипло спросил Эмбри, его глаза бегали по приборам.

— Да, — ответила Амкила, отложив распечатку. — Что случилось?

— Я из Кельхайма, — сказал он, и название этого приморского города-спутника было знакомо. 

Он уже должен был быть под водой по последним сводкам. — Мы… мы тонули не так, как показывают по новостям.

Он сел на стул, будто ноги его не держали, и начал рассказывать. Его речь была сбивчивой, обрывистой, но от этого ещё более жуткой.

— Сначала вода пришла ночью. Тихо. Не штормом, не волной. Как будто берег просто… опустился. Но это было не всё. — Он посмотрел на Амкилу в упор. — Рыба. Вся дохлая, всплыла утром. Но не просто дохлая. Она была… хрупкой. Как будто из пепла. Тронешь — рассыпается. И вода… она стала тяжёлой. Ты плывёшь, а будто сквозь сироп пробиваешься. А потом…

Он замолчал, сглотнув.

— Потом что? — тихо спросила Амкила, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Потом начались огни. Под водой. Глубоко. Не такие, как у медуз или каких-нибудь рыб. Это были… узоры. Геометрические. Как будто кто-то рисует на глубине. И звук. Низкий, густой. Он не в ушах, он… в костях. Весь город его слышал. Перед тем, как волна накрыла последний квартал… вода отступила. Далеко. Обнажила дно, которого никто никогда не видел. И там… — голос Эмбри сорвался, — там были не камни и не водоросли. Там были… структуры. Как будто фундаменты зданий. Но слишком правильные. Слишком древние. И не наши.

Он вытащил из рюкзака завёрнутый в полиэтилен телефон. На экране, потрескавшемся и залитом, судя по разводам, солёной водой, было смазанное, трясущееся видео. Заснятое наспех, с криками и плачем на заднем плане. На нём — обнажённое морское дно, и правда, уходящее вдаль странными, угловатыми террасами, покрытыми чем-то, отдававшим призрачным синеватым свечением даже через некачественную запись.

— Я один из немногих, кто успел добежать до высокого маяка, — прошептал Эмбри. — Оттуда я видел, как всё уходит под воду. Как последние огни гаснут. И эти узоры под водой… они стали ярче. Как будто город не погибал. Он… возвращался. К чему-то первозданному.

— Амкила молча смотрела на экран, а затем на свои графики. Странные квантовые корреляции, цикличность аномалий… Это не было линейным потеплением. Это было сбросом. Возвращением к некоему изначальному состоянию материи, стиранием «нарисованного». Слова Кьюви о мифах, где «боги стирали границы, чтобы сделать все воды одним», отозвались в мозгу ледяным эхом.

Эмбри остался в городе, поселившись в одном из пустующих домов на окраине. Он стал живым напоминанием о конце, который медленно, но неотвратимо шёл к Небелунгу. Его история, его безумное видео стали для Амкилы последней, страшной частью пазла. Она поняла, что измеряет не просто воду. Она измеряет симптомы агонии целой эпохи. И ей нужно было срочно найти Кьюви. 

Даже если они снова будут кричать друг на друга. Потому что теперь его мифы и её графики говорили об одном и том же — о предопределённом финале, в котором уже не было места их личным обидам.
Она близка к ужасному открытию, от которого стынет кровь: данные указывают не на линейный процесс времени, а на завершающую фазу какого-то предопределенного цикла планеты. Это заставляет её посетить библиотеку «Фолиант» и краеведческий музей города Небелунг, чтобы получше ознакомиться с историей и найти хоть какие-то зацепки. 

Именно в это время их мимолётные встречи с Кьюви становятся не случайностью, а закономерностью, будто город, сжимающийся под давлением внешней угрозы, сталкивает их лбами.
В пустом зале краеведческого музея, у витрины с артефактами древних морских культур, стоит Кьюви, вглядываясь в символ спирали на глиняном черепке. Амкила заходит, чтобы проверить данные по историческим уровням воды. Их диалог:
Кьюви (не оборачиваясь):
— Все их боги требовали жертв. Но самой большой жертвой было повторение. Они знали, что время — не линия.
Амкила (смотря на него сзади): 

— Их цикл заканчивался урожаем. Наш, судя по всему, — потопом.

Он оборачивается. В его взгляде нет былой насмешки, только усталое понимание. Они молча смотрят на черепок, затем друг на друга, и расходятся. Кьюви по делам — Амкила на поиск нужной ей информации.

Со временем открытия Амкилы стали распространяться не только по всему Небелунгу, но и по всей стране, поэтому Амкила в срочном порядке призывала жителей Небелунга покидать этот город и ехать в как можно более высокий район, чтобы постараться выжить. Также Амкила давала прогноз, что и город Небелунг через пару дней уйдёт под воду.

Первые тревожные новости встречались с непоколебимым оптимизмом. СМИ говорили — поднимут немного дамбы, научатся воду устранять — и всё устаканится. А наш Небелунг на холмах, нам вообще ничего не грозит.

Но когда в город потянулись беженцы, а в воздухе повис запах страха, оптимизм сменился агрессивным отрицанием. И главным раздражителем для Пьеро стала Амкила.

Пьеро — бизнесмен лет 40, приехавший в Небелунг около 10 лет назад, чтобы вести свой бизнес.

Слухи о её работе, о странных датчиках и ещё более странных выводах просочились в город. Для Пьеро это была не научная работа, а личная диверсия. Он впервые столкнулся с ней в мэрии, куда Амкила пришла с отчётом, призывая начать хотя бы планирование эвакуации малоэтажных районов.

— Молодая женщина, — перебил он её, не дав договорить — вы предлагаете сеять панику на ровном месте! Из-за каких-то ваших… графиков и сказок какого-то беженца о светящемся дне?

— Это не сказки, — холодно парировала Амкила, чувствуя, как закипает.

— Это данные. Аномалии, которые…

— Аномалии! — фыркнул Пьеро. — У меня тоже есть аномалии! Аномально низкие бронирования на лето! Из-за подобных разговоров. Люди едут отдыхать, а не слушать басни о конце света от… — он презрительно окинул её взглядом, — от переутомившегося вундеркинда, который совсем свихнулся на своей физике.

Её доводы о квантовых корреляциях, о совпадении её данных с древними мифами (о чём она узнала от Кьюви) лишь вызывали у него саркастическую усмешку.

— Мифы? Вы серьёзно? Давайте уж тогда по гороскопу эвакуацию планировать! — кричал он на одном из городских собраний, куда стали приходить и напуганные горожане. — У меня здесь вложения! Люди работают! А вы со своим бредом про «петли времени» и «сброс реальности» хотите всё это уничтожить!

Он распускал слухи, что Амкила психически нездорова, что её травмировала учёба в большом городе, а теперь она мстит родному городу за свои неудачи.

Его мотивация была примитивна и страшна своей сиюминутной логикой: конец света — плохо для бизнеса. Следовательно, конца света нет. А тот, кто говорит о нём, — враг. Враг, с которым нужно бороться.

Однажды он подкараулил её у выхода из института. Было уже темно, ветер с моря нёс не свежесть, а тяжёлую, солёную сырость.

— Послушайте, девушка, — сказал он без предисловий, не скрывая угрозы в голосе. — Хватит. Закройте свою лабораторию. Займитесь чем-нибудь полезным. Или уезжайте обратно в свой Пьесбург. А то… — он сделал паузу, — а то народ тут нервный стал. Беженцы, паника. Мало ли что с истеричкой, сеющей страх, может случайно произойти.

— Вы закончили? — спросила она тихо, и её голос не дрогнул.

— Это не просьба, — прошипел Пьеро. — Это последнее предупреждение.

Он развернулся и растворился в темноте, оставив её стоять одной под уличным фонарём, от которого тянулись длинные, дрожащие тени.

Но его визит не возымел действия. Напротив, он заставил Амкилу действовать быстрее. Она пошла на открытый конфликт, выступив на городском радио с экстренным обращением, где привела не только свои данные, но и расшифрованные Кьюви (они так и не разговаривали, но он оставил для неё в архиве переводы) мифы о «великом слиянии вод». Она прямо назвала Пьеро паникёром, который губит город своей слепой жадностью.

И тогда, в ярости, почувствовав, что почва уходит у него из-под ног в прямом и переносном смысле, Пьеро пришёл к ней домой.

Он постучал резко, властно. Амкила, погружённая в анализ последнего, самого пугающего скачка данных, сначала не отреагировала. Стук повторился — настойчивый, как стук в дверь допроса.
Открыв, она увидела его на пороге. Его лицо было серым от бессонницы и злости, дорогая одежда мялась. От него пахло потом и дорогим одеколоном, смешавшимся в тошнотворный запах отчаяния.

— Впустите, — бросил он, не спрашивая, и буквально вплыл в прихожую, оттесняя её.

В её маленькой квартире, заваленной бумагами и книгами, он выглядел чужеродным, опасным животным в клетке.

— Я пришёл с последним предложением, — начал он, не садясь, расхаживая по комнате. — Вы отказываетесь от всех своих заявлений. Публично. Говорите, что ошиблись, что данные были неверно интерпретированы. Что всё это — научная ошибка.

— Иначе? — спросила Амкила, скрестив руки. Её сердце колотилось, но ум был холоден.

— Иначе у вас будут большие проблемы. Большие. Я не шучу. Я знаю людей. Ваша репутация будет уничтожена. Вас уволят. Вас вышвырнут из этого города как прокажённую. Вы ничего не докажете, потому что я позабочусь, чтобы ваши «доказательства» исчезли. — Он остановился напротив неё, и в его глазах горел настоящий, неприкрытый фанатизм. — Этот город — моё! Моя жизнь! Мои деньги! Я не позволю вам его разрушить вашим бредом!

В этот момент Амкила поняла, что разговаривать с этим человеком бесполезно. Он жил в реальности, где главным и единственным законом была финансовая отчетность. 

Она выбрала единственную тактику, которая могла сработать с таким человеком, — перенаправить его ярость.
— Хорошо, — сказала она, сделав вид, что задумалась. — Возможно, вы правы. Возможно, мне стоит… обсудить это в мэрии. Официально. Отозвать заявления через них.
 

Она видела, как в его глазах мелькнула искра триумфа. Она сдаётся. Она боится.
— Это разумно, — сказал он, выпрямившись. — Я пойду с вами. Чтобы убедиться, что всё будет сделано… правильно.
— Сейчас, — сказала Амкила, делая шаг к телефону. — Я позвоню, узнаю, когда можно прийти.

Пока она делала вид, что набирает номер, Пьеро, удовлетворённый, оглядывал комнату с выражением победителя, уже планируя, как будет использовать эту «победу» в своих интересах. Он не заметил, как её взгляд скользнул к монитору компьютера, где графики выстроились в окончательную, роковую пилу.

Она положила трубку (никто не ответил).
— Завтра утром, в десять, — солгала она. — Можете прийти сюда, мы пойдём вместе.
— Хорошо, — кивнул он, уже мысленно составляя пресс-релиз. — Завтра в десять. И чтобы никаких фокусов.

Он развернулся и вышел, громко, с чувством выполненного долга, хлопнув дверью. Звук эхом прокатился по пустой квартире.

Амкила замерла, прислонившись к стене. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу. Но времени на страх не было. Она бросилась к компьютеру. Данные были однозначны. Тот самый «рывок», пик, которого она боялась. Расчёты, которые она откладывала как самые безумные, показывали: у города есть часы. От силы — сутки.

На дальнем конце старой набережной, во время шторма, когда волны уже бьются в бетонное ограждение, они оказываются там поодиночке, каждый пришел смотреть на приближающийся конец. 

Без приветствий, стоя в метре друг от друга, под рев ветра:
Амкила говорит: 

— Я доказала! Это не случайность! Это — петля!
Кьюви (спокойно, но так, что слышно): 

— Я знаю. Я перевел текст по эксплуатации временной петли. Раздел «Симптомы завершения фазы».
Они оба уже нашли то, что искали: они нашли жестокую правду о мире, но было уже слишком поздно. Потонули сотни городов и стран. Цивилизация гибнет, но с этим уже ничего не поделать, всё кончено... Остаётся только ждать, конец этого цикла. Но что же будет после — никому не известно.

Возможно, это конец, возможно, морские существа когда-нибудь создадут новую цивилизацию. Никому не известно.

Они не смотрят друг на друга. Смотрят на волну, которая перехлестывает и словно тянется к их ногам.

Они изменились. Их старые привычки треснули под тяжестью знаний. Амкила в своем отчаянии обрела почти мистическую интуицию. Кьюви — железную, научную четкость. Они стали зеркальными отражениями друг друга, но страх прошлой боли, чувство, что сближение снова приведет только к взрыву, заставляет их делать вид, что эти встречи — досадная помеха.

Вода входит в нижнюю часть города. Многие люди уже уехали, некоторые — ещё собираются, чтобы уехать и из этого города туда, где осталась надежда на жизнь, поскольку они понимают, что их родному городу осталось немного. Город пустеет, превращаясь в лабиринт затопленных первых этажей, плавающего мусора и звенящей тишины, нарушаемой только плеском воды. 

Амкила остается, потому что ее лаборатория — теперь ее крепость и свидетельница, что она была права и открыла страшную тайну мироздания. 

Но... Какой толк от всего этого, если в конечном счёте её открытие ни на что не повлияло и было сделано слишком поздно.

Кьюви остается, потому что «Фолиант» — его крепость и архив. Он никуда не хочет уезжать и принимает этот конец. 

Оба героя вспоминают все их ссоры и сожалеют, что их коммуникации так глупо сложились.
— Здесь, в эпосе о Тильмуне, — говорит Кьюви, проводя пальцем по строке, — говорится, что боги решили «стереть границы, сделать все воды одним». Не уничтожить, а привести к изначальному единообразию. К состоянию до начала.
— Как квантовая суперпозиция, — глухо отвечает Амкила, глядя на темную воду. — Когда все возможные состояния коллапсируют в одно.

Ноль. Чистый лист. Наша петля — это процесс коллапса реальности.

Вода на подходе к холму, где стоит та самая беседка. Они поднимаются на крышу. Перед ними — лунная дорожка на темной, неестественно спокойной воде, поглотившей уже весь город. Дома торчат, как надгробия.

Здесь, на краю, происходит их последний разговор. Не о любви, а о признании.

Амкила (глядя вдаль): 

— Все наши ссоры… каждая… они же были репетицией. Репетицией этого молчаливого согласия. Мы ругались именно так, потому что уже знали, что в конце концов придем к этому»

— Да. Мы исполняли обряд. Ритуал противостояния, необходимый для… очищения. Чтобы в точке невозврата, вот в этой, не осталось ничего, кроме чистой информации о связи. Она, наверное, и есть то, что не стирается до конца.

Она поворачивается к нему. В ее глазах нет страха. Есть невыносимая грусть узнавания. 

— Я грешник, Кьюви. Грешник тем, что надеялась, что в этот раз мы сможем поговорить, не причинив друг другу боль. А получалось только это.

Он берет ее руку. Не для утешения. Это жест прощения и сострадания. 

— Мы не грешники. Мы условие задачи. Две противоречивые переменные в уравнении, которое должно сойтись только здесь. В нулевой точке. Наша ссора — это и есть петля, Амкила.

Они не целуются. Они обнимают друг друга в слезах. Холодная вода поднимается по лестничному пролету, заливает порог, ползет по полу крыши. Они это чувствуют, но не отрываются друг от друга. Их последнее совместное ощущение — не паника, а разрешение. Разрешение векового конфликта, которое и есть сигнал к завершению эпохи.
 
 

 
Белый шум. Тишина.

 

 

Глава 6 Эпилог
 

Яркое, почти жестокое солнце палит над Небелунгом. В фонтане на центральной площади плещется прозрачная, наглая в своей беззаботности вода. Воздух гудит от криков чаек и смеха первых туристов, запаха жареной мидии и свежескошенной травы. Город застыл в янтаре собственной меланхолии, прекрасный и сонный, не подозревающий, что его существование определяется всего двумя состояниями: летней лихорадкой и долгой, холодной зимой. И что отсчёт до следующего конца уже начался.

В одном из старых домов у моря, в комнате с обоями в мелкий цветочек, женщина с усталыми, но счастливыми глазами качает колыбель.

Её муж смотрит на спящее личико с благоговейным страхом.

— Ну что, Анталия? Как назовём? — шепчет он.

Женщина смотрит в окно, где над морем клубятся облака, странного, пепельно-жемчужного оттенка.

— Амкила, — говорит она тихо, будто имя пришло с ветром. — Пусть будет Амкила.

— Девочка растёт тихой, не по-детски сосредоточенной. Её тёмно-алые глаза заставляют людей замедляться, в них видят то глубину, то странный огонь. Её пепельные волосы, длинные и шелковистые, мать заплетает в тугую косу. 

Школу она заканчивает с отличием, опережая сверстников на годы. Учителя разводят руками: вундеркинд. Её внутренний мир — это формулы и симметрии, попытки нащупать каркас реальности под слоем хаоса. 

Два первых курса в гидрологическом институте Небелунга пролетают как один длинный, интенсивный день. Она погружена в квантовую механику, в тайны морской воды, которая пока ещё просто вода, а не предвестник апокалипсиса. Она ходит в своём любимом красно-чёрном свитере, пряча в нём хрупкие плечи, и не подозревает, что ищет законы вселенной отчасти для того, чтобы оправдать своё неумение жить в этой комнате, на этой улице, в этом городе.

Она ещё не знает, что всё это — лишь прелюдия. Что основная история, её история, начнётся лишь в один из ничем не примечательных дней февраля, на третьем курсе. Когда после пар она зайдёт в библиотеку «Фолиант» за материалами для очередной работы. И её встретит новый работник — молодой человек с голубыми глазами и стопкой пыльных книг, наследник этого тихого царства бумаги и мифов. Он посмотрит на её алые глаза и пепельные волосы, поразится, и предложит помочь. Его будут звать Кьюви.

Но это потом.

А сегодня. Сегодня из двери гидрологического института, выходит девушка Амкила. Она идёт со скучающим, немного отстранённым видом, будто всё вокруг — лишь временный фон для важных мыслей, крутящихся у неё в голове. Она спотыкается о неровную плитку тротуара и едва не падает, роняя папку с бумагами.

Рядом проходит молодой человек Кьюви с тяжёлой стопкой новых книг для библиотеки. Он инстинктивно, почти не глядя, бросает стопку на пол и успевает подхватить её под локоть, предотвращая падение.

— Осторожнее, — говорит он, и в его голосе нет ни капли знакомства, только вежливая, повседневная отстранённость.

— Спасибо, — бормочет она, не глядя ему в лицо, торопливо подбирая рассыпавшиеся листы. Её пепельная прядь падает на алый глаз.

Он собирает свои книги, пыльная обложка одной из них на мгновение задерживает его взгляд — на ней стилизованное изображение спирали. Что-то щемящее и знакомое мелькает и гаснет. Он отряхивает рукав.

Она сбрасывает непослушную прядь со лба. Они расходятся в разные стороны, даже не взглянув друг другу в спину.

Но, пройдя ровно семь шагов, они оба одновременно останавливаются. Замирают. Не оглядываются. Просто стоят, будто прислушиваясь к звенящей тишине внутри общего, но забытого ими обоими воспоминания. К эху вздоха, прозвучавшего на краю крыши, которого не было. К тени волны, что никогда не накрывала этот город.

Через секунду каждый из них вздрагивает, как от внезапного озноба в тёплый день, и снова начинает идти. К новой библиотеке. К новым графикам. К новой ссоре, которая уже ждёт их в будущем, как ждёт море своего неизбежного прилива.

Их цикл не имеет памяти. В нём нет накопленной мудрости, нет уроков, выученных прошлой жизнью. Есть только условие задачи. Две противоречивые переменные в уравнении реальности, которое должно сойтись только в одной точке — в нулевой, в момент полного стирания.

Их встреча, спор, притяжение и отталкивание, боль и мимолётное узнавание в эпилоге — это и есть петля. Ритуал. Обряд противостояния, необходимый для очищения поля перед новым коллапсом.

Они идут навстречу друг другу по улицам залитого солнцем Небелунга, не ведая, что их путь уже предопределён. Что они обречены снова искать истину — он в мифах, она в уравнениях — и снова найти её слишком поздно. Обречены снова полюбить и снова ранить. Обречены снова встретить конец света на крыше беседки, обнявшись, чтобы в момент гибели всей цивилизации наконец-то понять друг друга.

А потом — белый шум. Тишина. И снова яркое солнце над городом, который ещё не начал тонуть...