Идущий

   Ветер,  пропитанный  морской  водой,  водой,  которую он  всего  мгновенье  назад  ласкал  своим  теплым  дыханием, так что та, пробужденная им, перекатывалась и урчала, у самого берега, подобно ласковой кошке. Обласкав воду и забрав с собой на память ее частичку, легко струился дальше к  темным  от  времени  глыбам  набережной,  через  которые ему  перемахнуть  было  куда  проще,  нежели  бескрайней  урчащей позади него водной массе. Ветер взмыл над уродливыми  глыбами,  созданными  не  создателем,  а  никчемными его созданиями, претендующими на родство с самим создателем. Эта их безумная претензия с начала времен удивляла, и даже пугала ветер, но и он, в конце концов, свыкся с этим  неслыханным  кощунством  никчемнейших  из    творений создателя. Ветер просачивался сквозь заросли листьев, ветвей, цветов. Беззащитные пред ним цветы повсеместно теряли  слабейшие  из  красивейших  своих  лепестков,  и  те аккуратно подхватываемые ветром, (которому, конечно же неловко было быть причиной их падения), плавно нисходили к той, к кому однажды сойдут даже самые сильные из их рода.  Пробравшись  сквозь  заросли  цветов,  ветер  оказался на открытом со всех сторон пространстве. Он обрадовался, для него – для ветра это счастье не быть скованным, быть свободным  без  всяких  ограничений.  Ветер    остановился, он  дожидался,  когда  весь  он  соберется  в  единый  поток. Собравшись,  он  встрепенулся,  с  любопытством  осмотрел все свои струи – всего себя. Ветер немного опечалился, тем, что частички воды любовно собранные им во многом были растерянны в зелени деревьев и кустарников, но тут же он согнал печаль, ведь теперь им были собраны ничуть не уступавшие  в  свежести  ароматы  трав  и  цветов.  Наполненный силой  и  удалью,  ветер,  как  молодой  орел,  рванул  ввысь,  и там коснувшись края ледяного неба, с ревом, дрожа всеми струями, как заточенная стрела, сорвался  вниз прямиком на головы никчемнейших из творений создателя. Никчемные тут же принялись кутаться в шкуры, шкуры не свои, сами по себе они теплых шкур не имели, а вместо них набрасывали на свои гладкие кожные тельца шкуры или как они их называли одежды. Странные все же эти создания, своих шкур не имеют, а в чужие кутаются. Ветер знал, что создания эти зовут себя людьми, он же их так никогда не называл, а величал никчемными и никак иначе. Да и поди разберись в их названиях, где не проскользнешь они обязательно именуют себя по разному, хотя ветру то с высоты  виднее, как бы они себя не называли и не отделяли себя от других себе подобных, по сути все они были одинаковы, где бы не проживали, какую бы  шкуру  не  одевали.  Так  сказать  никчемные  –одинаково никчемные везде.
   Ветер нещадно выхолаживал их кожистые тельца, проскальзывая  под накинутые одежды, взъерошивал их волосы, уносил их вещи, отбрасывал назад идущих вперед. Они же одинаковыми движениями кутались в свои одежды, одинаково приглаживали свои волосы и так же одинаково ругали ветер одними и теми же словами. Он же раз от раза смеялся и взвизгивал на разные голоса и от раза к разу проделывал все те же шалости, но по-разному. Наигравшись и пресытившись  ветер  утихал,  и  принимался  молчаливо  сновать  меж них, слушая их разговоры и вглядываясь в их лица, к слову, со времен Адама до сего дня не изменились у них ни разговоры, ни  лица.  Людям  вообще  свойственно  не  изменяться,  хотя они то, думают иначе, но ветру ведь виднее. Не изменяются они от того, (это было давно известно ветру), что всю жизнь сравнивают и равняются с другими, а те другие сравнивают и равняются с этими, так и выходит, что все они сровнялись меж собой. Они следят друг за другом, и повторяют друг за другом все, да с такой синхронностью, которой позавидовал бы  косяк  рыб.  Но  никто  из  людей  этого  не  признает,  они кичатся  своей  особенностью,  непохожестью,  но  ведь  ветру виднее. Люди ровняются на других людей от того, что страшно боятся, больше всего боятся, быть ни как остальные, выделится и быть обсмеянными, непонятыми, словом иными. Странно, но любой из них утверждает, что именно он не такой как все, и говорит он это совершенно уверенно, и даже с гордостью. Но на деле же не приведи господь быть иным ни как все, того несчастного тот час же ждет всеобщая расправа,  ему  влепят  клеймо,  нарекут  глупцом  вышедшим из ума и в конце концов безжалостно заклюют.  Сколько он ветер на своем веку видел таких больных среди здоровых, а может здоровых среди больных, но исход у всех был похож. У всех кроме одного, того одного ветер любил и помнил всю свою ветреную жизнь.
   Когда-то много-много лет назад, (ветер бы конечно запомнил,  сколько именно лет назад, да только ведь у ветра нет  понятия  времени,  оно  ему  абсолютно  ни  к  чему),  так вот на этом же куске суши, где сейчас веял меж людей ветер жил один старик. Этот старик очень нравился ветру, и ветер часто следовал за стариком, следил за ним и даже оберегал того, ведь старик этот был из плеяды тех на кого окружающие смотрят как на умалишенного, но старик не держал на тех обид, ведь он понимал, то чего другим не понять. Старик этот, сколько топтал землю, столько же рассказывал, что, дескать, все люди вышли из тех самых вод, которые омывают их берег и оттого нет у людей той шкуры, какая есть у всякой земной твари. Люди смеялись над стариком, а самые ученые среди  ученых  мужей,  принимались  объяснять  старику,  что вовсе не из воды вышли их праотцы, а слезли с ветвей. Но старик  не  внимал  их  мудрости  и  стоял  на  своем,  однажды он  на  том  самом  месте  где  сейчас  скользил  ветер  вскрикнул,  что  если  человек  захочет  он  войдет  в  воду  и  не  будет отвергнут ею, и по дну под толщей воды пойдет также легко и свободно как и по суше. В тот момент все от ученых мужей, до едва научившихся ходить детей принялись осмеивать старика, и смех этот гремел как гром, перебивая собой рокот волн. Ветру в тот момент было жаль старика, он обхватил его  кругом,  словно  пытаясь  защитить.  Старик    молчал,  он не был зол, не был оскорблен, он смотрел на них, как отец на  неразумных  детей.  Старик  покачал  головой  и  двинулся вперед  сквозь  толпу,  шел  он  уверенно,  и  эта  уверенность вдруг сообщилась другим. Толпа умолкла. Старик показался всем больше, выше их, за его спиной как мантия развивался струями ветер и другие не могли теперь отвести от него глаз. «Узрите», – сказал старик. Он ступил в воды, как есть в одежде, и шел легко и уверенно, так словно бы шел по суше, седая голова его скрылась под куполом вод, ни один пузырек воздуха не поднялся над ним. Люди, наводнившие берег обомлели, сквозь прозрачную как стекло воду было видно, как старик по дну морскому удаляется все дальше и дальше. Послышался  ропот  голосов,  он  все  нарастал  и  нарастал. «Старик  был прав» – слышалось со всех сторон. И громче всех  об  этом  твердили  ученые  мужи,  что  первыми  подняли старика на смех. Старик удалялся, а изумленные только и могли, что смотреть ему в след. Вдруг один из мудрейших следуя примеру старика, неловко поплелся вслед за ним, ему вторили и другие, корявые их фигуры погрузились в воды, скрылись в них. Вода вспенилась, забурлила, множество пузырьков  вынырнуло  на  поверхность.  Ученые  мужи  канули в пучине, старик шел, пока совершенно не скрылся из виду человеческого глаза, но ветер то видел куда дальше. Прошло время, и морская гладь исторгла раздувшихся мудрецов, тела их прибило к берегу. Старика же не было средь них, он продолжал свой путь, наверное от того что знал куда, а главное зачем идет.