Воспоминания моего дедушки Павлова С. С. Часть 3

Павлов Сергей Сергеевич.
Воспоминания. Часть 3.

Мои Университеты.

Последняя преграда перед поступлением в институт

Приехав в Москву, я на следующий же день пошел в ГУК - Главное Управление Кадров Министерства Обороны, которое тогда размещалось на Гоголевском бульваре. Принял меня какой-то важный полковник, который даже не скрывал свое отношение относительно моего желания пойти учиться в ВУЗ. Он дал мне свой телефон и велел звонить каждый понедельник. Это происходило в начале сентября, когда учебный год в институтах страны уже начался. Поэтому я был, мягко говоря, озадачен. Но что мог сделать? Только ждать!
Мама решила взять отпуск, чтобы мы вдвоем ездили за грибами, которых в этом году было очень много. Ездили мы по Савеловской железной дороге до платформы Депо и ходили в сторону Красной Поляны. В то время этот район еще был мало застроен, и мы шли по лесу, с удовольствием собирая грибы, которых действительно было много. Однажды, нам понравилась вырубка с большими пнями и маленькими елочками, и мы сели немного отдохнуть и съесть по бутерброду. Когда мы собрались уходить, вдруг из-под растущей буквально рядом с нами небольшой елочки выскочил здоровый заяц, удивленно посмотрел на нас и не спеша побежал в лес. Мы продолжили сбор грибов и вернулись домой о полными корзинами.
На следующей неделе мы повторили поход за грибами, мы решили ехать в то же место, и я решил взять с собой ружье. Сойдя с поезда на той же платформе Депо, мы уже целенаправленно пошли к той же вырубке. Отдохнув, сидя на тех же пнях и съев бутерброды, мы собрались уходить, внимательно, наблюдая за окружавшей местностью. Я зарядил ружье и положил его рядом с собой. Как мы ни старались, но появление зайца, а он снова лежал где-то рядом с нами, застало нас врасплох, и он опять выскочил из под одной из окружавших нас елочек, но на этот раз быстро исчез из вида, а моя реакция была слишком замедленной. Так что я зря таскал с собой лишних четыре килограмма. Вскоре зарядили дожди, и мы больше никуда не ездили. Полковник из ГУКа все говорил, чтобы я позвонил в следующий понедельник. В конце октября он вызвал меня к себе и предложил заполнить анкету, причем просил обратить особое внимание на графу "знание иностранных языков" и сказал, чтобы я обязательно написал, что французский язык я знаю "в совершенстве". Если бы он не повторил несколько раз, чтобы в анкете была записана именно эта формулировка, я бы может быть, и написал что-либо подобное, но видя его настойчивость, я написал что-то вроде "читаю и перевожу со словарем". Когда он увидел, что я написал, он вскипел от негодования и начал мне угрожать, что я, мол, поплачусь за заведомую ложь, ведь я работал старшим переводчиком в четырехсторонней организации и т.д. Я не стал ничего переписывать, а придя домой, позвонил Елене Михайловне, а ее за ее заботу я стал называть "моя вторая мама", при этом ей было приятно, а мама не обижалась, и попросил ее позвонить подполковнику Федосееву в ЦК. Елена Михайловна тут же пошла в уже знакомый ей Отдел ЦК, благо он находился в двух шагах от издательства, и рассказала ему о состоянии дел с моей учебой. Тогда мы с мамой не очень хорошо себе представляли возможности простого инструктора ЦК, и только лет через двадцать пять я осознал, что такой "простой инструктор" мог позвонить любому начальнику курируемого им министерства и вежливо обратиться с "просьбой" сделать то-то и то-то. Не знаю, кому звонил и что говорил инструктор ЦК, занимавшийся моим письмом к товарищу И.В.Сталину, но полковник из ГУКа сам меня разыскал и велел срочно придти. В ГУКе он вручил мне пакет с моим личным делом и направление в Военный Институт Иностранных Языков с предписанием зачислить меня слушателем Института.
Это было 4-го ноября 1948 г, и я тут же поехал в ВИИЯ. В кадрах Института сначала заговорили о вступительных экзаменах, но увидев мой аттестат отличника (в 1942 г., когда я получал аттестат, медали за окончание средней школы еще не были введены), спросили какой язык, я хотел бы изучать. Я ответил - английский, и меня направили на собеседование на кафедру английского языка первого (переводческого) факультета. В те годы при каждом из четырех факультетов была своя английская кафедра, а кафедры романских и германских языков были общеинститутскими. Встретил меня  заместитель заведующего кафедрой приятного вида мужчина лет тридцати в звание майора. Он несколько минут говорил со мной по-английски, дал мне прочитать небольшой отрывок какой-то книжки и перевести, а, затем узнав, что основной язык у меня французский, посоветовал мне идти на французский язык, так как с моим произношением в английской группе я буду самым слабым учеником, а курс фонетики закончился в октябре. Я знал, что у меня ужасное английское произношение - это было трудно не заметить - поэтому я не обиделся, а пошел обратно в кадры с просьбой дать мне направление на французскую кафедру. Я до сих пор благодарен этому майору-англичанину за, его совет и не раз выражал ему свою благодарность, когда мы оказались в одной группе адъюнктуры, куда он поступил на год позже меня сразу на второй курс. В кадрах поворчали, но дали мне направление на кафедру французского языка. Меня принял то же очень приятный, по моим тогдашним представлениям пожилой, заведующий кафедрой полковник Марченко. Он поговорил со мной по-французски и написал на направлении, чтобы меня зачислили на первый курс третьего (педагогического факультета).
Я снова пошел в отдел кадров, откуда меня направили к начальнику третьего факультета полковнику Макарову. Я ему представился и получил указание доложить о своем зачислении начальнику первого курса подполковнику Савченко. Пока я ходил по всем этим инстанциям, закончилось учебное время, и подполковник Савченко был занят на собрании одного из отделений курса. Прождав его более двух часов, я решил пойти в кадры, оформить пропуск в Институт и пойти домой.
На следующий день утром я представился начальнику курса, получил от него замечание, что не дождался его накануне, а также за форму одежды, а пришел я в Институт в брюках и ботинках, тогда как все слушатели должны были носить галифе и сапоги; к тому же погоны и форма были у меня с черным кантом, что свидетельствовало о принадлежности к инженерным войскам, а в Институте все носили общевойсковую форму с малиновым кантом. Высказав свое неудовольствие, подполковник Савченко отвел меня во французскую группу, где я стал седьмым слушателем. Пятеро из них были офицерами на год или два моложе меня, а один, Анатолий Бубновский, старшиной. Он был единственным, кто прошел фронт остальные кончили училища уже после войны.
Первым уроком в этот день была французская грамматика. Вела этот урок молодая учительница примерно моего возраста, недавно кончившая этот же факультет Людмила Львовна Потушанская. Единственно, что мне запомнился этот урок, это перевод слова "голубь", которое Людмила Львовна перевела “сiseau”. Когда я поправил ее и сказал, что "голубь" это "рigeon", а "сiseau" это "ножницы", она покраснела и сказала, что спутала из-за близости слов “сiseau” и "сизарь".
Следующим уроком была фонетика. Ее вела главный фонетист кафедры Кирилловская. Преподавала она по своему же учебнику "Фонетика французского языка", который являлся основным учебником во всех ВУЗах страны.  Она задала мне несколько вопросов, а когда я начал отвечать первым на ее вопросы, обращенные к группе, попросила меня воздержаться от проявления своих знаний. После урока она направилась к начальнику факультета и заявила протест на мое появление в группе, попросив его убрать меня из этой группы, так как я помешаю ей и другим преподавателям усвоению французского языка другими слушателями. Она предложила перевести меня на второй курс, сказав, что хоть сейчас поставит мне "отлично" за первый курс по всем аспектам французского языка. После ее ухода полковник Макаров вызвал меня и сообщил мне о требовании старшего преподавателя кафедры на первом курсе. Начальник факультета спросил меня, смогу ли я до начала второго полугодия, т.е. до февраля сдать зачеты и экзамены по остальным дисциплинам, а именно по марксизму-ленинизму, страноведению и тактике.
После того, как я дал согласие на сдачу этих трех предметов, было принято решение о моем переводе на второй курс. Я прошел по кафедрам этих дисциплин и получил разъяснения по программе первого курса и первого полугодия второго курса, какими учебниками и другими материалами я должен пользоваться. Оказалось, что всё не так сложно, я распланировал последовательность сдачи мной этих экзаменов и стал не спеша к ним готовиться. У меня образовалось почти три месяца (ноябрь-декабрь – январь) относительно свободного времени. В выходные же дни, я сам себе определял, какой день недели у меня будет выходным, по старой традиции, когда мы с папой каждое воскресенье выезжали за город, я решил продолжить такие экскурсии. В первые же мои выходные ноября я выезжал на автобусе Москва-Клин по Ленинградскому шоссе, выходил в районе деревни Дурыкино, это в 43 - 45 километрах от Москвы и шел по лесу в западном направлении. В этих местах на моем пути не было никаких населенных пунктов, и, пройдя километров пятнадцать, я должен быть выйти на Рогачевское шоссе. Я брал с собой ружье и несколько бутербродов и с удовольствием шел по осеннему лесу. Погода оба раза была хорошая, солнечная, тихая. В первый раз я вышел к озеру Долгое и, обойдя его с северной стороны, вышел на Рогачевку. Второй раз я взял севернее и миновал это озеро, выйдя на Рогачевское шоссе севернее населенного пункта Озерецкое. Я примерно представлял эти места, так как в детстве мы с мамой и папой ходили пешком с дачи на Сходне к деревне Мышецкое, которая расположена на берегу озера Круглое, одного из трех Мышецких, как их называла мама, озер (Круглое, Долгое, Озерецкое). Оба раза я надеялся встретить зайца, поэтому в лесу расчехлял и заряжал ружье. Но зайца я ни разу не встретил, а оба раза в небольшом еловом подлеске смог близко подойти к какой-то птице размером с голубя, коричневой расцветки, но более пушистой. По Рогачевке тогда ходило мало машин, но в будние дни их было больше, а я выбирал именно будни, и оба раза грузовики останавливались и подбрасывали меня до Лобни. В первый раз я показал птицу моим родным. Дома, кроме мамы и бабы Люти была папина младшая сестра тетя Анюта. Она выросла в семье  охотника и рыболова, ведь мой дедушка по папиной линии любил поохотиться и порыбачить, что, видимо, передалось и дяде Васе и мне, и довольно быстро определила птицу - рябчик. Я тут же взял том Брэма и действительно по описанию и фотографии  я убедился, что это рябчик. На следующий раз, когда я встретил в лесу рябчика, я уже не сомневался, что передо мной дичь, к тому же очень вкусная.                Ещё перед праздником 7-го ноября, когда я несколько раз заходил к начальнику факультета, в приемной я видел секретаря, которая приглашала меня в кабинет начальника, и высокого худощавого капитана. 6-го ноября на факультете отмечался праздник Великого Октября, и я тоже был приглашен. Среди множества незнакомых мне людей, в основном слушателей, я узнал и этого капитана, но уже в майорских погонах, который прогуливался под pyку с дамой, у которой была заметна довольно сильная седина. Я подошел   к секретарше начальника факультета и спросил ее, кто этот капитан, в один день ставший майором. Оказалось, что это только что назначенный начальник учебной части факультета и одновременно получивший звание майоpa Алексей Иванович Сорокин, ставший в дальнейшем моим большим другом на долгие годы.
Как-то мама меня спросила, оформлено ли у меня ружье, с которым я ездил с ней за грибами, а потом дважды брал с собой на прогулки по лесу. В Германии я вступил в Военно-охотничье общество, и у меня был охотничий билет, но в Москве я ничего не оформлял. Когда я после праздников приехал в Институт на очередную консультацию, я кого-то спросил есть ли в Институте коллектив охотников. Меня ту же отправили к А.И.Сорокину. Я уже обращался к нему по вопросам сдачи зачетов и экзаменов, так как именно он выписывал направления и выдавал экзаменационные листы, а теперь обратился и по охотничьим делам. Он расспросил меня об охотничьих и рыболовных "подвигах",  но ничего сверхъестественного от меня не услышал. Когда же я ему рассказал о своих походах в район села Озерецкое, он предупредил меня, что именно в этом селе находится одно из военных охотничьих хозяйств, и что охота и появление с ружьем в районе хозяйства без путевки и охотничьего билета может закончиться конфискацией оружия. А.И.Сорокин тут же выписал мне охотничий билет, оформил в коллектив военных охотников Института, пообещав включать меня в группы охотников и рыбаков, выезжающих на коллективные мероприятия.
Я постепенно сдавал необходимые зачеты и экзамены. Самым непонятным и незнакомым было страноведение. Географию, а под страноведением, как я понял,         понималась именно география, я всегда любил и хорошо в ней разбирался, как в физической, так и в экономической. Поэтому я решил начать сдачу экзаменов с этого предмета. Алексей Иванович договорился с кафедрой и направил меня на сдачу экзамена. Вопросы, которые мне достались, были более чем легкие, и я без труда получил в зачетную книжку "отлично". Там уже стояли зачеты и "отлично" по ряду аспектов французского языка за первый курс и первое полугодие второго курса, как и обещала Кирилловская.
В декабре я благополучно сдал зачеты и экзамен по тактике. Требовалось знать БУП (Боевой Устав Пехоты) за взвод  и роту, что я хорошо знал по училищу, а также по Основам марксизма-ленинизма. В Институте требовалось хорошо знать первые семь глав Краткого курса истории ВКП(б), несколько произведений В.И.Ленина, не вошедшие в Краткий курс и выступления И.В. Сталина во время Великой Отечественной Войны. Фактически это было повторение экзамена, который я сдавал за первый курс в МИИТе.

Я – студент второго курса

В самом начале января 1949 г. у меня поднялась высокая температура. Мама вызвала врача, рекомендованного ей кем-то из знакомых, очень милую пожилую женщину, всем нам очень понравившуюся. Она сразу поставила диагноз - желтуха. И уложила меня в кровать на месяц. Хорошо, что я уже сдал все экзамены, и мог спокойно дожидаться выздоровления. В начале февраля закончились зимние каникулы в Институте, и я, выздоровевший и похудевший, прибыл на факультет, доложил начальнику курса подполковнику Вьюгову, который представил меня слушателям французской группы второго курса. Группа состояла из семи человек: командира отделения старшего сержанта Володи Морозова, сержанта Марины Соколовской (оба они пришли в Институт с фронта)  и рядовых слушателей, а именно, Эллы Беловой, Инны Кумелан, Марины Урбанович, Марата Улановского и Игоря Челищева. Все они учились уже третий год, так как поступили в 1946 г. на подготовительный курс. На подготовительном и первом курсах из группы было отчислено несколько человек за неуспеваемость. Учились слушатели группы по разному: М.Урбанович была отличницей, В. Морозов, М. Соколовская и М. Улановский были хорошистами, Э. Белова и И. Кумелан, в основном на четверки, но имели и тройки, и И. Челищев - на одни тройки, а по ряду предметов на грани двоек. Это был последний курс, когда в Институт "пропускали" евреев, и в группе их было почти 50%: Урбанович, Улановский и Кумелан. Соколовская и Урбановйч были 1923 года рождения, Морозов - 1924 г.р., а остальные - молодежь 1927-28г.р.. Замужем побывала только Марина Урбанович, имела дочь, была уроженкой славного города Ленинграда. Игорь Челищев - москвич, остальные из разных районов Союза. Э. Белова и И. Кумелан - дочери генералов. Вот в эту группу я и попал.
Надо сказать, что хотя во французской группе первого курса я пробыл всего один день, но разница между первым и вторым курсом здорово ощущалась. На первом курсе чувствовалась сплоченность группы, все ребята: Андрианов, Белов, Бубновский, Лысенко, Хопин, Шлычков были очень дружны, хотя и занимались вместе только  два месяца. Да и весь курс был совсем иным, чем второй. На первом курсе было несколько офицерских групп, в том числе и французская, одна группа была сформирована из фронтовиков, а остальные ребята были приняты из суворовских училищ. И учились они в своем большинстве очень хорошо. Среди суворовцев мне запомнилось двое: Володя Дибров – сын легендарного коменданта Берлина генерала Диброва, погибшего в 1947 году, и Юра Стрельцов, под началом которого мне довелось работать в конце 80-х годов в Дипломатической академии МИД СССР.
Как раз когда я поступал в Институт и начал заниматься на первом курсе, случилось происшествие, которое здорово отразилось на реноме и курса и факультета. Трое слушателей первого курса офицеры-фронтовики английской группы крепко выпили и пошли в зал Чайковского на концерт симфонической  музыки. Концерт им, конечно, не понравился, и они начали мешать, а затем и приставать к другим зрителям. Затем они затеяли драку, разбили стекла входных дверей, и были доставлены в Военную комендатуру города. Этот случай наложил пятно не только на курс и факультет и их начальников, но и на Институт в целом. Эти слушатели были отчислены из Института, но еще долго этот случай фигурировал на комсомольских и партийных собраниях,
Я быстро втянулся в ритм учебы. Учиться было легко, особенно на уроках французского языка, где надо было познавать только грамматику, которую я практически совсем не знал.  Вторым языком нашей группе был назначен английский, что также для меня не представляло трудностей, за исключением фонетики, на которую, слава Богу, особого внимания не обращали.
В июне прошла экзаменационная сессия за второй курс. Надо было сдать три экзамена по разным аспектам французского языка. На это раз я сдавал вместе со всеми слушателями группы. Вновь я получил все "пятерки". Оставалось еще два экзамена: по Основам марксизма-ленинизма (ОМЛ) и уже в июле в лагерях по тактике. Я довольно легко сдал зачеты за первый и второй курсы и экзамен по ОМЛ за первый курс и не ожидал, что споткнусь на экзамене за второй курс. На втором курсе лекции по ОМЛ читал заведующий кафедрой, профессор, но ни доктор, и даже не кандидат исторических наук. Читал лекции профессор очень интересно, не повторял текст Краткого курса, а дополнял и разъяснял положения Краткого курса разнообразными примерами. Надо сказать, что ни на лекциях, ни на семинарских занятиях, которые также очень интересно вел Абрамов, он ни разу не обмолвился, что на экзамене он будет обращать особое внимание на работы В.И.Ленина. Третьим вопросом экзаменационного билета мне досталась работа Владимира Ильича, написанная в канун Октябрьской революции, где говорилось о задачах революционеров, в частности о необходимости взять вокзалы, телеграф, телефон. Но в этой работе было еще перечислено четыре задачи, которые надо было обязательно выполнить для успеха революции. Их-то я и не смог перечислить, и в результате получил "четыре" балла. До этой сессии на все «пятерки» шло шесть слушателей: англичане Володя Богачев и Боря Лапидус, немцы Валентин Глухарев и еще одна девушка, кажется Валя Преснякова, и двое французов Марина Урбанович и я. Но после этой сессии экзамен по ОМЛ на "отлично" прошли только Лапидус и двое немцев. Сам Абрамов каждому из троих "неудачников" сказал, что, если им будет разрешено, он примет пересдачу, но только лично.
В июле весь курс поехал в летние лагеря, которые находились в 8 километрах от станции Кубинка Белорусской железной дороги в двухстах метрах от шоссе, которое идет от Кубинки в сторону Киевского шоссе в районе Наро-Фоминска. Наш курс сменил в лагерях первый курс. Нас привезли на место на автобусах и разместили в комфортабельных палатках.  Все девушки и ребята курса были в этих лагерях уже дважды (на подготовительном и первом курсах), а для меня это были уже третьи или четвертые лагеря, считая лагерную жизнь в училище. В лагере были занятия по трем предметам: строевая, физкультура и тактика. Первые два предмета не входили в зачетно - экзаменационную сессию. Тактику вели несколько преподавателей. Надо было сдать письменный и устный экзамены. На письменный экзамен весь курс вывели на местность и дали вводную: мы в обороне, нам придали батарею противотанковых орудий, а разведка доложила, что противник сосредоточил танки в 10 км от нашей обороны, которые двигаются в нашем направлении. Надо было определить танкоопасное направление и обозначить на карте, где комбат должен расположить противотанковую батарею. Я разместил ее вблизи шоссе, так как считал (и считаю сейчас), что немецкие танки пойдут по шоссе и вблизи него. Однако кафедра тактики решила иначе, т.е. батарею надо разместить в поле метрах в двухстах-трехстах от шоссе. За письменную работу я получил"тройку" и, хотя затем на устном экзамене я получил "пятерку", но общую оценку за экзамен мне поставили "четыре".
Лагерь пролетел быстро. Запомнился он мне только одним происшествием.  Всем кусом  мы бежали кросс на 10 километров. Где-то в середине пути мы выбежали на шоссе, и надо было бежать дальше вдоль него. Нас догнал грузовик. Кто-то поднял руку, водитель остановился, и все, кто бежал впереди залезли в него и доехали до лагеря, слезли с него и не спеша добежали  до финиша. Один из слушателей, бежавший немного сзади первой группы по фамилии Питерский, не успел сесть в грузовик, прибежав в лагерь, доложил начальнику курса и перечислил всех слушателей, кто сел в грузовик кроме меня, так как, наверное  не знал моей фамилии или просто не знал о моем существовании. Всех, на кого он указал, не отпустили в увольнение, а я спокойно уехал, доехав до Кубинки на попутном грузовике, а дальше на электричке.
Маме и мне понравилось ездить на юг по туристическим путевкам во время моих отпусков из Германии. И на это лето мама купила две путевки по Кавказскому побережью: Сухуми – Афон – Гагры – Хоста - Сочи, на двадцать дней в августе. К сожалению, мама по каким-то причинам не смогла поехать, я предложил поехать Володе Морозову, но он отказался, зато сразу согласился Валя Глухарев, правда с оговоркой, что сейчас у него нет денег, но он вернет долг позже. Валя жил с тетей в районе Новослободской. О его родителях я ничего не знаю, учился он на одни пятерки и - в отличие от меня - не пересдавал ни одного экзамена. Еще в школе он сочинил музыкальную поэму в стихах "Евгений Онегин" и здорово ее исполнял; слушатели всегда были в восторге. Он неплохо играл в преферанс, и в поезде и на пляже мы все время проводили за игрой. Мы никогда не играли по "крупной", и не забывали, что рядом море, за игрой время летело быстро, а партнеров в то время было хоть отбавляй.
Отдых нам с Валей очень понравился: ежедневно мы по несколько раз купались в море, ездили на экскурсии, повидали много интересного. В каждом пункте мы оставались по 3-4 дня, а в Сочи 5 или 6 дней, подобралась очень дружная группа, в том числе несколько сорокалетних мужчин и женщин очень компанейских и веселых, объединивших вокруг себя всех остальных. Одна из женщин этой компании работала администратором театра Маяковского и по возвращению в Москву мы с Валей несколько раз ходили в этот театр по выписанным ей пропускам. Познакомились мы также с ленинградской студенткой четвертого или пятого курса по фамилии Павлова, которая пригласила нас приехать на каникулы в Ленинград. Валя несколько раз исполнял свою поэму, и каждый раз имел огромный успех.
Вернувшись из отпуска, мы в первую очередь занялись пересдачей экзамена, обратились к курсовому и факультетскому начальству. Помог нам, Богачеву, Урбанович и мне Алексей Иванович, который пошел к заместителю начальника Института по учебной работе генерал-лейтенанту Смирнову и получил от него разрешение на пересдачу экзамена по Основам марксизма-ленинизма. Одновременно он получил разрешение на пересдачу мной экзамена по тактике. Мы втроем несколько раз ходили на консультации к Абрамову, выучили почти наизусть работы В.И. Ленина. Потом говорили, что выходили мы из аудитории после экзамена растрепанными и красными. Конечно, на самом экзамене пришлось изрядно попотеть, но все мы сдали его благополучно. Экзамен по тактике дался мне значительно легче, так как теорию, т.е. Боевой устав пехоты я знал хорошо, а вопросов по практике боя, где можно было не угадать ход мыслей преподавателя, мне задано не было.
В первый же день начала занятий на третьем курсе к нам в отделение пришел начальник курса подполковник Вьюгов и представил меня как командира отделения вместо В. Морозова. При этом он поблагодарил Морозова за проделанную работу в качестве командира отделения в течение трех лет (подготовительный, первый и второй курсы) сказав, что смена руководства отделения вызвана исключительно тем, что Павлов - офицер, а Морозов -  сержант.

О комсомольской работе в институте

Выше я рассказал о составе группы (отделения) и у кого какие успехи в учебе. В группе было два члена ВКП(б) Володя Морозов и Марина Соколовская. Они оба вступили в партию на фронте. Когда я появился в группе в середине второго курса, Морозов и Соколовская обрадовались, предположив, что я то же член партии, и в группе будет партийная ячейка, которая могла быть создана при наличии трех членов партии. Мне тогда пришлось их разочаровать, и я вступил в комсомольскую организацию отделения. Комсомольцами в отделении были Элла Белова, Инна Кумелан, Марик Улановский и Игорь Челищев. Групоргом был Марик Улановский, однако особой активности в комсомольской работе с его стороны не наблюдалось. Мне представлялось, что главным в комсомольской работе в учебном заведении является учеба. Да, Марик учился на четверки и пятерки, лучше остальных комсомольцев, но это не означало, что успехи в учебе являются определяющим в выборе комсомольского вожака. Я пригляделся к комсомольцам группы и для себя решил, что наиболее подходящим групоргом была бы Элла Белова, отличавшаяся от других своей принципиальностью.
На подготовительном, первом и отчасти на втором курсах среди слушателей шла борьба за выживание по результатам учебы. На подготовительном курсе набиралось по десять слушателей в группу. Всего было набрано восемь групп: пять английских, две немецких и одна французская. К третьему курсу было отчислено до 30% слушателей: в основном из-за неуспеваемости, а частично по биографическим данным. Основные потери понесли группы английского языка, меньше немецкого, да и во французской группе к моменту моего зачисления оставалось семь человек из десяти поступивших. Если в нашей группе менять было нечего, то английских группах кафедра английского языка произвела с помощью руководства курса и факультета полную перетряску групп, разбавив чисто офицерские группы поступившими в Институт с "гражданки", а это были большей частью девушки, и, наоборот, включив в молодежные группы офицеров-фронтовиков. Кафедра исходила из того, чтобы в каждой группе был примерно равный состав по успеваемости и полученными знаниями языка, а также в группу был бы включен один-два слушателя с относительно лучшим знанием языка, чтобы за ним (ними) тянулась и вся группа. Не знаю, дала ли что-нибудь такая рокировка слушателей по новым группам, но как следствие было принято решение о проведении в самом начале сентября отчетно-выборных комсомольских собраний в группах, а затем и на курсе и факультете.
Если до третьего курса учеба носила, в основном, индивидуальный характер, то на третьем курсе было объявлено соревнование по результатам учебы между отделениями. Так как большинство слушателей курса было комсомольцами, то и начальник курса и заместитель начальника факультета по политчасти лично занялись подготовкой комсомольских собраний. Подполковник Вьюгов за три года руководства курсом хорошо изучил всех слушателей и старался так организовать учебный процесс, чтобы его курс был по учебе среди передовых. А для этого ему нужна была хорошая организация комсомольской работы. Вскоре он пригласил меня и повел разговор о комсомольской работе нашего отделения. Он весьма нелестно отозвался о Марике Улановском, как о его работе в качестве комсомольского групорга, так и о нем самом, сказав о нем что-то вроде "из местечковых е...в" (правда, выразился он более жестко), а делает вид, что он "интеллигент в пятом поколении", и рекомендовал мне хорошо присмотреться к другим комсомольцам, охарактеризовав при этом довольно метко Инночку Кумелан, как "спящую на ходу".
Он, может быть, и высказал прописную (по тем временам) истину, что я, как командир отделения, должен опираться на членов партии Морозова и Соколовскую, но многое будет зависеть от того, кто будет возглавлять комсомольскую организацию, так как         именно комсомольцы тянут по экзаменационным оценкам отдаление назад.
На отчетно-выборном собрании отделения присутствовали все комсомольцы и оба члена партии, т.е. отделение было в полном составе, кроме Марины Урбаночич, как беспартийной. За время учебы на втором курсе я пригляделся к комсомольцам отделения и для себя решил, что наиболее подходящим групоргом была бы Элла Белова, отличавшаяся от других своей принципиальностью, а тут еще совет начальника курса, который довольно прозрачно намекнул, кого следует выбрать (деликатно не назвав фамилию кандидата, которого он имеет ввиду, но раскритиковав двух из четырех). Не выбирать же Игоря Челищева, который учится хуже всех! Марик Улановский сделал хотя и стандартный, но удивительно скучный, и я бы сказал бесхребетный доклад (отчет). За этот отчет и за работу в качестве групорга в целом его раскритиковали все комсомольцы, а особенно Морозов и Соколовская. В выступлениях предлагались кандидаты на групорга, правда называлась и фамилия Улановского, но большинство, в том числе и члены партии, называли Эллу Белову. Хотя Элла и не горела желанием быть избранной, но комсомольцы закрытым голосованием выбрали ее.
Сразу же после собрания Марик передал Элле дела, хотя дел-то особых и не было. Хотя... кроме одного заявления, поданного Мариной Урбанович в комсомольскую организацию отделения о приеме ее в Комсомол. Заявление было написано за несколько дней до отчетно-выборного собрания, и Марик не успел (или не захотел) организовать собрание для рассмотрения этого заявления. Марик спокойно передал это заявление Элле, которая, прочитав его, сильно разволновалась, но говорить ничего не стала. На следующий день Элла позвала меня и сказала, что ей надо посоветоваться о чем то весьма серьезном. Она попросила меня остаться после уроков и пригласить также Володю Морозова и Марину Соколовскую. Когда мы собрались очень взволнованная Элла, во-первых, спросила Володю и Марину, знают ли они, что на подготовительном и первом курсах они с Мариной Урбанович  дружили, вместе занимались, что Марина часто бывала у Эллы дома и даже оставалась у нее ночевать. Так вот - сказала Элла - Марина несколько раз говорила Элле, что она была членом комсомола, но во время блокады выбыла, затем вышла замуж, родила дочку и стала беспартийной, о чем и стала писать в анкетах. Элла попросила совета у нас, старших товарищей.
Мы все вместе посоветовали Элле провести в ближайшее время собрание, зачитать заявление Урбанович и дать ей слово. Если она не скажет, что состояла в комсомоле, задать еж прямой вопрос была ли она членом комсомола или нет. Через несколько дней состоялось комсомольское собрание отделения специально для рассмотрения заявления М. Урбанович о ее приеме в комсомол. Были приглашены Морозов и Соколовская и член комсомольского бюро курса. К сожалению, Марина Урбанович не признала факта своего пребывания в комсомоле до начала войны. Элла же привела ряд высказываний Марины, в которых она говорила о своем вступлении и пребывании в комсомоле в довоенные годы. Кому было верить? Ведь ни Марина, ни Элла никаких доказательств своим утверждениям не приводили. Однако Морозов, Соколовская и член бюро курса - наш сверстник - высказали сомнению, что хорошо учившийся школьник в середине тридцатых годов не мог не быть в комсомоле, так как вне комсомола оставались лишь хулиганы и двоечники, к которым Марина Урбанович явно не принадлежала. Исходя из этого большинство выступавших верило Элле, а не Марине, которая к тому же не могла ясно объяснить причины ее невступления в комсомол. Собрание продолжалось довольно долго и в нервной обстановке. Закончилось оно голосованием: трое - претив приема М. Урбанович в комсомол, Марик Улановский проголосовал "за" и Инна Кумелан - воздержалась. Марина Урбанович, видимо, уже тогда метила попасть после Института в адъюнктуру, для чего ей обязательно надо было быть, если не членом партии, то хотя бы членом комсомола. Она не собиралась сдаваться и написала новое заявление в комсомольское бюро курса.
К этому времени состоялись отчетно-выборные собрания во всех отделениях курса и на самом курсе, на котором было избрано новое бюро, в свою очередь избравшее нового секретаря. Им стал Володя Богачев. Он отлично учился, был членом старого бюро курса, пользовался большим авторитетом у слушателей и руководства курса и факультета. Получив заявление М. Урбанович он пригласил к себе сначала Марину, затем Эллу и как групорга и как Марининого оппонента, а затем собрал заседание комсомольского бюро курса, пригласив на него всех комсомольцев и коммунистов отдаления. Пришел на это заседание и секретарь комсомольского бюро факультета Борис Лапидус, то же отличник учебы и член партийного бюро курса. Члены бюро комсомола заслушали Марину Урбанович, Эллу, всех комсомольцев и членов партии отделения, затем выступил Б. Лапидус, взявший М. Урбанович под защиту, Однако члены бюро поддержали Володю Богачева, который предложил учесть мнение комсомольского собрания отделения и воздержаться от приема М. Урбанович в члены ВЛКСМ.
Принципиальная позиция Эллы, как комсомольского групорга, добавила ей авторитета. Это вскоре сказалось и на успехах отделения в учебе. Во-первых, Элла сама старалась не допускать срывов и получать "тройки", а во-вторых, старалась, чтобы и остальные комсомольцы группы сдавали экзамены без "троек". Зимой мы сдавали, в основном, зачеты, и только два-три экзамена. Зато летом экзаменов было четыре-пять и первую же зимнюю сессию (1950 г.) мы с Эллой поставили завучу сдать экзамены всем отделением без троек. Что же касается летней сессии, то, если не считать французского, по другим предметам "троек" можно было ждать только от Инны Кумелан и Игоря Челищева.
Элла в это время сдружилась с Мариной Соколовской, и они вдвоем взяли шефство над Инной, а я начал опекать Игоря. И у нас получилось: зимнюю сессию мы сдали без троек. В соревновании отделений мы разделили первое-второе места с английским отделением Беневоленского. Это было самое "мальчишеское" отделение на курсе - всего шесть человек, из которых пятеро ребят. Но это были: сам Беневоленский - старшина курса, учившийся только на "4" и "5", причем в основном на "5", Володя Богачев - круглый отличник, Женя Бонди - лучший фонетист не только группы и курса, но и всего Института, Вася Бабакаев - самый молодой слушатель курса, татарский мальчик, прошедший фронт сыном полка; Женя и Вася "троек" не получали. Кроме них было в отделении еще два слушателя с "гражданки": один паренек, чем-то напоминавший Марика Улановского, но учившийся хуже Марика, т.е. частенько получавший "тройки", и девушка, которая училась лучше нашего Игоря Челищева, но без "троек" обходилась довольно редко. На этот раз оба наши отделения закончили сессию без "троек".
Не помню, проводилось ли общеинститутское комсомольское отчетно-выборное собрание. Во всяком случае - если оно было - я на него делегирован не был. А вот факультетское собрание было, и я его отчетливо помню. Собрание проходило в большом зале факультета. После отчетного доклада Бориса Лапидуса и прений началось выдвижение кандидатов в состав нового бюро. Как это всегда делалось на собраниях такого уровня кандидаты были намечены и обговорены еще задолго до собрания, и шесть из семи были озвучены кем-то из президиума: Б. Лапидус и по одному слушателю с каждого курса. Седьмой кандидат по каким-то причинам назван не был, и в образовавшейся паузе комсомольцы начали выкрикивать фамилии других кандидатов. Тут поднялся сидевший в президиуме заместитель начальника факультета по политчасти полковник Панков и предложил включить в список для тайного голосования слушателя четвертого курса - не помню был ли это парень или девушка - охарактеризовав его как одного из лучших комсомольцев факультета, как по учебе, так и по общественной работе. Услышав названную фамилию со стороны компактно сидевших комсомольцев четвертого курса раздалось довольно громкое гуденье. Однако предложение полковника было принято. Собрание избрало счетную комиссию, после чего был объявлен перерыв на пятнадцать минут. Многие  удивились возможности за такой короткий срок напечатать свыше двухсот пятидесяти бюллетеней, но бывалые комсомольцы им разъяснили, что бюллетени с этими семью фамилиями давно напечатаны. Вскоре к нам подбежала Элла и позвала нас в нашу аудиторию, где шепотом предложила нам при голосовании вычеркнуть седьмую кандидатуру и вписать фамилию Бабакаев, известного не только на нашем курсе, но и на всем факультете, как самого молодого слушателя и фронтовика - сына полка.
Когда председатель счетной комиссии стал объявлять результаты подсчета голосов, ничего необычного не прозвучало: Лапидус и пять кандидатов от курсов получили на два - три голоса меньше от всех принявших участие в голосовании. Однако когда очередь дошла до седьмого кандидата, то оказалось, что за него проголосовало человек на двадцать меньше половины голосовавших. В зале все затихли. Но председатель счетной комиссии продолжал теперь перечислять фамилии комсомольцев, вписанных в бюллетень и сколько голосов за них подано. Было перечислено три или четыре фамилии, за которых проголосовало от одного до трех человек. А в конце доклада он сообщил, что в свыше, чем в сто пятьдесят бюллетеней вписан комсомолец Василий Бабакаев, который по большинству поданных за него голосов избран в состав комсомольского бюро факультета. Полковник Панков так расстроился, что не успел взять слово, так как собрание было закрыто. Конечно, это был скандал институтского масштаба. Были подключены комсомольские бюро и комитеты, партийные органы, начальники курсов. В затруднительном положении оказался и начальник факультета, не говоря уже о полковнике Панкове. Все старались найти организаторов этого действа. Было совершенно ясно, что оно было организовано, причем задействовано было большинство комсомольцев факультета. Больше всех под "зачинщиков" подпадали комсомольцы четвертого курса, которые недоброжелательно встретили выдвижение своего товарища в бюро, а также комсомольцы третьего курса, т.е. мы, из числа которых был выдвинут Бабакаев. Однако все попытки комсомольских и партийных следаков не увенчались успехом: никаких "зачинщиков" обнаружено не было, виноватых не найдено, думаю, что Политотдел Института правильно сделал, рекомендовав всем задействованным в это расследование структурам успокоиться и прекратить свои поиски. Самым большим проигравшим оказался полковник Панков, которого очень недолюбливали слушатели факультета, да, по - моему, и постоянный состав факультета; во всяком случае, по ряду высказываний я мог понять, что Алексей Иванович Сорокин совсем не был раздосадован произошедшим.

Учёба на старших курсах

Если первый год учебы в Институте у меня четко сохранился в памяти, то с переходом с первого на второй курс, сдачей и пересдачей экзаменов - последующие три курса объединились в один сплошной учебный узел. Главным предметом на всех трех курсах, естественно, был французский язык. Но были и предметы, являющиеся как бы отдельными частями изучения иностранного языка. Это - лексикология, грамматика, теоретическая грамматика, перевод, военный перевод (фонетика сдавалась на первых курсах).
Французский язык, т.е. основной предмет, на каждом курсе вел отдельный преподаватель, от которого в основном и зависело наше знание языка. Кто был нашим преподавателем на втором курсе, я не запомнил, по-моему, они несколько раз менялись. А начиная с третьего курса - очень хорошо помню. На третьем курсе французский язык преподавала Фушман - женщина лет под пятьдесят, очень живая, контактная, прекрасно говорившая по-французски. Наверняка она знала язык с детства. Училась ли она в гимназии? - вряд ли, так как была еврейкой. Хотя, кто знает! Во всяком случае, говорила она на прекрасном французском языке с очень хорошим произношением, подмечала наши малейшие ошибки. По общему мнению всех товарищей уже после окончания Института - больше всех знаний языка дала нам именно Фушман на третьем курсе. Фушман вела у нас спаренные уроки ежедневно. Она задавала нам примерно тридцать страниц книги французского писателя. Это были рассказы Мопассана, Мериме, Гюго. На следующем уроке мы пересказывали прочитанное, причем никто никогда не знал, кто будет начинать и в каком месте преподаватель его остановит, и кто будет продолжать. Поэтому готовились добротно, учили незнакомые слова, старались понять сложные места рассказа. Иногда Фушман предлагала сделать устный перевод того или иного отрывка, всегда держала нас в напряжении, не давала расслабиться. Большое ей спасибо за уроки французского языка!
Лет через двадцать, работая в Министерстве гражданской авиации, я несколько раз встречал нашего бывшего преподавателя, постаревшую, но всё такую же бодрую и жизнерадостную. Она жила в одном из переулков с правой стороны Ленинградского шоссе напротив Аэровокзала со своей дочкой, кончившей к тому времени институт иностранных языков, и Фушман ею очень гордилась.
На четвертом курсе французский язык преподавала Острогорская, весьма пожилая женщина лет шестидесяти пяти - семидесяти. Она также прекрасно знала язык, свободно на нем говорила с отличным произношением. И хотя метод преподавания Острогорской ничем не отличался от метода Фушман, но ведение урока даже было трудно сравнить: настолько скучно и даже нудно проходили занятия. Началось всё с выбора литературного произведения, а выбор пал на далеко не лучший роман Эмиля Золя "La Debacle". Не знаю, как в наших изданиях это произведение Золя переводится на русский: то ли "Разгром", то ли "Отступление", но, наверное, это самое неудачное произведение автора. Даже не знаю, чем объяснить выбор этого романа для нашего отделения: возможно необходимостью иметь девять экземпляров книги на французском языке (для каждого слушателя и преподавателя), а такое количество экземпляров имелось в библиотеке Института именно этой книги. Хотя в эти годы уже работало Издательство иностранной литературы, а в Денежном переулке - магазин иностранной книги, где можно было подобрать немало книг французской классики. Острогорская также задавала нам страниц по тридцать "Разгрома", которые мы пересказывали на следующий день, но никто отвечающих не слушал, так как очередность отвечавших была заранее известна и неожиданных вопросе не бывало. Не знаю почему, но мы так до конца этот роман на уроках не проработали. А об Эмиле Золя у всех нас осталось не самое приятное впечатление.
На пятом курсе нас готовили уже к выпускным и государственным экзаменам сразу два преподавателя; уже знакомый мне Константин Константинович Парчевский, который принимал меня на курсы и преподавал язык в 1945 году. Безусловно, Парчевский был образцом знатока французского языка, закончивший Сорбонну и знающий все нюансы современного французского языка. Константин Константинович очень интересно вел уроки, используя разные способы обучить нас современному разговорному, а также официальному, дипломатическому и политическому языку. Запомнились его рассуждения о выборе того или иного французского изречения для выражения какой-то определенной мысли. Он как бы подбрасывал одной рукой вверх такое выражение, затем другой и сравнивал их, объясняя, чем одно отличается от другого и чем одно предпочтительнее другого. К.К. Парчевский шлифовал наши знания языка, но основу все же, по-моему, заложила Фушман.
Много нам дал Парчевский и в вопросах перевода, как с французского на русский, так и с русского на французский. Он выбирал сложные для перевода предложения и обратно и показывал, как нужно подходить к переводу при синхронном, устном и письменном. Его уроки всегда были интересны и держали нас в напряжении.
Кроме Парчевского на пятом курсе нам преподавала очаровательная молодая женщина Горюнова, прекрасно владевшая языком и замечательным произношением. Она вела два-четыре часа в неделю, посвящая уроки только разговорной речи, очень умело разговаривая каждого из нас. Безусловно, Горюнова была одной из лучших преподавателей кафедры. Недаром ее приглашали в другие учебные заведения, где она очень ценилась. Кроме ее очень интересных уроков, Горюнова несколько раз водила всю группу в кинотеатр "Метрополь" где в одном из трех залов демонстрировались французские фильмы на языке, т.е. без синхронного перевода и субтитров. На следующем уроке Горюнова задавала нам вопросы по фильму, уточняя, как мы поняли то или иное высказывание героев фильма, а эти обсуждения были чрезвычайно полезны!
Кроме основных уроков французского языка преподавались другие аспекты языка, без которых невозможно комплексное изучение языка. Так, до моего прихода в Институт одним из основных предметов на подготовительном и первом курсах была "фонетика", которую вела старший преподаватель Кирилловская и молодая преподавательница Тамара Бруновна Ганцкая. На третьем курсе нам читался предмет "лексикология", который вела Марианна Марковна Гершензон. На втором - четвертом курсах важным предметом обучения языку были уроки "Грамматика". На втором курсе и первом семестре третьего курса этот предмет вела Людмила Львовна Потушанская, а на втором семестре третьего курса и на четвертом курсе "грамматику" вела очень строгая женщина средних лет Кребс. На четвертом и пятом курсах у нас был предмет "перевод", а на пятом курсе также "военный перевод". Основной упор делался на перевод с французского на русский. Преподаватель уроков "перевода" брал политические тексты, главным образом, из газеты "Humanite", реже из газеты "Liberation". Переводы задавались на дом, а затем различные предложенные нами варианты разбирались на уроках. Не всегда - мне лично - нравились варианты, предлагавшиеся Вайсманом, и я вступал с ним в споры, чего с другими преподавателями себе не позволял. "Военный перевод" вел преподаватель майор Никонов, который очень интересно и продуктивно вел этот предмет. Никонов был одним из немногих преподавателей -военнослужащих (кроме полковника Абрамова и преподавателей тактики), за всё время учебы в Институте. Он выбирал статьи из французских военных журналов по разным военным специальностям, учил правильно использовать русскую терминологию, объясняя употребление французских военных терминов. Членом, какой кафедры он был, я так и не понял, так как, когда, как адъюнкт стал членом кафедры романских языков - его на этой кафедре не было.
Читался нам также очень интересный курс французской литературы. На четвертом курсе его читала очень милая женщина лет сорока - Лилеева, а на пятом курсе - Федор Михайлович Наркирьер, уже в то время известный знаток современной французской литературы и автор ряда монографий по этой тематике. На пятом курсе у нас был экзамен по этому предмету, а чтобы подготовиться к нему надо было прочитать тома и тома классиков французской литературы.
Совершенно не помню был ли у нас предмет "история Франции". Уверен, что был, но кто преподавал и на каком (или каких) курсе - не помню, но историю Франции мы знали очень неплохо. Так, позднее на встречах с образованными французами мы с Эллочкой ни разу не попадали впросак, обсуждая исторические темы. Не могли же мы знать историю Франции по "Трем Мушкетерам" Дюма и "Девяносто-Третьему" Гюго?! Однако повторюсь: не помню, когда и кто преподавал нам историю Франции и преподавался ли этот предмет нам вообще.
Видимо, зимой 1951 года умер начальник кафедры романских языков полковник Маркович, серб по национальности, интеллигентный, очень знающий филолог. Он болел тромбофлибитом, и, поднимаясь по лестнице в помещение кафедры, потерял сознание - оторвался тромб. Долгое время кафедра оставалась без заведующего, и только в конце 1951 г. или в начале 1952 г. была назначена, и то исполняющим обязанности начальника кафедры преподаватель теоретической грамматики Елизавета Борисовна Ройзенблит, еврейка, дама лет сорока, всегда элегантно и броско одевавшаяся, работавшая над кандидатской диссертацией под руководством доцента Людмилы Ивановны Ильи, преподававшей в Институте иностранных языков (тогда еще не носившего имени Тореза).
После того, как мы сдали экзамен по "Основам марксизма-ленинизма", нас не могли оставить без курса политических наук. На третьем курсе читалась "Политэкономия капитализма", а на четвертом "Политэкономия социализма". На пятом курсе мы слушали лекции по "Философии". По всем этим предметам в конце года были экзамены. На третьем или четвертом курсе нам было предложено прослышать курс лекций но "Логике", но факультативно, т.е. для желающих. Лекции читались после занятий, а оценки за экзамен в аттестате и по итогам учебного семестра не отражались. Мы всей группой записались на эти лекции и, надо сказать, что не пожалели, так как лекции были весьма интересными и полезными.
Здесь я должен извиниться, что некоторых преподавателей (Кирилловская, Фушман, Крейс, Острогорская, Вайсман, Никонов, Маркович) я называю по фамилиям, а не по имени - отчеству. У нас было принято обращаться к преподавателю не по имени - отчеству, а "camarade professeur". Что касается упоминаемых мной имен и отчеств ряда других преподавателей, то это объясняется тем, что когда я учился в адъюнктуре и был членом кафедры, я был избран секретарем комсомольского бюро кафедры, а все более или менее молодые преподаватели были комсомольцами - тогда предельный возраст для члена ВЛКСМ был установлен в 35 лет.
Во время туристической поездки вдоль побережья Черного моря летом 49-го года мы познакомились с девушкой из Ленинграда по фамилии Павлова (фамилию, естественно, запомнил, а имя – нет). Осенью мы с Валей Глухаревым созвонились с ней, и она подтвердила свое приглашение приехать в колыбель революции на зимние каникулы. Мы договорились о дне приезда и даже купили билеты на поезд, но в последний момент Валя по каким-то причинам отказался от поездки и сдал билет. Я же очень хотел побывать в Ленинграде и отменять поездку не стал. Оля (или Наташа - ей Богу, не помню) жила с родителями где-то в центре города в хорошем доме и большой квартире. Родители ее - коренные интеллигентные ленинградцы поселили меня у себя. Отец Ольги, видимо, занимал большой пост, так как в один из вечеров пригласил все свое семейство и меня в Кировский театр на балет, причем в центральную (бывшую царскую) ложу. Танцевала Галина Уланова, тогда еще не переехавшая в Москву. Оля водила меня по музеям города с утра до вечера, так что я был полон впечатлений, но уставал страшно, так как после пребывания в любом музее больше часа я перестаю что-либо воспринимать, а затем просто отключаюсь. Сходили мы и на Райкина. Никаких романтических отношений у нас не возникло ни на юге, ни в Ленинграде, хотя - как мне показалось - ее родители были непрочь просватать дочь за меня.
После назначения меня командиром отделения и избрания Эллы секретарем комсомольской организации мы начали думать, как избежать получения "троек" слушателями отделения на экзаменах. Потенциальными "получателями" троек были Игорь Челищев и Инна Кумелан. Игорь занимался явно недостаточно, хотя был из интеллигентной семьи и не обижен способностями, т.е. он должен был приложить всего лишь немного  усилий. Вот как раз усилий им и не делалось. Мы выяснили, что Игорь после занятий в Институте приходил домой, обедал и ложился спать часов до восьми вечера. Естественно он не высыпался, не успевал сделать домашние задания, а на занятиях находился в полусонном состоянии. У Кумелан была другая проблема - исключительная несобранность, заторможенность, рассеянность. Очень способная девушка, Инна могла ответить на "5", а могла и на "3", причем на грани "двойки".
Экзамены по французскому языку на весенней сессии включали: 1) прочитать отрывок из произведения французского писателя, сделать устный перевод отмеченного абзаца, пересказать отрывок; 2) сделать небольшое сообщение по указанной в билете теме; это, как правило, были темы, посвященные политическим событиям или историческим датам (Октябрьская Революция, Первое Мая, Парижская Коммуна) или: путешествия, увлечения, семейные праздники (день рождения, каникулы, лыжная прогулка). Не знаю почему, но такие рассказы у нас назывались "топики", видимо, так было принято в английских группах; 3) перевод нескольких предложений с русского на французский на определенное грамматическое правило, на согласование времен или на использование сослагательного наклонения (Subj onctif). Содержание экзаменационных билетов от курса не менялось, но увеличивалось размером и усложнялось. Повлиять на подготовку Игоря и Инны мы могли только по второму вопросу билета, так как первый и третий вопросы нам заранее известны не были, и ответы на них зависели только от знаний языка данным слушателем на данный момент.
На третьем курсе мы предложили всем своим товарищам подготовить по два "топика" на темы, которые обязательно будут включены в билеты в качестве второго вопроса. После этого мы пропускали эти проекты через всех остальных слушателей; проекты исправлялись и дополнялись, а затем мы собирались у меня и окончательно согласовывали тексты "топиков", которые предлагалось каждому из нас выучить наизусть, прежде всего Игорю и Инне. На четвертом и пятом курсах мы повторили этот удачно прошедший эксперимент, и ответы по "топикам" поднимали у всех нас общую оценку по основному предмету. Мы пошли и дальше. Так, на четвертом курсе мы подготовили подобные "шпаргалки" по французской литературе и по политэкономии социализма.
На экзамене по французской литературе надо было знать основные сведения о писателях ХVI - первой половины XIX века, а именно: годы жизни, основные произведения и их краткое содержание, литературное направление и значение творчества. По политэкономии социализма перечень вопросов, внесенных в экзаменационные билеты, а также произведения классиков марксизма-ленинизма, которые надо было знать, были известны. И мы подготовили по той же схеме ответы на вопросы и краткие "комиксы" этих произведений. В апреле - мае мы все собирались у меня минимум один раз в неделю, обсуждали и редактировали подготовленные "топики" и "шпаргалки". И результаты не замедлили сказаться. Если на весенней сессии третьего курса все же была одна тройка по французскому языку - по-моему, у Игоря - то на четвертом курсе на весенней сессии в отделении уже ни одной тройки не было, и отделение заняло безоговорочное первое место.
На третьем курсе начались свадьбы слушателей курса. Одной из серных вышла замуж Марина Соколовская за преподавателя кафедры романских языков Аркадия Аристарховича Анфилофьева. Аркадий преподавал французский язык на подготовительном курсе и там познакомился с Мариной. Он закончил французское отделение и адъюнктуру Института, однако кандидатскую диссертацию не защитил. Он был буквально влюблен во французский язык, постоянно пополнял свой словарный запас, тренировался в переводе с языка и на язык, у него прекрасное и очень красивое произношение. Марина стала Анфилофьевой, и мы, и преподаватели еще долге привыкали к ее новой фамилии.
Вслед за Мариной на курсе состоялось еще две свадьбы, уже между слушателями курса. Девушка из английской группы Бурцева вышла замуж за офицера той же английской группы Проценко. На нашем курсе училось три девушки - офицеры: капитан Гошева, летчица, Герой Советского Союза, учившаяся в английской группе, как и две остальные девушки - офицеры, капитан Новикова, мужеподобная женщина небольшого роста, награжденная многими орденами и медалями, однако не отличавшаяся хорошей успеваемостью, и старший лейтенант Клара - не помню ее девичью фамилию - высокая спортивного вида девушка, внешний вид которой портила заячья губа. Вот эта Клара вышла замуж за старшину курса Бориса Беневаленского, вскоре получившего звание майора.
Хоть я еще не задумывался о женитьбе, но мне больше и больше нравилась Элла. Во втором семестре четвертого курса я несколько раз приглашал Эллу в театр, а затем, кроме занятий всем отделением у меня дома, я стал ходить вечерами к Элле домой, где мы вместе готовили уроки.

Летние каникулы

На летние каникулы после третьего курса мама снова взяла нам с Валей Глухаревым туристические путевки на этот раз по Военно-Сухумской дороге. Мы доехали до какой-то железнодорожной станции (по-моему, до Невинномысска) на поезде, затем до Теберды на автобусе, а от Теберды до турбазы на транспорте турбазы, расположенной в очень живописном месте довольно высоко в горах.
Этот туристический маршрут, как впрочем, и ряд других маршрутов, являлся групповым маршрутом, т.е. все отдыхающие или туристы, как они официально именовались, заезжали в первый пункт маршрута одновременно и далее следовали по маршруту единой группой. На базе в районе Теберды мы оставались дней семь, совершили несколько интересных экскурсий но окрестным горам, в частности, с ночевкой в палатках на одном из перевалов Кавказского хребта, откуда наблюдали восход солнца на фоне Эльбруса. Затем мы пошли пешком в южном направлении через перевал с довольно крутым и большим подъемом. Правда, наши вещи - у нас были рюкзаки (у всех), а не чемоданы, как это было рекомендовано в путевках - были навьючены на несколько сопровождавших нас лошадей и ишаков. К вечеру мы добрались до промежуточного палаточного лагеря, попав при спуске с перевала до этого лагеря под проливной дождь, и пришли на ночлег насквозь мокрыми и продрогшими, так как перейдя перевал, мы оказались не только под дождем, но и под порывами холодного ветра. При выходе из лагеря под Тебердой нам выдали на двое суток сухой паек, но никто из туристов не догадался запастись хоть какими-нибудь согревающими напитками. Мы оказались в одной палатке с предприимчивым молодым человеком, который тут же договорился с начальником лагеря, который принес нам литр самодельного вина, которое конечно не заменило привычный согревающий напиток, но все же помог хоть немного согреться и заснуть.
Утром нас разбудили, построили и велели спускаться по нахоженной тропе, которая нас приведет в небольшой населенный пункт, где нас ждут ужин и ночлег. На улице было чрезвычайно свежо, хотя дождя уже не было, но наша одежда не просохла, и было сыро и холодно. Так как дорога шла под гору, а лошади и ишаки должны были возвращаться, чтобы перевезти через перевал вещи следующей группы, нам раздали наши рюкзаки, которые мы, должны были нести уже сами.
Как только прозвучала команда выступать, мы втроем - предупредив старшего группы, что пойдем вперед - включили четвертую (теперь это была бы пятая) скорость и быстрым шагом пошли по указанной дороге вниз. Вскоре мы уже не слышали никаких звуков от идущей сзади группы. Мы шли не останавливаясь, и часа через два согрелись и, не сбавляя темпа, все же стали замечать окружавшую нас природу. Прочитав еще в Москве инструкцию, содержавшуюся в путевке, о возможности нести рюкзак самостоятельно, мы взяли с собой действительно лишь самое необходимое, и поэтому наши рюкзаки ничего не весили. Внезапно дорога перестала идти вниз, повернула в сторону, и мы вышли на автомобильную трассу, не асфальтированную и даже не гравийную, но свидетельствующую, что автомашины по ней, если не едут, то пробираются. Пройдя по этой дороге еще с десяток километров, мы вошли в населенный пункт, состоящий из нескольких домов, скорее хижин или саклей. Правда, один дом был, видимо, недавно построен и соответствовал этому названию. Около дома нас встретили несколько мужчин и поинтересовались, кто мы такие и куда идем. Когда мы им сказали, что мы туристы из Теберды, они посмотрели на часы и сказали, что группа придет только часов через пять-шесть. Убедили мы их только тогда, когда заказали чачи, при этом хорошо заплатив (тем более, что это нам стоило раза в два дешевле, чем настоящая водка), тут же ее до дна выпили и легли спать, развесив одежду у топившейся печки. Проспали мы часов пять; проспали бы и больше, если бы не пришла группа. Старший группы очень обрадовался, увидев лас целыми и невредимыми, так как очень переживал, что мы куда-то исчезли, хотя мы и предупредили, что замерзли и пойдем быстро, но сказали не ему, а кому-то другому.
После отдыха в этом доме-лагере и паре экскурсий по окрестностям, мы сели в приехавший за нами автобус и поехали снова вниз, наверное, по Военно-Сухумском дороге. Читая репортажи о военных действиях в Абхазии в 2008 году, в частности, об изгнании грузинской армии из Кодорского ущелья, я подумал, не поэтому ли Кодорскому ущелью мы тогда шли. Тем более, что судя по газетам, население в том районе состоит из сванов, а те, кто нас сопровождал из лагеря под Тебердой через перевал, а затем встречал в промежуточных лагерях и отпаивал чачей - то же были сваны.
Так или иначе, вся группа поехала к морю и в конце дня прибыла на турбазу в Сухуми. Мы с Валей приехали на эту базу, как к себе домой, так как в прошлом году провели здесь несколько дней, служились с директором базы, с которым расписали не одну пульку. Путевки у нас заканчивалась только через семь или восемь дней, и мы успели всласть накупаться в теплом море и отогреться на сухумском пляже, не забыв взять билеты на поезд, что было не так просто и то только через военного коменданта вокзала и не без помощи директора турбазы.
На третьем курсе слушателям - фронтовикам, которые поступили в Институт в сержантских званиях, были присвоены первичные офицерские звания младший лейтенант. На нашем курсе офицерские звания были присвоены Володе Морозову, Марине Анфилофьевой, Вале Глухареву, Володе Богачеву и еще четырем - пяти слушателям. А на четвертом курсе уже всем остальным слушателям было присвоено звание "младший лейтенант". На втором семестре четвертого курса и мне было присвоено звание "капитан". Где то в это же время начальники курсов Савченко и Вьюгов получили звание "полковник": факультет гудел несколько дней.
На летние каникулы после четвертого курса мы втроем (Валя Глухарев, Володя Богачев и я) решили поехать без туристических путевок, а "дикарями". Мы взяли отпускные билеты и проездные билеты в Тифлис. Никаких дел у нас в столице Грузии, конечно, не было, даже родственников или знакомых, а просто решили поехать именно в Тифлис. В плацкартном вагоне нам достались боковые полки, которые в нашем вагоне были с правой стороны по ходу поезда. Первую ночь и первый день мы проспали, проснувшись только раз, чтобы съесть кусок традиционной курицы, а на второе утро пути я проснулся от вздохов и причитаний моих товарищей. Оказалось, что поезд шел вдоль черноморского побережья, где ранним утром уже купались и загорали сотни отдыхающих. Когда мы проехали Гагры, ребята заставили меня встать и заявили, что они выйдут на первой же станции, где рядам будет море, никакой Тифлис им не нужен, а нужно только море. Я колебался, но перспектива остаться одному заставила меня задуматься, а уже останавливающийся поезд у станции, недалеко от которой плескалось море, заставил меня принять ультиматум и уже на ходу спрыгнуть с отходящего поезда.
Оказалось, что вышли мы в Новом Афоне. Мы с Валей уже были здесь после второго курса, и у нас сохранились самые приятные воспоминания об этом тихом и уютном городке. В первую очередь мы искупались, а затем решили искать пристанище, так как впереди было тридцать дней и ночей. Мы поискали кого-нибудь, кто бы мог нам посоветовать, где снять помещение. Мы с трудом нашли русскую женщину, постоянно проживающую в Афоне, так как не очень верили местным жителям, которые тут же предлагали снять жилье у них, а нам это жилье совсем не нравилось. Женщина, у которой мы попросили совета, показала нам на гору Афон, высотой метров семьсот, наверху которой находился известный монастырь, куда мы с Валей ходили на экскурсию, и посоветовала подняться до половины горы, где расположилось несколько домов, утопающих в садах, и где можно было дешево снять комнату, так как отдыхающие предпочитают снимать жилье ближе к морю, хотя в городе и дороже и более шумно. Мы подумали и отправились на гору. Так как шли мы довольно быстро, то уже через полчаса дошли до небольшого поселка, где нам тут же было предложено несколько вариантов размещения. Мы выбрали симпатичный дом, где нам сдали комнату и веранду с кроватями и постельным бельем. В плату за жилье были включены также плотный завтрак и горячий ужин, а также неограниченные возможности рвать разнообразные фрукты в любое время и в любом количестве.
Уже через несколько дней мы убедились, что правильно сделали, выбрав жилье не в городе, а на горе, где и воздух был чище и было тихо, а утром и вечером даже прохладно. Весь день мы проводили на море, съедали по паре пирожков и взятые в саду фрукты, а вечером возвращались к себе на гору и наслаждались прохладой во фруктовом саду. На пляже мы с Валей быстро нашли партнеров по преферансу, а Володя купил себе учебник грузинского (или абхазского языка, а какого именно он так до конца и не понял) и пытался его освоить.
Когда мы втроем решили ехать в Тифлис, Элла мне сказала, что ее папа взял ей путевку в санаторий или дом отдыха под названием "Эшери", который находится на берегу моря километрах в десяти к западу от Сухума. Когда мы сошли с поезда в Новом Афоне, я и не предполагал, что окажусь недалеко от этого места. Действительно, от Нового Афона до Сухума и по железной и по автомобильной дороге где-то двадцать пять километров. Значит, от Афона до "Эшери" должно быть километров пятнадцать. Я начал расспрашивать местных жителей, но мало, кто знал, где это место находится и как его найти, все, же в один из дней я решил пойти пешком в направлении Сухума. Вышел я ранним утром, когда еще не было так жарко, и пошел по шоссе. Через пару часов я дошел до ущелья, по которому текла река, состоявшая из множества рукавов, через которые были перекинутое несколько автомобильных и железнодорожных мостов. Когда я перешел это ущелье по автомобильному мосту, шоссе пошло резко в сторону от моря в гору. Я пошел по шоссе, так как железная дорога уходила в тоннель. Пройдя еще около часа, я встретил дорожных рабочих, которые показали мне направление к поселку "Эшери", расположенному недалеко от моря, а насчет санатория они ничего не знали. Я пошел вниз в указанном направлении, и вскоре начал встречать людей, похожих на отдыхающих.
Они показали мне дорожку, по которой я дошел до ворот огороженной территории. Меня пропустили и показали, где находится приемное отделение. Довольно большая территория санатория была распложена на возвышенности над морем. На ней стоял большой трехэтажный кирпичный дом, а среди деревьев виднелось около десятка небольших домиков-дач.
Я зашел в приемное отделение, где хотел узнать, в какой из этих дач можно найти Эллу Белову. Девушка из местных долго не могла найти признаков пребывания в санатории Эллы. Наконец подошедшая русская администраторша высказала предположение, что, наверное, это дочь генерала, которую разместили в дальней даче и которой носят туда еду. Она рассказала мне, как найти эту дачу. На первом этаже дачи никого не оказалось, а когда я поднялся на второй этаж, то нашел там закутанную в теплую кофту и обвязанную шерстяным шарфом Эллу. Оказалось, что она приехала сюда уже здорово простуженной, здесь еще добавила и сидит в комнате, никуда не выходя даже в столовую. Море она видела только издали и, конечно, ни разу не искупалась. В общем, отдых у нее получился еще тот! Она, конечно, удивилась моему появлению, но попросила поскорее уйти, так как ей сейчас придут ставить банки.
Обратно я решил идти другим путем, спустился к морю и пошел по побережью. Хотя этот маршрут был длиннее, но без подъемов и спусков, и я уже к послеобеденной пульке был на афонском пляже. Этот сухумский отдых надолго отвадил Эллу от поездок на юг, и только уже под конец жизни она отважилась провести несколько отпусков в южных санаториях, причем так ни разу и, не искупавшись в море.
Мы же отдохнули хорошо, вдосталь накупавшись, наигравшись в преферанс и наевшись фруктов. В конце отпуска мы хватились: отпускные билеты у нас выписаны в Тифлис, а никаких отметок о прибытии и убытии нет. Кому-то из нас пришла идея найти где-нибудь поблизости воинскую часть и сходить туда. Нашли километрах в семи от Афона. В воинской части нас приняли довольно дружелюбно, но вначале не могли нас понять настолько "внятно" мы объясняли, что нас к ним привело. Когда же мы их попросили просто поставить на отпускных билетах дату прибытия и убытия и скрепить круглой печатью, начальник штаба части тут же взял ручку и печать, а мы, успокоившись, пошли еще на несколько дней купаться и есть фрукты.

Первая педагогическая практика

Первая педагогическая практика проводилась в одном из суворовских училищ. Французский язык преподавался в качестве иностранного только в нескольких из них: в Куйбышеве, Казани и Горьком. Для нашего курса было выбрано училище в Куйбышеве. Педагогическую практику для отделений французского языка вела бывший преподаватель кафедры методики, а к этому времени - пенсионер - пожилая интеллигентная дама всю жизнь преподававшая французский язык в школе, затем в техническом ВУЗе, а перед уходом на пенсию перешла на работу в ВИИЯ, но не на романскую кафедру, а на кафедру методики. Она уже была в этом суворовском училище с одной из групп старшекурсников, знала уровень знаний суворовцев пятых-седьмых классов, в которых нам предстояло вести уроки, а также знала по опыту, что нас там ждет в смысле питания и бытовых условий, досуга. В Институте нам выписали командировочные предписания, суточные и вручили билеты в оба конца. Железнодорожные билеты на всю группу получил я - как я об этом написал в главе об охоте - и мог опоздать к отходу поезда. Правда, мама меня бы выручила, так как собиралась ехать на вокзал и искать моих сокурсников. Ехали мы в плацкартном вагоне, занимая четыре купе, нас было как раз четыре девушки и четверо ребят. Преподавателю взяли место в купированном вагоне (тогда говорили "купированный", а не "купейный" как говорят сейчас).
Преподаватель нам сказала, что нам надо снять на две недели комнаты недалеко от училища. Она будет жить вместе с девочками, и уже заранее списалась с хозяйкой, у которой снимала комнату два года назад, а нам дала пару адресов и сказала, чтобы мы сами определились. Снять комнату надо было так, чтобы самим готовить, так как в училище нас кормить никто не собирается. Мы доверили эту миссию Володе Морозову, который быстро нашел помещение с четырьмя кроватями, естественно с постельным бельем, и возможностью готовить еду на хозяйской кухне. Поэтому еще до прихода в училище мы все разместились, закупили продуктов и переоделись (я имею ввиду женскую половину группы). В училище нам выделили группы суворовцев, в которых мы должны были демонстрировать свои педагогические возможности, а преподаватель распределила нас по этим группам. Первые два дня мы присутствовали на уроках французского языка в этих группах, причем не, только в закрепленных за каждым из нас, но и в группах, в которых занятия должны были вести другие слушатели.
Преподаватель составила график посещения занятий суворовцев всей группой и каждым слушателем в отдельности. Она получила учебный план на все дни стажировки по всем группам, выделенным для стажировки, и сделала следующее распределение: в пятых классах Элла и Инна, в шестых классах Марина Анфилофьева, Игорь и Марик и в седьмых классах - Марина Урбанович, Володя и я. Чем она руководствовалась в таком выборе - не знаю, но мы приняли это закрепление по группам, как руководство к действию. Исходя из учебного плана Училища, каждому из нас было дано задание подготовить планы работы по введению нового материала (по два урока), по повторению пройденного и закреплению материала (по три занятия). На каждом занятии мы должны были произвести опрос трех - четырех суворовцев с выставлением оценок. В первый день мы посетили несколько уроков в разных группах, а затем сосредоточились на уроках в каждой закрепленной за ним группе, причем несколько дней ходили на вое уроки "своей" группы, чтобы лучше ознакомиться с учениками группы. Преподаватель обсуждала с каждым из, нас представленный план работы, особенно план на введение нового материала и присутствовала на каждом таком занятии, приглашая на такие занятия других слушателей, когда они были свободны от занятий в своих группах. Таким образом, мы побывали по два-три раза на уроках своих товарищей, могли оценить их ведение урока, а также перенять удачные находки.
На два последних дня стажировки были намечены зачетные для каждого из нас занятия, на которых присутствовали все слушатели отделения. Уже после первых данных нами уроков по всеобщему признанию - а не только, по мнению - преподавателя - определились лидеры: Элла, Марина Анфилофьева, Марина Урбанович и я. Трое ребят шли на твердые четверки, а вот Инна Кумелан терялась, нервничала, в общем, у нее не очень получалось. Мы собрались втроем с Эллой и Инной, чтобы решить, как ей помочь. Так как Элла вела занятия в параллельном с Инной классе, она лучше понимала, что надо сделать Инне, чтобы исправить положение. Видимо, помощь Эллы оказалась своевременной, так как уже на следующем уроке Инна выглядела спокойней, собранной и произвела на всех хорошее впечатление. Заключительные, они же зачетные, уроки прошли хорошо. Особой похвалы преподавателя заслужили Элла и Марина Анфилофьева, у которых чувствовалась педагогическая жилка. Мы с Мариной Урбанович особыми педагогическими способностями не блистали, но уверенно провели свои уроки и заслуженно получили твердые пятерки, ребята получили свои четверки, хотя Володя Морозов мог получить и пятерку, но на последнем уроке допустил какой-то глупый ляп. Инна же Кумелан, наоборот, провела свой зачетный урок очень хорошо, и вопрос о тройке был закрыт.
В общем, педагогическая практика прошла успешно, все остались довольны. Когда мы вернулись из Куйбышева, у нас начались каникулы. У всех слушателей Института, кроме нашего Педагогического факультета, каникулы уже закончились. Поэтому медчасть Института предложила всем желающим, приехавшим с педагогической стажировки, льготные путевки в дома отдыха. Человек двадцать с нашего курса выразили желание поехать в дом отдыха "Звенигород" (сейчас это санаторий). Я решил поехать, однако мало кого знал из пожелавших поехать. Из знакомых были только два Володи - Морозов и Богачев. Путевка была на двенадцать дней, которые буквально пролетели. Отдохнули мы хорошо, много гуляли. Днем же я ходил на лыжах. Мои сокурсники вечерами, конечно, ходили на танцы. Я же так и не научившийся танцевать, просто ходил по вечерам гулять. Два-три раза я сходил на зимнюю рыбалку. Дом отдыха стоял у впадения небольшой речки в Москву-реку. Вот на этой речке я и пытался кого-нибудь поймать - я взял с собой пешню, пару зимних удочек, а также запасся мотылем. Со мной вызвался сходить на рыбную ловлю Володя Богачев. Много мы не ловили, но несколько небольших плотвичек и окуньков мы вылавливали. В один из дней у меня неплохо клюнуло, я подсек и почувствовал что-то тяжелое: сначала появились из лунки выпуклые глаза, потом голова, а потом и живая лягушка, которая очень удивилась, очутившись на льду, и захотела тут же нырнуть обратно в лунку. Но я не хотел терять мормышку, и только когда мне удалось отцепить мормышку, не дотрагиваясь до лягушки, я выпустил ее обратно в речку. Пожалуй, это было единственное событие, запомнившееся мне от этих каникул.

Вступление в партию

Зимой 1950-го года на третьем курсе я посоветовался с секретарем партийной организации курса и подал заявление о приеме меня в кандидаты в члены ВКП(б). Для вступления в партию необходимо было получить три рекомендации. Одну - если ты комсомолец - от комсомольской организации и две от членов партии. Рекомендацию от комсомола я получил быстро: сначала в группе, затем на комсомольском бюро курса и, наконец, на бюро факультета. Две другие рекомендации я получил от Вали Глухарева и Володи Богачева. Затем мое заявление было обсуждено на партийном бюро курса, а затем факультета, на котором я был принят в кандидаты в члены партии, далее шло окончательное утверждение решения партийного бюро факультета на партийном комитете Института, наделенном правами райкома в части приема в партию. Но, перед вынесением вопроса об утверждении решения бюро факультета о приеме в кандидаты в члены партии на Партком мне еще предстояло пройти собеседование в специальной комиссии при Парткоме. В этой комиссии заседали члены партии с большим партийным стажем, занимавшие ранее руководящие должности в партийной аппарате.
Я был приглашен на собеседование к довольно пожилому человеку, перед которым лежали мое заявление и личное дело. Он прошелся по моей биографии, задав ряд уточняющих вопросов, поинтересовался учебой в Институте, планами на будущее. Потом неожиданно спросил, почему я такой смуглый, хотя мать и отец у меня русские. Откровенно говоря, я не был готов к ответу на такой вроде бы простой вопрос. Не знаю, что на меня нашло, но я здорово рассердился, хотя и не подал вида, а ответил так: "Маме за девять месяцев до моего рождения приснился страшный сон, как будто ее догоняет огромный темнокожий мужчина, чуть ли не негр, но не такой черный. Он вот-вот её догонит... она проснулась в холодном поту и так и не поняла, догнал он ее или нет". Выслушав это объяснение, член комиссии Парткома, завизировал мое заявление и отпустил с миром. На следующем заседании я был окончательно принят в кандидаты в члены партии. Через год я прошел ту же процедуру, только вместо рекомендации комсомола рекомендацию мне дал Володя Морозов, а вопроса о моей смуглости мне больше не задавали. Так и марте 1951 года я стал членом ВКП(б).
В начале пятого курса Эллочке, как одному из лучших комсомольских групоргов предложили вступить в партию. Она, не задумываясь, написала заявление и, пройдя описанную мной процедуру вступления в партию, вскоре была принята в кандидаты в члены партии. Принята же в члены партии она была принята года через три, когда после рождения Маши она поступила на работу в школу, проработала в ней больше года и получила от новых сослуживцев три рекомендации. Из всех девушек, учившихся на нашем курсе кроме Эллы в партию вступили только две или три. Надо сказать, что тогда в партию старались вступить многие, особенно мужчины из интеллигенции, а принимали далеко не всех. Откровенно говоря, настоящих патриотов-коммунистов из тех, кто вступил в партию в наше время, я встречал мало, несравненно меньше тех, кто вступил в партию на фронте. Вот те ребята и девчата были настоящими коммунистами, а вступавшие в партию в наше время в большинстве случаев делали это из чисто карьерных побуждений, так как без партбилета в кармане продвижения по службе - особенно чиновника – было трудно ожидать. Пожалуй, отдельно тут стояли военные: во-первых, военным редко отказывали в приеме в партию, а во-вторых, в наше время трудно было себе представить, например, командира батальона - не члена партии.
После того, как мы сдали зачетно - экзаменационную сессию за первый семестр пятого курса - а сдало сессию отделение хорошо - мы вышли на финишную прямую. К этому времени в отделении женились еще трое, т.е. все ребята кроме меня. Володя, Игорь и Марик после четвертого курса поехали на отдых в Литву, на курорт в Даугавпилс. Игорь и Марик познакомились там с двумя подружками-москвичками и уже осенью поженились. Володя Морозов там же познакомился со своей будущей женой Милой, очень приятной девушкой, с которой мы несколько раз встречались уже после Института. Неожиданно женился и Валя Глухарев. За него вышла замуж Аня, девушка, собиравшаяся выйти замуж за военного летчика-испытателя, сына поэта Суркова, но они поссорились, и Аня назло жениху выскочила замуж за Валю. Аня жила с мамой и младшими сестрой и братом в очень хорошей квартире на улице Димитрова (ныне Большая Якиманка). Уже после тоге, как они расписались, они также неожиданно и развелись. Валю после Института, как и всех ребят, изучавших немецкий язык даже в качестве второго, отправили в Германию, а Аня с ним не поехала. В дальнейшем Эллочка подружилась с Аней, она довольно часто бывала у нас, а мы бывали у нее на Ул. Димитрова. Знакомство и дружба с Аней как-то сама собой прекратилась, когда лет через шесть она вновь встретила своего жениха, и они, наконец, поженились.
Еще одна педагогическая практика ожидала нас в январе 1952 года, на этот раз в Военно-Политической Академии имени В.И. Ленина. Руководила практикой уже знакомая нам преподавательница. Нас снова закрепили за группами разных курсов. Преподавание иностранных языков в Академии было поставлено сравнительно неплохо, и на втором курсе слушатели не только умели читать и писать, но и понемножку говорили на языке. С ними заниматься было гораздо интереснее, чем с суворовцами, и мне эта практика понравилась гораздо больше, чем в Куйбышеве. Мне досталась группа офицеров примерно одного возраста со мной. Это были весьма смышленые ребята, заинтересованные в учебе, и очень активные. Я с удовольствием вел занятия, и получалось это у меня, по-моему, гораздо лучше, чем в суворовском училище. Однако все же переводческая работа мне была больше по душе, чем преподавательская... Практика прошла успешно, все получили за нее такие же оценки, как и за предыдущую.

Сватовство

Мы продолжали собираться всей группой у меня дома для подготовки к зачетам и экзаменам, а мы с Эллой у нее дома. Утром мы ездили в Институт вместе, встречаясь у метро "Арбатская", а после занятий часто бродили по арбатским переулкам. Как-то ближе к весне, когда мы шли по Большой Молчановке мимо школы, что на углу Большого Ржевского, я, преодолев стеснительность, признался ей в любви и предложил выйти за меня замуж. Элла призналась во взаимности и сказала "да". Я тут же сообщил об этом маме и бабе Люте, а Элла своей маме. В то время еще (или уже) не принято было родителям жениха ездить к родителям невесты знакомиться и просить руки дочери, как потом мы это делали дважды перед женитьбой Вани, и к нам приезжали Екатерина Ивановна и Николай Павлович перед свадьбой Маши с Игорем. Однако Мария Михайловна и Элла сказали мне, что я должен в одно из воскресений придти к ним и познакомиться с Иваном Михайловичем  попросив его дать согласие на наш брак. Мария Михайловна сказала, что она должна провести подготовительную работу с мужем, и даст нам знать, когда следует придти. Сигнал был подан где-то в мае, в канун экзаменационной сессии.
Я надел костюм и пришел в назначенный час. Вскоре вышел Иван Михайлович которого я видел только на фотографиях. Он побеседовал со мной минут пять, задав несколько вопросов о перспективах, в частности, об адъюнктуре. Судя по тому, что вопросов о рождении, службе до Института, семье Иван Михайлович не задавал, я понял, что он ознакомился с моим личным делом. Закончив благожелательно проведенную беседу, Иван Михайлович дал согласие на нашу свадьбу, пожелав хорошо сдать экзамены, а свадьбу предложил сыграть в августе на даче, на Трудовой.
В конце пятого курса у нас было пять экзаменов: основной - французский, включающий в себя письменный (сочинение, перевод и грамматика) и устный затем английский, педагогика, французская литература и философия. Кроме экзамена по французскому языку самым трудоемким был экзамен по литературе, охватывающий всю французскую классическую и современную литературу. Элла предложила поехать готовиться на дачу Марине Анфилофьевой, с которой Эллочка подружилась на четвертом курсе, и мне. Мы набрали три-четыре десятка книг. Много французских классиков на французском языке было у нас; много - но на русской языке - у Эллы, а какую-то часть мы взяли в библиотеке Института.
Я в первый раз приехал на дачу Ивана Михайловичу, построенную в 1948/49 гг. на выделенном товарищем И.В. Сталиным лесном участке командному составу Академии Генерального штаба, где Иван Михайлович был начальником военно-воздушного факультета, который он же и основал. На даче в это время жила семья младшего брата Ивана Михайловича Александра - жена Капа, ее мама и две дочки лет двенадцати-тринадцати Наташа и Оля. У нас было дней пять - шесть на подготовку. Мы распределили авторов на три части и погрузились в чтение и составление кратких аннотаций по каждому автору и книге. Часть таких аннотаций у нас была - они остались от подготовки к зачету на четвертом курсе. И все равно от необходимости пролопатить весь необходимый материал становилось страшно. И все же дело спорилось, и мы выполняли составленный нами план подготовки. На четвертый или пятый день я предложил пройтись по окрестностям, и мы пошли прогуляться. Я знал, что где-то рядом находится Икшинское водохранилище, и меня потянуло к воде. Пройдя по поселку, мы вышли к деревне Черная, а в конце ее увидели и водохранилище. Тут я увидел несколько лодок и понял, что это рыболовная база. Охотничий билет лежал у меня всегда в кармане, а в рюкзаке вместе с несколькими бутербродами и бутылкой воды у меня было пять кружков, тех самых, на которые мы с Мариком поймали в Пирогове судаков. Я предложил девушкам прокатиться на лодке. Было уже часа четыре дня, у нас было с собой по книжке, и мы продолжали подготовку к экзамену на воде. На рыббазе оказались живцы, и я взял пяток для своих кружков. Заехав за фарватер, я бросил кружки в воду (естественно, измерив глубину и насадив живцов) и погрузился в чтение, изредка поглядывая на плавающие невдалеке кружки. В какой-то момент кто-то из девушек заметил, что один из кружков начал как-то неестественно дергаться. Я поднял его, оказалось, что он полностью размотан, а на конце - небольшой, с полкило, судачок. Так я обновил Икшинское водохранилище и продемонстрировал Элле и Марине, что такое ловля на кружки.

Госэкзамены

Экзамен по литературе оказался не таким уж сложным. Лилеева и Наркирьер принимали экзамен очень благожелательно, не требовали каких-то точных цифр (дат рождения) и определения стиля и жанров. В общем, и мы трое и все отделение сдали экзамен удачно. Оставался экзамен по философии. Всем отделением мы собирались два или три дня подряд у меня, подготовили ответы на все вопросы и, в общем, чувствовали себя спокойно. Утром в день экзамена мы, как всегда вместе с Эллой, поехали в Институт. Когда мы сошли с трамвая и подошли к входу в Институт, я вдруг обнаружил, что, выложив накануне пропуск, не положил его обратно в карман. Обычно у пропускного пункта бывает много слушателей, и пройти в толпе довольно просто, но в дни экзаменов к входу подходят единицы, и без пропуска пройти трудно. Я решил ехать обратно домой за пропуском, хотя мог бы попросить Эллу зайти к Алексею Ивановичу, который приходит в Институт всегда раньше других, чтобы он выписал мне разовый пропуск, но или поспешил, или не додумал, и поехал домой.
Трамвай, метро, быстрым шагом и даже бегом до дома и обратно - всё это заняло около двух часов. Весь взбудораженный, мокрый я пришел на экзамен, когда отвечал чуть ли не последний из отделения. Начал я отвечать почти без подготовки и всё еще не отдышавшись и не успокоившись, и в результате... получил четверку - последнюю оценку при всех остальных "пятерках"! Конечно, я страшно расстроился. Очень расстроился и А.И. Сорокин, который тут же пошел к генералу Смирнову, но тот на себя ответственность не взял и в пересдаче отказал. Тогда Алексей Иванович обратился к Начальнику Института. Уж не знаю, уговаривал ли его А.И. Сорокин, или генерал Ратов сразу же разрешил пересдачу, но Алексей Иванович вернулся с подписанным документом и тут же передал его преподавателю. Наш экзаменатор - молодой полковник, доктор наук, профессор - работал в одной из военных Академий, а у нас в Институте вел только один курс, дал мне телефон и предложил позвонить через неделю.
Философия была последним экзаменам за пятый курс, а через неделю уже начинались государственные экзамены. Первым экзаменом у нас был французский, второй - методика и третий - основы марксизма-ленинизма. Так как у нас не было очередности в сдаче экзамена по языку (английских групп, например, было пять), то и два других экзамена мы сдавали первыми. Когда я дозвонился до экзаменатора по философии, он назначил мне приехать к нему в Академию (не помню – какую) куда-то в пригород Москвы к девяти утра, а в этот же день и тоже в девять утра у нас был назначен госэкзамен по французскому языку. Я поехал по указанному адресу, приехал немного раньше, а доктор наук, естественно опоздал. Экзаменатор прилично меня погонял по всему курсу, даже несколько раз, задав вопрос, сам себя одергивал, говоря вполголоса, что этого в программе нет. В общем, он, видимо, остался доволен моими ответами, поставил в экзаменационном листе "отлично", сказав, что ставит с чистой совестью.
Освободился я, наверное, лишь около одиннадцати и пока ехал через весь город, почти опоздал на госэкзамен, приехав, когда уже отвечал предпоследний слушатель. К экзамену я практически не готовился, так как считал, что к этому экзамену готовиться нечего, так как все знания и разговорная речь должны быть в голове, и кроме того все время отдал подготовке к пересдаче экзамена по философии. Еще хорошо не отдышавшись, я вытащил билет и стал вникать в текст отрывка из какой-то книги, в текст для перевода и в особенности в тест упражнений по грамматике. Председателем комиссии была назначена Людмила Ивановна Илья, а членами комиссии Елизавета Борисовна Ройзенблит и Константин Константинович Парчевский. По языку и переводу экзамен вел Парчевский, по грамматике Ройзенблит, а Илья сидела молча. Я не сказал бы, что я ответил плохо, но и ничего хорошего, хуже обычного. Конечно, сказалась спешка при поездке по городу перед самым экзаменом, а также - а это главное - все мое внимание было сосредоточено на подготовке к экзамену по философии, - и на самом экзамене и на ответах, которые я давал, и на вариантах, которые мог бы дать. Конечно, это сказалось на легкости речи по-французски, некоторых неточностях в переводе, небольшие запинки при ответах на вопросы.
После завершения экзамена комиссия огласила выставленные оценки, в общем неплохие: четыре "отлично", три "хорошо" и одна "удовлетворительно". Кроме того комиссия особо отметила ответ Марины Урбанонич, как особо выдающийся. Оказывается, что на госэкзаменах кроме выставления оценок комиссия имеет право отмечать лучшие ответы слушателей. Конечно мне было неприятно, что комиссия отметила Марину Урбанович, а не отметила меня, но я уже знал, что кафедра романских языков за подписью И.О. заведующего кафедрой Е.Б. Ройзенблит рекомендовала в адъюнктуру только одного слушателя - М. Урбанович - т.е. думаю, что, если бы я был в нормальном состоянии и отвечал на сверх отлично, все равно Е.Б. Ройзенблит настояла бы на том, чтобы выделить именно Урбанович.
Следующим госэкзаменом был "Методика" - или как слушатели факультета называли этот экзамен "Цветодика" по фамилии заведующей кафедрой "методики" профессора Цветковой. Лекции по этой дисциплине читала нам сама Цветкова.
Ее лекции были очень интересны, однако записать было не просто трудно, а просто невозможно, так как она говорила всегда весьма эмоционально, а в лекциях не прослеживалась схема, логика изложения материала. Готовиться по записям таких лекций было затруднительно. Хорошо еще, что кафедра разработала краткий перечень тем, вынесенных на экзамен. В госэкзамен по методике была включена и программа по педагогике, которая нам читалась на четвертом курсе. Программа же "методики" была весьма расплывчата. Поэтому целенаправленно готовиться к этому экзамену было не просто, надо было скорее рассчитывать на общее развитие и находчивость.
И действительно, первый, и главный вопрос билета на этом экзамене был сформулирован очень общё и предполагал высказывание личного мнения слушателя по предложенной теме, никаких четких формулировок не требовалось. Мне достался вопрос о возможности самостоятельного изучения иностранного языка. В своем ответе я ответил на этот вопрос положительно и развил этот тезис, подтверждая его из собственной практики изучения английского языка во время учебы в шестом - седьмом классах. Я рассказал, что моя мама принесла мне шесть томиков Конан Дойля о Шерлоке Холмсе на английском языке. Начал я читать с помощью словаря - это было уже после пятого класса, когда нас научили читать по-английски. Так как выбранные мамой книги были очень интересны, я увлекся чтением, причем словарем пользовался, только для поиска ключевых слов, необходимых для понимания смысла произведения. Профессор Цветкова была просто в восторге от моего монолога - видимо, я в чем-то подтвердил одну из ее теорий. Вся группа сдала экзамен хорошо, без троек, причем были учтены и оценки за педагогическую практику в суворовском училище и Военно-Политической Академии. После объявления оценок были отмечены ответы на этот раз двоих: Урбанович и Павлов.
Оставался последний государственный экзамен - "Основы марксизма-ленинизма" (ОМЛ). Мы, как все последнее время, несколько раз собирались всем отделением у меня, а мы с Эллой дополнительно занимались вместе у нее дома. Вроде все вопросы были разобраны, "Краткий курс"- основное учебное пособие, работы В.И. Ленина, материалы   XIX съезда КПСС, доклады И.В. Сталина во время Великой Отечественной войны и его послевоенные работы по социалистической экономике и языкознанию. В десять часов вечера я ушел от Эллы, попросив ее не засиживаться, так как она хотела повторить еще ряд разделов. Я-то лег спать рано и хорошо выспался, а оказалось, что Элла просидела за повторением материала всю ночь и даже не ложилась.
Обычно мы договаривались перед каждым экзамены, кто будет отвечать первым, кто последним и кто за кем пойдет. Как правило, экзаменаторы вызывали слушателей не по фамилиям, а приглашали любого, кто готов для сдачи экзамена. Государственная же комиссия по приему экзамена по ОМЛ, которую возглавлял заведующий кафедрой ОМЛ Военно-Политической Академии, неожиданно сама определила очередность экзаменующихся и начала практически с конца алфавита: Урбанович, Улановский, Павлов (по этому принципу первым должен был бы отвечать Челищев). Мы, все трое, думали, что пойдем отвечать, как договорились, в середине и в конце, а пошли первыми.
Я вытащил билет, первым пунктом которого стоял "Национальный вопрос в трудах классиков марксизма - ленинизма". Я хорошо знал основополагающие работы В.И. Ленина по национальному вопросу. Поэтому я быстро набросал основные положения ленинских работ, а затем по каждому ленинскому тезису привел положения из работ И.В. Сталина по национальному вопросу, в которых обосновывалась правильность данного тезиса, который был развит и дополнен продолжателем дела В.И. Ленина. Два остальных вопроса были легче легкого: речь И.В. Сталина 3 июля 1941 года и основные положения работы И.В. Сталина "Марксизм и вопросы языкознания". Увидев, что я быстро закончил делать заметки на листе бумаги, Председатель комиссии предложил мне отвечать. По первому вопросу я говорил, ни разу не останавливаясь - и не будучи остановленным, минут двадцать. А когда я закончил, Председатель, посмотрев на остальные вопросы билета, сказал мне "довольно" и отпустил.
Последними вызвали Кумелан, Белову и Анфилофьеву. До них все отвечали уверение и хорошо. После отвечавшего пятым долго никто не выходил, а затем вышла Марина Анфилофьева и сказала, что у двух оставшихся девочек не всё в порядке. Инна Кумелан дважды выходила отвечать, но оба раза ее отправляли "еще подумать", а Эллочка вообще молчала и ее три раза возвращали на место. Наконец, появилась Инна, вся красная, но довольная, так как от нее все-таки добились правильных ответов. Оказалось, что Инна несколько раз не могла назвать дату Октябрьской революции и год первой буржуазно-демократической революции в России. В результате ей поставили "тройку", чему она была очень рада. А Элла всё не выходила. Наконец и она появилась в коридоре, где мы ее все ждали. Она была само спокойствие, никаких эмоций, слез и т.д.
Когда экзаменационная комиссия пригласила нас на оглашение результатов экзамена, Председатель комиссии, естественно, наибольшее внимание уделил Элле Беловой, которой комиссия поставила "неуд". Председатель объявил, что по закону Элла имеет право пересдать экзамен в эту же сессию или на следующий год на очередном госэкзамене. В случае, если и на повторном экзамене экзаменующийся снова получит неудовлетворительную оценку, то диплома об окончании высшего учебного заведения он не получает, а ему выдается справка, что он прослушал полный курс института. Председатель объявил, что последний госэкзамен по ОМЛ будет через пять дней, и Белова, если будет готова, сможет пересдать экзамен с последней группой.
Элла так и не проронила ни единого слова, не сказав ни "да", ни "нет". Мы с Игорем Челищевым, который жил недалеко от нас, в одном из переулков около площади Восстания, поехали вместе с ней, довели ее до дома и передали Марии Михайловне. В течение двух дней Элла к телефону не подходила, а Мария Михайловна говорила, что Элла сама позвонит. Не знаю, рассказали ли они о случившемся Ивану Михайловичу... На третий день Элла мне позвонила и - как ни в чем не бывало - попросила придти и позаниматься. Я, конечно, тут же пришел. Элла была очень спокойна, выглядела немного похудевшей (хотя худеть уже было некуда), была бледной, но настроена по-боевому. Она попросила не расспрашивать ее об экзамене, сказав, что сама не знает, что с ней произошло, просто впала в какой-то ступор и ничего не могла с собой поделать. Она твердо решила пересдать экзамен в эту же сессию. Оставалось три дня. Мы распланировали материал для повторения и приступили к работе. Как это не может показаться странным, но Эллочка прекрасно знала ответы на все вопросы, в большинстве случаев помнила наизусть важнейшие цитаты из работ В.И. Ленина и И.В. Сталина. Как я не старался задавать - с моей течки зрения - самые каверзные вопросы, на все такие вопросы Элла отвечала правильно, и не задумываясь. Мы пробежали и пролистали весь необходимый материал, и единственно чего я от нее добился - это обещания после моего ухода не открывать ни одного учебника, книги или тетради, а тут же лечь спать и хорошо выспаться накануне экзамена. Я был уверен, что "ступор" произошел из-за нервного перенапряжения, усугубленного бессонной ночью. Я помнил при этом о таких же "ступорах", которые случились со мной в девятом классе на экзамене по физике и в училище на экзамене по мостам (причем и там и там также последних экзаменах).
На следующий день мы с Эллой приехали в Институт  - как было сказано - к двенадцати часам , ко времени, когда подходил к концу экзамен последней группы, которая сдавала этот экзамен. Вся наша группа была в сборе, и все волновались гораздо больше Эллы, которая была уж слишком спокойной. Наконец, последний слушатель группы вышел из аудитории, и пригласили Эллу. Председатель комиссии вновь объявил ей о последствиях, если она экзамен не сдаст, и спросил ее о ее решении. Элла подтвердила, что твердо решила сдавать экзамен, вытащила билет и села готовиться. Когда слушатели, сдававшие экзамен, разошлись, мы поставили два стула к двери аудитории и через стекло в верхней части двери наблюдали за происходящим в экзаменационном помещении. Элла готовилась где-то не больше двадцати - двадцати-пяти минут, потом вышла на середину аудитории и стала довольно спокойно отвечать. Ее не прерывали. Председатель сидел невозмутимый, а члены комиссии - два полковника кафедры ОМЛ - даже одобрительно кивали. Элла ни разу не останавливалась во время ответа; в конце, видимо, ответила на два или три вопроса и с разрешения комиссии вышла из аудитории. Мы еле успели убрать стулья. Наде сказать, что на протяжении всего Эллиного экзамена вместе с нами находился начальник курса полковник Вьюгов, несколько раз выходил из своего кабинета А.И. Сорокин, даже один раз появился начальник факультета В.Д. Макаров. Была ясно, что и для курса, и для факультета, и, наверное, для всего Института пересдача "двойки" по ОМЛ явление чрезвычайное.
Государственная комиссия долго нас не томила, пригласила всех присутствовавших, и Председатель объявил, что Э. Белова пересдала экзамен на "отлично", и по сумме двух ответов комиссия выставила ей оценку "хорошо", с чем он ее и поздравляет. Все мы конечно, бросились поздравлять и обнимать Эллочку. Молодец! Еще раз она проявила свой характер!
В итоге государственный экзамен по ОМЛ наше отделение получило четыре "пятерки", три "четверки" и одну "тройку" (Кумелан). М. Урбанович и я были отмечены в протоколе за особенные хорошие ответы. Таким образом, Марина получила похвальный отзыв в трех протоколах госэкзаменов из трех, а я в двух из трех. По неофициальному  соревнованию между отделениями курса по результатам госэкзаменов наше отделение вышло на первое место.
Одним из сенсационных результатов госэкзаменов по ОМЛ оказался не "неуд" Эллы, а "четверка" секретаря комсомольского бюро факультета Бориса Лапидуса. Борис не только не имел ни одной "четверки" на экзаменах по предметам за шесть лет учебы (при этом у него не было ни одной пересдачи) и шел на золотую медаль, но и параллельно с учебой в ВИИЯ заочно закончил философский факультет МГУ. И получил на госэкзамене по ОМЛ "четверку". Не будем забывать, что шел 1952 год, и всем было ясно, что Лапидуса из-за его национальности не хотели пускать в адъюнктуру. Еще одна потенциальная золотая медалистка, тоже не имевшая ни одной "четверки" за время учебы - Преснякова -учившаяся в немецкой группе, получила на госэкзамене по ОМЛ - "тройку", и, потом, узнав о том, что Элла пересдала свою "двойку" и в результате получила "четверку", а так она лишилась не только золотой медали, но и месячного оклада, который вручался всем слушателям, сдавшим все госэкзамены без "троек", то очень жалела, что получила на госэкзамене "тройку", а не "двойку". В результате всех экзаменов золотые медали на курсе получили: В. Богачев (английский язык), В. Глухарев (немецкий язык), М. Урбанович (французский язык) и С. Павлов (французский язык).

Свадьба

Я не мог не попробовать приобщить будущую жену к природе. И дважды попытался это сделать. В первый раз я предложил поехать в лес за ландышами. Обычно ландыши цветут в начале июня, но эта весна была ранней и необычно теплой. Я предложил поехать в лес, куда я ходил за ландышами в детстве с тетей Маней. Захотела поехать и Марина Анфилофьева. Я повез их к Белорусскому вокзалу, откуда ходил автобус в Клин. Мы доехали до деревни Новая, находящейся между Черкизовым и Черней Грязью. Погода была хорошей, теплой, солнечной. Я быстро нашел места, где мы находили много ландышей. И сейчас мы увидели целые заросли ландышей, т.е. листьев ландышей, но и цветов было много. Кроме ландышей мы нарвали белые и красные фиалки и бутон д"оры. В целом эта вылазка на природу удалась.
Во второй раз мы поехали вдвоем, повез я Эллочку на озеро Сенеж, где впервые я поймал приличных окуней с папой, а затем крупных ершей зимой с Алексеем Ивановичем. Я взял лодку, и мы поехали в западную часть озера, заросшую кувшинками и лилиями.  На этот раз удочек я с собой не брал, а подгребал к цветам, и вскоре у нас был красивый букет.
Однако, несмотря на красоту ландышей и лилий Эллочка так и не превратилась в фанатку природы, и всю жизнь предпочитала уютную квартиру в городе или, в крайнем случае, на даче.
После того, как все экзаменационные дела закончились, уже вплотную начал решаться запрос о свадьбе. Как и предложил Иван Михайлович, было решено назначить день свадьбы на субботу 9 августа, а торжественный ужин устроить на даче на Трудовой. Одна из задач, которая перед нами стояла, это - кого пригласить с моей стороны. Было решено пригласить дядю Васю, сына тети Анюты, Виталия и тетю Таню с дядей Сережей. Если мы с Эллочкой и хотели кого-то пригласить из однокурсников, то ничего не получилось: все кого мы хотели пригласить, были чем-то заняты, даже Марина Анфилофьева с Аркадием не могли приехать, Валя Глухарев уже был занят разводом и т.д. Только Алексей Иванович Сорокин сразу принял наше предложение. Приглашение приняла и секретарь факультета Ася. И, конечно, был приглашен Слава Калашников. Со стороны Эллочки приглашенных было больше, так как у Ивана Михайловича было много родственников, я даже не смогу сейчас всех перечислить. У Марии Михайловны была старшая сестра Людмила Михайловна, а вот был ли на свадьбе ее сын Юра - не помню. По-моему не было и Эллочкиных подруг - Вали Ефищенко и Мары Полюкас. Суббота еще не была нерабочим днем, но рабочий день кончался на час раньше. Поэтому ужин был назначен на семь часов вечера с продолжением в воскресенье 10-го августа.
Было решено, что вдвоем с Эллочкой мы съездим в ЗАГС. После регистрации брака Эллочка с моей мамой и бабой Лютей поедет на машине Ивана Михайловича на дачу, а я встречусь со Славой, с которым мы поедем на Трудовую. Мария Михайловна уже была на даче и вместе с Людмилой Михайловной и Каппой женой Александра Михайловича, готовили ужин. Мы со Славой ехали в переполненном поезде, стоя. Слава в детстве увлекался птицами, коллекционировал их яйца, многое о них знал. О той поездке мне запомнилось, что, когда поезд подъезжал к станции Лобня, Слава показал мне небольшое озеро - Киево - единственное в то время место под Москвой, где гнездились чайки. Позднее чайки размножались в геометрической прогрессии и места их гнездования стали исчисляться десятками, но тогда, озеро Киево, действительно было единственным местом их гнездования в московском регионе. Мы приехали уже в восьмом часу, но большинства гостей еще не было. Эллочка познакомила маму и бабу Лютю со своими родителями. Стол был накрыт на большой веранде, которая в то время не была разделена на две части, как это было сделано через двадцать пять лет.
Нас посадили в торце с южной стороны. По левую сторону от нас сидели мама и баба Лютя, а рядом с ними Мария Михайловна и Иван Михайлович. Славка, дядя Вася, Толя, Алексей Иванович и Ася сидели с другой стороны стола по правую сторону от нас. Родственники Ивана Михайловича, его сестры, племянницы, семья Александра Михайловича сидели по обе стороны стола с другого конца. Как обычно, было много тостов, криков "горько", поцелуев. Мне, как и Элле, до этого времени на свадьбах быть не доводилось, поэтому мы чувствовали себя не очень комфортно.
К полуночи все устали, особенно баба Лютя. Поэтому Иван Михайлович дал команду водителю своего ЗИМа, дожидавшегося у дачи, отвезти маму, бабу Лютю и нас с Эллочкой в Москву и привезти назад часам к одиннадцати. На следующее утро мы вновь вчетвером приехали на дачу. Почти одновременно подъехал дядя Сережа с тетей Таней. Он, как всегда, был вооружен несколькими фотоаппаратами сделал несколько семейных снимков, затем, посидев немного за столом с Эллочкой - снова надевшей подвенечное платье - пошли с ними к водохранилищу (тогда мы все говорили "канал"), дядя Сережа сделал там пару замечательных снимков, а через неделю преподнес нам прекрасный альбом, который до сих пор является чудесной памятью об этом важном событии. К сожалению, на момент написания этих воспоминаний практически никого из присутствовавших на нашей свадьбе не осталось в живых, кроме Марины Красильниковой, дочери соседа по даче, которой тогда было лет тринадцать и которую Эллочка пригласила в последний момент. Оговорюсь: ничего не знаю о судьбе дочерей Александра Михайловича, с которыми мы давно потеряли связи и которые моложе меня лет на пятнадцать.
Мария Михайловна и Иван Михайлович провели ночь в доме, а часть гостей разбрелась по саду, благо погода стояла теплая, без дождей, и примостились кто - где. Нескольким гостям ночью в саду было плохо, но к утру все собрались к столу, вновь прекрасно сервированному под патронажем Марии Михайловны. Мы с Эллочкой на этот раз с удовольствием отведали всяческих вкусностей и также немного выпили, благо уже ни тостов, ни возгласов "горько" не было. Во второй половине дня гости начали потихоньку разъезжаться. Последними уехали и мы на этот раз с Марией Михайловной и Иваном Михайловичем - ЗИМ мог вместить всех нас вместе.
Эллочка переехала к нам. Мама уже давно переехала в комнату бабы Люти, а я был один в комнате, где жил с мамой и папой. Однако вскоре Эллочка уехала в Ленинград, в санаторий, расположенный в самом Центре города, и она целыми днями бродила по городу, ездила на экскурсии, ходила в музеи. Иван Михайлович отправил ее в Ленинград не только для того, чтобы она отдохнула от всех переживаний, связанных с экзаменами и свадьбой, но и для того, чтобы я смог спокойно заняться поступлением в адъюнктуру.

Поступление в адъюнктуру

То, что Ивана Михайловича весьма интересовало и волновало мое поступление в адъюнктуру вполне объяснимо, ведь Иван Михайлович всю свою молодость постоянно менял места проживания, переходя из одной воинской части в другую. В случае моего поступления в адъюнктуру я бы минимум на три года оставался бы в Москве, а значит, в Москве оставалась бы и его единственная дочь, а также желанные им внуки. Я это понял при первой беседе с Иваном Михайловичем, когда он меня подробно расспрашивал меня о перспективе поступления в адъюнктуру, а потом еще несколько раз возвращался к этому вопросу.
Не помню, в какой последовательности, но для поступления в адъюнктуру надо было пройти мандатную комиссию и сдать три вступительных экзамена. Запомнилось и то и другое. Мандатная комиссия проходила сначала в узком составе, т.е. было руководство Института, Политотдел, начальники факультетов. Докладывал кто-то из кадровиков. Всего было двенадцать - пятнадцать кандидатов, все слушатели, окончившие Институт в этом году. От нашего курса были Володя Богачев и я. Марина Урбанович не рассматривалась, хотя кафедра романских языков ее представила; Валя Глухарев был направлен в Германию, так как вышло распоряжение, чтобы все слушатели мужского пола, изучавшие немецкий язык в качестве первого и второго языка, были направлены в распоряжение Советского Военного Командования в Германии.
Обсуждали каждого кандидата индивидуально, приглашая к столу комиссии по алфавиту. Я оказался в середине алфавита, а следовательно, и списка. До меня все прошли благополучно. Задавались вопросы, в ряде случаев кто-то из членов комиссии выступал и высказывал свое мнение, как правило, положительное. Когда пригласили меня, и я, как это делали и другие, представился, с кратким докладом выступил кадровик, обратив внимание  на два момента из моей биографии: 1) в характеристике апреля 1945 г. на командира саперного взвода, в целом положительной, было указано, что я не всегда был требователен к подчиненным. Генерал Гатов обратился к начальнику Факультета и спросил: "А как в Институте?" Полковник В.Д. Макаров ответил, что Павлов был командиром отделения, отделение занимало первое место на курсе. 2) Отец Павлова был персональным пенсионером, а за что - не ясно. На второе замечание Начальник  Института не отреагировал и после ответа начальника факультета резюмировал: "Всё ясно. Рекомендуем".
На вторую часть заседания мандатной комиссии были приглашены заведующие кафедрами. Снова обсуждались кандидаты в адъюнкты в алфавитном порядке с распределением по кафедрам. Когда очередь дошла до меня, генерал Ратов сказал, что Павлов закрепляется за кафедрой романских языков. Тут встала Е.Б. Ройзенблит и заявила, что кафедра рекомендовала в адъюнктуру М. Урбанович, а Павлов в заявке кафедры не числился. Начальник Института посмотрел в свои бумаги и сказал, что да, Павлов рекомендован начальником другой кафедры (при этом голосом подчеркнул слово "начальник"), кафедры методики профессором (и снова подчеркнул слово "профессор") Цветковой а закрепили мы его за Вашей кафедрой. Вам понятно? На этом вопрос со мной был решен.
Я до сих пор до конца не знаю, чем руководствовался генерал Ратов, когда направлял меня на кафедру, которая меня не рекомендовала и не хотела. Думаю, что основную роль сыграл все-таки национальный вопрос (я имею ввиду еврейский), однако не могу избавиться от мысли, а не звонил ли Иван Михайлович генералу Ратову перед мандатной комиссий!? Ведь тогда звонок по кремлевке мог решить вопрос. Мелькала у меня мысль, не сыграли ли какую-то положительную роль мои поездки с генералом Ратовым на рыбную ловлю, однако почти уверен, что эти поездки помогли А.И. Сорокину получить у Начальника Института разрешение на пересдачу экзамена по философии, но не могло повлиять на решение мандатной комиссии.
Оставались экзамены. Первый экзамен был по специальности, т.е. по теоретической грамматике. Хотя мы изучали этот предмет и сдавали по нему экзамен, но я бы не сказал, что я хорошо разбирался в этом предмете, а лекции Л.И. Ильи и Е.Б.Ройзенблит мне всегда казались слишком заумными. Конечно, я готовился к этому экзамену, проштудировал ряд книг, как французских, так и русских, но перед экзаменом я не чувствовал себя вполне уверенным. Принимали экзамен те же Л.И. Илья и Е.Б. Ройзенблит. Они показали мне, что мои знания и способности не заслуживают поступления в адъюнктуру, но поставить оценку ниже "четверки" не решились: ведь они же ставили по этому предмету и по французскому языку в целом "пятерки", а потом Елизавета Борисовна наверняка поняла, как умная женщина, что Начальнику Института с его интонациями и подчеркиванием слов "начальник кафедры" и "профессор" (а она была исполняющим обязанности и без научного звания и без ученой степени) лучше не перечить.
Второй экзамен по Основам марксизма-ленинизма принимала преподаватель кафедры подполковник Дунаева, которая, по-моему, всем подряд ставила только "четверки", в том числе и мне. Третий экзамен - второй иностранный язык, т.е. английский, принимал заведующий кафедрой английского языка четвертого факультета, тот самый, с кем мы руками ловили рыбу в Завидово. На этом экзамене я получил "пять" и не только по тому, что вместе с экзаменатором ловил рыбу, а потому, что знал английский язык даже в гораздо большем объеме, чем требовалось.
Таким образом, мандатная комиссия была пройдена, экзамены были сданы, за кафедрами все кандидаты были закреплены, и вскоре был подписан приказ по Институту о зачислении нас адъюнктами с 1-го ноября 1952 г. Каждому адъюнкту кафедра должна, была назначить научного руководителя. Мне руководитель был назначен только в конце октября: руководителем адъюнкта. Павлова С.С. сама себя назначила Елизавета Борисовна Ройзенблит. Конечно, руководитель без ученой степени и научного звания не добавляли мне очков при защите диссертации, но до защиты еще было минимум три года, и надо было ее еще написать, а Елизавета Борисовича была очень толковой женщиной, прекрасно знающей свой предмет и способной подсказать наилучший путь написания диссертации. В то же время для самой Елизаветы Борисовны наличие аспиранта повышало ее авторитет и как ученого и как руководителя кафедры. Поэтому это решение устраивало как меня, так и ее.

Партийные поручения. Смерть И.В. Сталина

Когда был подписан приказ о зачислении в адъюнктуру, меня пригласили в Партийный Комитет Института и сказали, что на отчетно-выборном комсомольском собрании кафедры романских языков меня будут рекомендовать секретарем этой комсомольской организации, в которой не ведется никакой комсомольской работы. Необходимо эту организацию расшевелить, а состояла организация из уже немолодых моих бывших преподавателей, ведь тогда предельный возраст комсомольца был равен тридцати пяти годам. Естественно, я дал свое согласие, и вскоре был избран. Конечно, особого оживления в работу организации я внести не мог, но кое-что все-таки сделал: подобрал редколлегию, которая стала регулярно выпускать стенгазету, организовал комсомольскую учебу, которую вел будущий заведующий кафедрой Валентин Свистунов, и что-то еще. У многих комсомольцев-преподавателей возраст приближался к тридцати пяти, но, ни одна из них не подала заявление о приеме в партию.
Прошло два года моего секретарства, и я должен был выпуститься из адъюнктуры и покинуть кафедру и Институт, я провел отчетно - выборное собрание, на котором выбрали нового секретаря (не помню кого, но кого-то из более молодых), а запомнилось мне это собрание следующим: на собрании присутствовал представитель Политотдела, ведающий в Институте комсомолом, молодой человек, капитан, окончивший Военно-Политическую Академию. В своем отчетном докладе я в одном месте, говоря о роли партии в армии и, в частности, в армейском комсомоле, сказал "Политическое управление Советской Армии", а не "Главное Политическое управление". И вот, выступая в конце собрания, этот капитан минут пять говорил о "политической ошибке", прозвучавшей в моем докладе, так как я "принизил" значение Главпура в нашей Армии. Я не среагировал, а дальше эта оговорка не получила своего развития, а, видимо, могла...
 Эллочка вернулась из Ленинграда и вскоре пошла работать переводчиком в какую-то воинскую часть, куда ее устроил Иван Михайлович. Правда, на дорогу она тратила, в обоих направлениях более трех часов, уставала, но не жаловалась. Хотя согласно приказу мы должны были заниматься с 1-го ноября, но все аспиранты гражданских ВУЗов занимались с 1-го октября. Поэтому лекции по языкознанию - а по этому предмету нам предстояло сдавать кандидатский экзамен - начались уже в октябре, и мы не хотели пропустить лекции, по которым надо было сдавать экзамен. Эти лекции проводились в Институте Языкознания, а в Институте Марксизма-Ленинизма то же с октября читались лекции для аспирантов всех специальностей по подготовке к экзамену по диалектическому и историческому материализму. Надо было прослушать оба цикла лекций. Кроме того, я поставил перед собой задачу прочитать, как минимум, десять кандидатских диссертаций, защищавшихся в последние годы по грамматике иностранных (желательно французского) языков с тем, чтобы понять какие требования предъявляются к кандидатским диссертациям, из каких частей она обычно состоит, какая часть должна быть описательной, какая доказательной и что и как надо доказывать. Поэтому практически весь октябрь и ноябрь я ходил на лекции или сидел в Ленинской библиотеке, где хранились все защищавшиеся в Советском Союзе кандидатские и докторские диссертация.
Неожиданно для нас, зачисленных в адъюнктуру с 1-е ноября, нам предоставили отпуск за 1952 год, который надо было отгулять в декабре. Медицинский отдел Института предложил воспользоваться путевками. Я с удовольствием принял это предложение и получил путевку - не помню в дом отдыха или тогда уже в санаторий "Марфино", расположенный недалеко от дачи на Трудовой, в трех километрах от станции Катуар. В то время это был небольшой дом отдыха (или санаторий), разместившийся в старом замке, всего человек на сто, не более. Отдыхали в нем в основном младшие офицеры и сержанты. Это сейчас на большой территории санатория построены новые корпуса, и "Марфино" спорит с санаторием "Архангельское" за первенство среди военных санаториев, а тогда это было затрапезное учреждение, даже более запущенное чем "Звенигород", где я отдыхал две недели после практики в Самаре. Я, конечно, помнил о так пригодившихся мне выездах на рыбалку с генералом Ратовым, и, посмотрев на карту, обнаружил, что Аксаково не так уж далеко от Марфино - каких-нибудь семь-восемь километров, и взял с собой пешню и ящик с удочками. В санатории никаких процедур не назначалось, и отдыхающие могли целыми днями делать, что хотели. Лыжная база там была, я взял лыжи на весь срок путевки и - сразу после завтрака или даже до завтрака - шел на лыжах к Пестовскому водохранилищу. Правда,  на западную сторону водохранилища я не ходил, так как в декабре лед на водохранилище еще был не совсем крепким, и поэтому на место, где мы ловили с генералом Ратовым я ни разу не попал, а на восточной части ловилось хуже, но все же к обеду я возвращался уставший, голодный и потный, не всегда с неплохим уловом, других рыбаков на водохранилище я не встречал даже в воскресенье - все же добраться туда было нелегко, а в санатории любителей зимней рыбалки также не нашлось. Поэтому я ходил один, не каждый день, а в зависимости от погоды. В общем, я с удовольствием провел в "Марфино" все 24 дня и вернулся домой хорошо отдохнувшим и готовым к занятиям.
К концу декабря стало известно, что у нас будет ребенок, и Иван Михайлович где-то в феврале организовал Элле увольнение с работы и из армии.
В начале марта мы все были поражены сообщением о болезни, а затем и смерти И.В. Сталина. Конечно, дедя, баба Лютя, да и мама пострадали от революции, но мама и особенно баба Лютя переживали смерть этого человека очень тяжело и искренне, так как пережили первые дни войны, чувствовали, что вот-вот немцы захватят Москву и понимали, что своим спасением Москва и вся Россия обязаны в первую очередь личности И.В. Сталина. Я не знаю, как реагировали в других семьях, но в нашей семье искренне плакали, как о смерти самого близкого человека.
6-го марта началось прощание с И.В. Сталиным, гроб с телом был установлен в Колонном Зале Дома Союзов. Начали выстраиваться очереди, и Эллочка - как ее не уговаривали мама и баба Лютя - решила идти попрощаться. Как потом выяснилось, она - слава Богу - пошла в сторону Садовой, где простояв в очереди более четырех часов и дошла только до площади Маяковского, а в это время главная трагедия этого дня происходила в районе Трубной площади, где сошись две очереди, никто не хотел уступать и было подавлено свыше ста человек.
Вечером мы зашли к Эллочкиным родителям. Иван Михайлович был дома, хотя еще два-три дня назад, при жизни И.В. Сталина, он был бы на работе. Узнав о походе дочери в эту обезумевшую толпу, он страшно рассердился, а успокоившись, вызвал машину и пригласил нас проехать с ним на полчаса. Мы проехали по ул. Воровского, затем по ул. Фрунзе, которая была абсолютно пуста - ни машин, ни людей - повернули налево к Манежу и подъехали к Дому Союзов. Иван Михайлович был в форме, а на переднем стекле машины был какой-то особый пропуск (уже успели сделать!). Он только сказал: " "Они со мной" и повел нас к служебному входу в Дом Союзов. Мы спокойно - отдельно от очереди - прошли мимое гроба с телом И.В. Сталина и вернулись в машину. Так Эллочкин папа все же дал ей возможность отдать свой долг вождю.
Смерть И.В. Сталина внесла свои коррективы в ход учебы в адъюнктуре. Уже в марте - апреле стали исчезать цитаты из последних произведений продолжателя дела. В.И. Ленина, изменились лекции по языкознанию и их тематика. Еще большим переменам подверглась программа и лекция по философии.
Мне также стало ясно, что подготовленное мной предисловие к еще не написанной и даже не определенной по тематике диссертации, надо полностью переделать, так как оно было написано со ссылками на работы Фридриха Энгельса и И.В. Сталина и соответствующими цитатами. Экзамены по кандидатскому минимуму по этим двум предметам были перенесены на декабрь.
Брат Ивана Михайловича А.М. Белов перешел на четвертый курс и получил квартиру в Москве. Его семья уехала с дачи, и Эллочку уговорили пожить на свежем воздухе. С ней на дачу поехала Людмила Михайловна, а я приезжал раз в два-три дня и привозил продукты. В воскресенье приезжали и Мария Михайловна и Иван Михайлович, который стал возвращаться с работы уже не в три часа ночи, а в девять-десять часов вечера.

Рождение Маши

В конце июля Эллочку привезли в Москву, так как в начале августа она должна была рожать. С роддомом проблемы не было. Недалеко от нас был роддом имени Грауэрмана, один из лучших в Москве. В этом роддоме появились на свет и я, и Слава Калашников, и Алеша Зак. Четвертого августа утром мы с мамой отвели Эллочку в роддом и каждые полчаса по очереди стали звонить в справочную роддома. Вечером я пошел к Славке домой. Он приготовил поллитровку, как он говорил, "очищенной" и закуску, и мы стали ждать, поставив телефон рядом. Мои звонки не приносили никаких новостей, а где-то в двенадцатом часу позвонила мама и сообщила, что родилась Машенька, крупный здоровый ребенок. Нами всеми было заранее решено, что девочку назовем Марией, а мальчика - Иваном - в честь бабушки и дедушки со стороны Эллочки. Мы со Славкой допили "очищенную", я позвонил Марии Михайловне и поздравил ее и новоиспеченного дедушку, заверив его, что внук у него обязательно будет: Иван Михайлович мечтал о сыне, а потом о внуке, но пока эти мечты не осуществились.
6-го или 7-го августа позвонил Славка и попросил меня обязательно приехать к нему на Николину гору 8-го августа. Шел уже 1953 год. Я удивился, отругал его, почему он не пригласил 4-го, когда мы сидели вместе весь вечер, но он ушел от ответа о причине приглашения. Передав утром Эллочке очередную записку и букет цветов, я поехал на Белорусский вокзал, доехал де платформы Перхушково, откуда ходил автобус на Николину Гору, которая официально называлась РАНИС. На даче Славиного папы Алексея Георгиевича меня встретил Слава с молодой девушкой, сообщив, что они только что расписались. Молодей супругой Славы стала Мария Симоновна, за которой он ухаживал  уже несколько лет, только темнил. В это лето он , например, мне всё время говорил, что в воскресенье едет в район Солнечногорска, где в каком-то водоеме прекрасно ловятся ерши. А оказалось, что Маша кончала Тимирязьевку и летом проходила в этом районе практику на базе Академии. Славка – темнарь. У Маши старшая сестра Наташа была замужем за сыном знаменитой художницы Веры Игнатьевны Мухиной Воликом. В доме В.И. Мухиной Слава и познакомился с Машей. Целый день мы втроем гуляли по Николиной Горе, которая еще не была современней Николиной Горой с множеством дач - замков и высоченными заборами. Это был уютный дачный поселок, где все друг друга знали и при встрече раскланивались и даже здоровались с незнакомыми. Маша и Слава очень подходили друг другу, мне она сразу понравилась, а несколько позже, когда она познакомилась с Эллочкой, они стали подругами, а мы долгие годы встречались друг с другом по очереди дома, где для нас со Славой в холодильнике неизменно стояла "очищенная", а девочки выпивали по рюмке наливки или по стакану пива.
Машуня была не капризным спокойным ребенком. Эллочка кормила ее грудью чуть ли не до года. Я принимал участие в прогулках, вывозя ее в коляске на Собачью площадку, но подружек, по прогулкам, как у меня Алеша Зак, у нее не нашлось. Зато дома над ней все время сюсюкала баба Лютя, которая буквально тряслась над своей правнучкой. Помогала в уборке, стирке пеленок, готовке обедов баба Надя - замечательная пожилая, совершенно неграмотная - но прекрасней души человек - женщина. Она помогала в хозяйстве папиным сестрам, а когда их не стало, как и нашей тети Паши, стала приходить к нам и помогать маме и бабе Люте; не знаю, правда или нет, но говорили, что баба Надя носила Машу в церковь креститься, не говоря об этом, конечно, ни мне, ни особенно Ивану Михайловичу - не, то было время!
В сентябре нам было велено отгулять очередной отпуск, который снова пришелся на период, когда в Институте и других Академиях вовсю идет учебный процесс, и можно было получить почти бесплатную путевку (25 % стоимости) плюс бесплатный проезд. На этот раз путевку мне предложил Михаил Николаевич Кирсанов, путевку в дом отдыха "Фальшивый Геленджик" и велел мне взять с собой ружье, запас гильз, пороха и дроби, чтобы ходить там на охоту на перепелку, которая как раз собирается у побережья Черного моря перед перелетом в теплые края. Я последовал совету доктора - охотника, застал еще конец купального сезона и три раза сходил на охоту, кстати совсем рядом с домом отдыха. Я никогда не охотился на перепелок и вообще на юге. И в начале не сразу понял, что надо стрелять в птиц небольшого размера, чуть больше дрозда, которые с шумом и криком вылетали из посадок кукурузы и подсолнечника, мимо которых я шел - что это и есть перепелки. За первые два выхода я добыл по две перепелки, которые соседи по палате изжарили на костре и мы их с удовольствием съели. А на третий раз, когда я пришел на "свое" место, там уже был местный охотник с собакой, после прохода которого мне уже ничего не оставалось. Тогда я зачехлил ружье и сосредоточился на пребывании в море и у моря.
К концу первого года Маша заговорила. Слова "мама", "папа", "баба" получались у нее хорошо, а вот выговорить "баба Лютя" она не могла - у нее получалось "баба Тютя". С тех пор все мы стали называть Лючию Федоровну "баба Тютя", и так продолжалось до конца ее дней и даже по настоящее время. Мы довольно часто виделись или перезванивались с Калашниковыми и довольно скоро выяснилось, имя "Маша" часто относится не к той Маше, к которой должно относиться, и вскоре Машу Калашникову стали называть по отчеству - "Симоновна", а когда Машуня подросла и стала ее называть "тетя Маша", то и мы иногда ее называли "тетей Машей".
Эллочка решила пойти работать. Довольно быстро она нашла место преподавателя в школе недалеко от дома - в Большом Афанасьевском переулке - перейти Арбат и немного пройти по этому переулку. Но на кого оставлять Машу? Баба Тютя уже не могла целый день следить за ней, а она не только ходила, но и бегала по комнатам. Тогда стали искать няню. Не помню как, не очень быстро - естественно, по чьей-то рекомендации - нашли пожилую (где-то между пятьюдесятью пятью и шестьюдесятью годами), но деятельную женщину. Она проживала в районе Метростроевской (ныне Остоженка), поэтому дойти до нас ей было не трудно. Звали ее, по-моему, Мария Ивановна. По нашему общему мнению она нам подошла; договорились о зарплате, о днях и часах ее прихода. Она прижилась, и всю осень и зиму она почти ежедневно - кроме тех дней, когда у Эллочки не было занятий в школе, приходила к нам и сидела и гуляла с Машей. На лето Мария Ивановна с Машей переехала на дачу, где ей понравилось, а баба Тютя была явно недовольна, так как лишалась общения с правнучкой. Вскоре няня предложила остаться на даче с Машей на всю зиму. Всем - кроме бабы Тюти - эта идея понравилась - а она считала, что отдавать ребенка на всю зиму - неправильно. Свое веское слово, которое сказалась решающим, сказала врач, которая после того, как лечила меня от желтухи в начале 49-го года стала часто навещать нашу семью и с первых дней наблюдала Машу, - ребенку необходим свежий воздух.
В начале 1953-го года, как и все мои товарищи по адъюнктуре, я сдал кандидатский минимум, причем довольно легко, хотя чувствовалось, что экзаменаторы, особенно по философии, не очень уверены, как же надо экзаменовать: по старой программе "диалектический и истерический материализм" или по какой-то новой, которую еще не изобрели. По языкознанию было проще: если раньше все вопросы крутились вокруг последних работ И.В. Сталина, то - когда мы сдавали экзамены - нельзя было даже упоминать эти работы, и каждый из нас говорил на экзамене то, что знал и чем мудренее, тем лучше. Оценки никого не интересовали - главное сдать кандидатский минимум!
Нельзя сказать, что все время, отведенное для учебного процесса в адъюнктуре, было использовано но назначению. Конечно, целый ряд лекции и семинаров по теоретической грамматике на четвертом и пятом курсах слушателей французских групп, когда я заменял Елизавету Борисовну, нельзя считать потерянным временем. Два года комсомольского секретарства на кафедре - партийное поручение. А вот работа на съезде ВЛКСМ - хотя это было то же оформлено в качестве партийного поручения - оторвало от написания диссертации минимум на две с лишним недели. Хотя - если сказать правду - быть живым свидетелем этого грандиозного события эпохи Н.С. Хрущева было очень интересно, и запомнилось на долгие годы.

Присутствие на съезде Комсомола

Меня как-то пригласили в Партийный Комитет Института и познакомили с девушкой примерно моего возраста, которая, видимо, уже познакомилась с моим личным делом. Оказалось, что - ее звали Галей - это сотрудница Комитета Молодежных организаций СССР (КМО), который привлечен к подготовке съезда Ленинского Комсомола, вся организация которого возложена на ЦК ВЛКСМ. На съезд было приглашено много иностранных делегаций, а переводчиков в этих уважаемых организациях оказалось просто мало. Особенное значение придавалось образцовому обслуживанию двух делегаций: Всемирной Коммунистической Молодежной организации (ВКМО) и делегации Кубы. Обслуживание этих двух делегаций было поручено КМО, руководством которого было решено закрепить за этими делегациями переводчиков из нашего Института. Галя сразу же выбрала в качестве переводчика испанского языка преподавателя нашей кафедры Володю Тихменева, Красивого мужчину лет сорока с хорошим испанским языком. Сделать выбор для кубинской делегации, состоявшей из трах секретарей ЦК Комсомола, было просто. А вот для делегации ВКМО было сложнее: возглавлял эту делегацию Председатель (или Генеральный секретарь) этой организации француз Жак Дени; в составе делегации был Генеральный, секретарь итальянского Комсомола, довольно неплохо говоривший, а главное хорошо понимавший по-французски, и член американской молодежной демократической организации и член ВКМО женщина лет тридцати-пяти, если не сорока, ни одного слова не говорившая и не понимавшая ни на одном языке кроме англо-американского. Видимо сочетание у меня этих двух языков и определило выбор Гали меня в переводчики для главной делегации. Наши кандидатуры были утверждены Партийным Комитетом, правда это поручение вызвало недовольство Елизаветы Борисовны.
Мы с Галей три раза ездили встречать своих подопечных в аэропорт, разместили в одной гостинице в центре города. У каждого из них были свои дела в Москве: встречи, переговоры и т.д.. Собрать их всех вместе было практически невозможно, однако на второй день всю делегацию принял Председатель КМО Сергей Калистратович Романовский. Беседа продолжалась минут тридцать-сорок, но я здорово попотел, так как надо было переводить Романовского на французский, а француза и итальянца на русский, причем француз, неплохо владевший русским, постоянно что-то добавлял, поправлял мой перевод, а американка сидела, совершенно отключенная от общей беседы, и мне приходилось отрываться от общей беседы и в промежутках между переводом на русский и французский держать американку в курсе беседы отрывочными фразами по-английски. Во время заседаний Съезда был организован синхронный перевод, поэтому мы присоединялись к своим делегациям только во время перерывов, помогая им общаться с делегатами Съезда. Большое впечатление на всех произвел заключительный концерт в Большом театре. Делегации ВКМО выделили ложу № I бельэтажа правой стороны (рядом с директорской ложей). Практически прямо против нас находилась правительственная ложа, в которой заняли места руководители Партии и Правительства во главе с Н.С. Хрущевым. Естественно, все мы, трое иностранцев и мы с Галей, смотрели не столько на сцену, сколько на ложу с Никитой Сергеевичем Хрущевым.
Проводив делегации, мы вернулись к учебному процессу. С.К. Романовский направил в Институт письмо с благодарностью С. Павлову и В. Тихменеву за проделанную работу. После Комитета Молодежных организаций С.К. Романовский возглавил Комитет по информационной работе среди иностранцев, который, видимо, не оправдал возлагавшихся на него надежд и был ликвидирован. Однако Романовский продолжал занимать какую-то высокую должность, и я несколько раз встречал его во время загранкомандировок, возглавлявшим какие-то делегации. Что же касается КМО и Комитета по информационной работе, то, судя по работе на съезде Комсомола и по отдельным заданиям, которые мы выполняли по решениям Комитета с инструктором Политуправления ГА в 1965/6 гг., то я до сих пор недоумеваю - ребята и девушки, с которыми мне приходилось сотрудничать - весьма умные и толковые люди - но ни один и них не знал ни одного иностранного языка, хотя эти организации были предназначены дл работы с иностранцами.
Что касается иностранцев, с которыми я работал на съезде Комсомола, то вскоре Жак Дени стал секретарем Компартии Франции, однако после событий в Чехословакии в 1968 г. отошел от генеральной линии партии. Итальянский комсомолец вошел в Руководство Компартии Италии. Про американку и ее судьбе ничего сказать не могу. Моя кураторша Галя - фамилию, которой я никак не мог запомнить, сменила эту самую фамилию и стала Галиной Ивановной Тихменевой.
В целом же это поручение было и интересным и познавательным, позволило поговорить на языке, потренироваться в переводе.
Еще зимой 53-го года Е.Б. Ройзенблит беседовала со мной по вопросу выбора темы для диссертации. Я в этом вопросе полностью на нее полагался, так как считал - и не без оснований - что она вращается в научных кругах и лучше меня разбиралась в том, какая тема - диссертабельна, а какая - нет. Кроме того, прочитав десяток кандидатских диссертаций, я сделал для себя вывод, что очень часто тема и содержание диссертации, как говорят в Одессе "две большие разницы". Поэтому, когда она мне предложила на выбор несколько тем, и я понял, что она сама отдает предпочтение следующей: "Грамматическая категория числа в системе имен существительных во французском языке" - я без колебаний принял эту тему, хотя - честно говоря - даже в процессе написания работы - толком не понимал какой же смысл кроется в этом сугубо научном названии. Тогда я только понял, что основную часть диссертации должно занимать исследование одного из необычных для других языков такой особенности грамматики французского языка, как "партитивный артикль". В тех трудах французских лингвистов, которые я успел прочитать к этому времени, обязательно присутствовал раздел о "партитивном артикле", и я решил, что сопоставив точки зрения этих ученых, я смогу представить нужную концепцию этого явления. Тема была представлена Ученому Совету Института и была утверждена в первозданном виде.
Осенью 1954 г. целый ряд сотрудников Института, в том числе слушателей, было собрано в главной аудитории, где в торжественной обстановке вручались правительственные награды. В частности, многие были награждены медалью "За победу над Германией в Великой Отечественной войне". Был награжден и я а также Марина Анфилофьева (награждена она была, как Соколовская), Володя Морозов, Валя Глухарев, Володя Богачев и многие другие. Я также был награжден медалью "За боевые заслуги". В то время действовало Постановление, согласно которому военнослужащие (не знаю точно все или только командный состав), прослужившие в Красной Армии более 10 лет награждались этой медалью, более 15 лет - орденом "Красной звезды", более 20 лет - орденом "Красного Знамени" и более 25 лет - орденом "Ленина", Вскоре это Постановление перестало действовать, и я, наверное, был одним из последних, кто получил правительственную награду за выслугу лет.

Туристический поход через Главный Кавказский Хребет

Так как мы сдали кандидатский минимум, нам было разрешено взять очередной отпуск летом. Мы не теряли связи с Валей Поповым, и часто с ним перезванивались. Он мечтал сходить в настоящий туристический поход, с рюкзаком, с палаткой, по бездорожью и т.д., а не по туристической путевке, как мы с Валей Глухаревым. Я почти согласился, но посоветовался с Эллочкой и мамой. Эллочка поддержала эту идею, сказала, что с Валей Поповым она отпустит, но надо идти не одним, а с опытным руководителем. Мама была не в восторге от этой идеи, но согласилась с выдвинутым Эллочкой условием, видимо, надеясь, что найти такого (или таких) идиота, который бы взялся опекать таких двух неумех, вряд ли удастся. Я передал Вале наши (уже общие) пожелания. Он воспринял эти пожелания без особого энтузиазма, но согласился, что это разумно.
Я как-то забыл об этих переговорах, когда вдруг вновь объявился Валя и сообщил, что он нашел опытных попутчиков, которые предложили маршрут, взялись все оформить, достать необходимое снаряжение и т.д.. Маршрут будет проходить от города Черкассы и закончится в районе Сочи, займет неделю, начало похода - конец июля. Поэтому Валя предлагает в середине июля поехать в Сочи, покупаться и позагорать, затем доехать до станции Невинномысская, где встретиться с нашими напарниками, а после окончания похода снова понежиться в Сочи. Этот план был обсужден и утвержден на семейном совете. Особенно готовиться к походу было не надо, нужны были только какие-то особые горные ботинки, остальное всё имелось. Я оформил отпуск, взял отпускной билет, и проездные документы до Сочи и заказал билеты на себя и Валю и обратно.
В Сочи мы сняли неплохую комнату на окраине города, договорились с хозяином, что отъедем на неделю, оставив у него часть вещей, и проводили всё время на море. Когда мы получили телеграмму о выезде наших опекунов, мы сели в местный поезд - надо было ехать часов  восемь - доехали до нужной станции за пару часов до прихода московского поезда. Валя Попов в течение двух месяцев регулярно ходил в Дом Туриста, который находился на Садовой недалеко от Малой Никитской. Там он познакомился не только с сотрудниками, но и с завсегдатаями, любителями туристических путешествий. И однажды он там познакомился с пятидесятилетним мужчиной небольшого роста, но очень крепко сложенного. Он был мастером спорта по альпинизму, совершил ряд серьезных восхождений в разных регионах мира. Сейчас он по состоянию здоровья отошел от альпинизма и решил заняться туризмом. С ним приехала его жена, очень приятная скромная женщина лет под сорок, имевшая первый разряд по туризму.
Когда московский поезд подошел к платформе, Александр Александрович (Ксан Ксаныч) выглянул из вагона, увидел нас и позвал в вагон. В купе, в котором они ехали было четыре неподъемных рюкзака, которые мы еле успели вытащить из вагона, так как поезд стоял на станции всего две минуты. Мы перетащили рюкзаки на соседнюю платформу, от которой через полтора часа отправлялся местный поезд в Черкесск. Ксан Ксаныч так подгадал с выбором московского поезда, чтобы успеть на этот поезд. В поезде мы и познакомились. Вернее, я познакомился с супружеской парой, а Валя с супругой Ксан Ксаныча Надей, с которой мы тут же перешли на "ты", так как в наши годы разница в десять лет не считается, тем более, когда женщина старше, а обращение на "Вы" только подчеркивает ее возраст. Ксан Ксаныч ознакомил нас с маршрутом похода, сообщив, что взял всё необходимое для похода, включая продовольствие с резервом. Скоро мы прибыли в Черкесск, где нам надо было поймать попутную машину и проехать десять километров, так как дорога уходила в сторону от нашего маршрута, а дальше надо было идти пешком километров пять вдоль горной речки до большого села - практически последнего населенного пункта на нашем пути. Когда мы с помощью друг друга взвалили рюкзаки на свои плечи, то решили, что не пройдем не то, что пять километров, а пятьсот метров. Эти пять километров мы шли, как минимум, часа четыре, не все-таки дошли, вернее дотащились.
В деревне был дом, арендованный Туристическим бюро для своих клиентов, где нас приняли по - кавказки очень гостеприимно и разместили в двух комнатах. По моим наблюдениям этим пристанищем туристы пользовались весьма редко. Во всяком случае, в этом сезоне мы были первыми.
Пока мы шли вдоль речки, хотя и было уже темно, я разглядел в промежутках с местами с очень быстрым течением довольно спокойные небольшие плёсы со слабым течением. И когда мы сели за стол и принялись за ужин, я поинтересовался у хозяина, есть ли в речке рыба, какая и ловят ли ее и как. Мое любопытство было полностью удовлетворено, так как хозяин сам любил рыбную ловлю и приучил к этому занятию своих двух сыновей, ребят лет по десять - двенадцать. А ловится в речке речная форель, ловится на удочку без поплавка на червя. Леска с грузилом и крючком у меня, конечно, была с собой, и, выспавшись, я срезал длинный прут, отдаленно напоминавший удилище, привязал к нему леску, взял с собой баночку с червями и под руководством старшего из ребят отправился за форелью. Часа два я пытался поймать эту тогда загадочную для меня рыбу, но ничего не получалось, а мой проводник уже наловил с десяток, правда, небольших, но очень красивых рыбок, чем-то похожих на нашего пескаря, но с более вытянутым телом, как у хищника, ведь крупная форель - хищник. Мальчик мне подсказал, что нужно прятаться среди кустов или камней, чтобы рыба тебя не видела. Я последовал совету и вскоре поймал первую рыбку. Прошло всего несколько минут, и у меня было уже пять форелей. Но я так увлекся, что перескакивая с камня на камень, поскользнулся и с головой оказался в ледяной воде. Ловлю пришлось прекратить, возвращаться домой и сушиться.
Накануне вечером мы обсудили вопрос о тяжести рюкзаков - уж очень не хотелось нам тащить эти десятки килограммов. Ксан Ксанович сначала пытался обосновать необходимость в каждой взятой им вещи, но затем стал сдавать свои позиции. Как мы вскоре поняли, он исходил из перечня вещей и продуктов при подготовке к восхождениям альпинистов, но не учел, что в начале восхождения альпинистов сопровождают лошади, мулы, ведомые шерпами, которые везут их снаряжение и продукты до определенней высоты, где расположен базовый лагерь, и только оттуда, когда до покорения вершины остается прейти двое - трое суток альпинист рюкзак несет сам. Прояснив этот вопрос, мы попросили Ксан Ксаныча, как минимум, ополовинить содержание рюкзаков. Сошлись на сокращении запасов продовольствия, и, как результат, многие килограммы тушенки, сахара, крупы и других продуктов перекочевали в кладовую хозяина дома, а наши рюкзаки "похудели", а главное, стали весить гораздо меньше, и, надев их, мы уже не сгибались под их тяжестью и могли смотреть не только себе под ноги, но и по сторонам.
За день и ночь мое обмундирование, а главное, ботинки высохли, и, плотно позавтракав и попрощавшись с хозяевами, мы двинулись в указанном направлении. Хозяин базы предупредил нас, что через несколько часов мы выйдем в широкую долину, которую должны пересечь и попасть в лес, состоящий из вековых деревьев. Он обратил наше внимание, что несколько лет назад в ряд заповедников Северного Кавказа завезли из Белоруссии зубров, и одно из мест где они прижились это как раз долина, которую мы должны пересечь. Он просил нас не подходить близко к этим животным, так как они бывают опасны. Однако, к сожалению, зубров мы не встретили и даже не увидели в бинокль.
Когда мы вошли в вековой лес, то повернули на юго-восток, где - как было указано в схеме маршрута - высота Центрального Кавказского хребта несколько ниже, чем, если двигаться строго на юг. Через полчаса нашего продвижения по этому лесу мы вдруг увидели перед собой практически непроходимый "лесоповал": все огромные деревья были сломаны, стволы деревьев лежали на земле или, вернее, на земле лежали верхушки деревьев, а над землей оставались комли высотой три - четыре метра. Стволы деревьев были буквально срезаны, причем некоторые из них еще держались на комле, а другие полностью отделились и лежали на земле.
Мы оказались буквально перед стеной, пройти через которую на первый взгляд было просто невозможно, при этом смотрели направо, смотрели налево - одна и та же картина. Ксан Ксаныч попробовал войти в центр этого хаоса, с трудом, но получилось, и он дал команду: вперед! И мы начали форсировать этот завал. Вначале было очень трудно: приходилось перелезать через поваленные деревья, а затем протискиваться под сломанными стволами. Так лезли мы через этот лесоповал часа четыре. Уже темнело, когда перед нами вновь появились высокие деревья, как будто рядом не было многокилометровой полосы сломанных как спички великанов. Вскоре мы вышли из леса и увидели перед собой довольно крутой склон горы - мы вышли к Центральному Кавказскому хребту.
Ксан Ксаныч выбрал полянку рядом с найденным им ручьем и начал ставить палатки, велев нам принести хворост для костра. Уже скоро и костер пылал и палатки стояли - и мы с Валей убедились, что попали под руководство весьма опытного путешественника. Вскоре был готов ужин, и мы увидели, что не зря несли на себе котел для готовки каши с тушенкой, котелки и т.д.. За ужином, конечно, обсуждали преодоленный лесоповал и пришли к общему мнению, что этой зимой на этот участок леса обрушился ураган или смерч. Ксан Ксаныч обосновал вывод, что этот смерч обрушился на лес именно зимой, так как на поваленных деревьях нет листвы, даже почек. Этим он объяснил и то, что эта широкая полоса поваленного леса нигде не была обозначена, в том числе и на схеме нашего маршрута, о ней также не упомянул и хозяин дома туриста, который наставлял нас перед походом.
Хорошо отдохнув и отоспавшись, мы уже на рассвете проснулись, попили горячего чая и двинулись вверх по склону хребта, высота которого в этом месте - судя по схеме и карте - равнялась двум тысячам пятистам метрам. Конечно, мы находились не на уровне моря, а где-то метров семьсот - восемьсот. Таким образом, нам предстояло взобраться на высоту более полутора километров. Склон хребта зарос низким кустарником, изредка попадались отдельно растущие деревья. Наш руководитель шел впереди и вел нас не строго вверх, а змейкой, т.е., например, влево с подъемом в 200, а затем с таким же подъемом вправо. Так мы шли примерно до полудня, солнце пекло нещадно, и идти с каждым шагом становилось всё труднее. Когда мы вышли на хребет - полегчало, там подъем, хоть и был, но небольшой. По хребту шла еле заметная тропинка, но все-таки облегчавшая наше продвижение вперед. Наш руководитель шел по-прежнему впереди и изредка предупреждал нас о змеях, которые поодиночке или клубками грелись на солнце по бокам тропинки. Он предупредил нас, чтобы мы не обращали на змей внимания, а так как у каждого из нас была палка, помогавшая взбираться наверх, -  ни в коем случае не махать палками. Часа через два мы прошли уже довольно большое расстояние по хребту, и наш руководитель, еще раз посмотрев на карту и на схему, решил, что где-то здесь мы должны спуститься с хребта в долину, которая зеленела далеко-далеко внизу. Там виднелась какая-то постройка, как нам объяснил Ксан Ксаныч - кошара для ночлега скота и пастухов. Скот также был виден с нашей высоты: коровы были более или менее заметны, а овец можно было различить, когда, они собирались в группы. Склон, по которому надо было спускаться, был покрыт короткой ярко зеленой травой, ярко контрастирующей с унылым видом самого хребта и противоположной северной стороны.
Хвороста нам найти не удалось, и мы довольствовались обедом всухомятку. После обеда мои товарищи решили немного отдохнуть, а я решил попробовать, как будем спускаться по этому крутому склону, а склон был действительно очень крутой, гораздо круче, чем противоположный, по которому мы взбирались на хребет. Не успел я встать одной ногой на травяной покров склона, как нога стала скользить, я встал быстро на ноги, но не тут-то было - я быстро стал скользить вниз, опустился на пятую точку, но и это не помогло - я набирал всё большую скорость, а так как я уже лежал - то катился, перекатываясь с живота на спину и т.д.. Зацепиться было не за что. Происшедшее со мной кто-то заметил, и Ксан Ксаныч побежал вниз ко мне, именно побежал, так как вначале это ему удавалось, но потом он, как и я, упал и покатился вслед за мной. Ему удалось довольно быстро - а я прокатился уже метров сто пятьдесят - двести - и каким-то движением сумел не только самому замедлить скорость скольжения, но задержал от быстрого качения вниз и меня. Буквально через несколько секунд мы оба лежали на одном месте. Он велел мне не двигаться, а сам вытащил нож и с его помощью стал медленно ползти вверх (и вбок). Я помогал ему, как мог, стараясь - как мне было велено - не делать резких движений. Если вниз я летел, наверное, не более полутора-двух минут, то вверх мы ползли, минимум минут сорок. Наконец Ксан Ксаныч дотянулся до палки, протянутой ему Валей, и, опираясь на нож, встал на колени и помог мне доползти до твердой поверхности, а затем поднялся на хребет и сам.
Ксан Ксанович сказал нам, что виноват он, так как не предупредил о коварстве травяного покрова в предгорьях. Самостоятельно остановиться на таком покрове практически невозможно, а ускорение скольжения вниз столь велико, что скорость может достигнуть ста - ста двадцати километров в час, а при большой протяженности - как в нашем случае - и гораздо большей величины, и такое "снижение" кроме смертельного исхода ничем другим закончиться не может. Только после этих слов я понял, какую глупость совершил, и что только чудо в лице Ксан Ксаныча меня спасло. Ксан Ксаныч рассказал нам, что спускаться с таких склонов можно только в тех местах, где скатывающаяся со склона дождевая вода или вода от тающего снега проделывает углубление в поверхности склона, вымывая в этом месте почву и обнажая большие и мелкие камни. И вот опираясь на эти камни, можно очень осторожно спускаться, не торопясь и не покидая такое проделанное природой русло.
Вскоре Ксан Ксаныч обнаружил такое место, позвал нас, и мы, взвалив на спину рюкзаки, начали спуск, который был весьма долгим и не простым. Уже темнело, когда мы оказались на ровной и более или менее твердой поверхности. Кошара находилась от нас километрах в трех, и мы двинулись в ее сторону. Задолго до того, как мы подошли к кошаре, залаяли собаки, и вскоре появились двое мужчин с ружьями. Они осведомились, кто мы такие, сказали, что чужаки здесь явление крайне редкое, но увидев наши уставшие лица, да вдобавок женщину, которая еле держалась на ногах, они успокоили собак, успокоились сами и повели нас к себе в дом, если, конечно, это можно было назвать домом. Во всяком случае, крыша над головой и стены были, на полу было сено и даже был стол и скамейка. Наши хозяева поставили перед нами ведро с козьим молоком (кстати, очень вкусным или нам так показалось, потому что мы с утра ничего не пили!), лепешками и нарезанными кусками сыра, также очень и очень вкусным. Хозяева кошары сказали нам - один из них довольно прилично говорил по-русски, а другой не мог связать и двух слов - что они погонят стадо коров и отару овец задолго до рассвета, так как пастбища находятся довольно далеко. Ксан Ксаныч уточнил у них в каком направлении нам надо двигаться, однако они довольно долго не могли понять, куда мы направляемся. Наконец, прозвучало название какого-то горного озера, название, которое оказалось одинаково звучащим для обоих собеседников, и Ксан Ксаныч понял, куда ему надо вести нас дальше.
Хорошо выспавшись на прекрасном душистом сене и позавтракав тем же набором, что и на ужин, мы двинулись в дальнейшее "плаванье". Первые часа три мы шли по долине, утопающей в удивительно пахнувшей траве и цветах. Чем дальше мы отходили от кошары, тем меньше было травы - здесь уже побывали стада, которые съели и вытоптали траву в отдаленных местах. Вскоре новые горы, которые еще утром были очень далеки, стали быстро приближаться. Сразу стало ясно, что эти горы гораздо ниже, чем Главный Кавказский хребет. Подойдя к подножью этих гор, мы разожгли костер около одного из родников и плотно пообедали. Подъем на эти горы был менее крутым, а высота гор была гораздо ниже, чем Главный Хребет. Уже через два часа мы вышли на вершину цепи этих гор и увидели чуть ниже три озера. Одно из них было ближе к нам. Оказалось, что это как раз то озеро, название которого позволило Ксан Ксанычу понять пастуха, куда нам надо идти. Мы пошли к этому озеру. Пока мы были еще гораздо выше озера, мы могли видеть его дно -  настолько чистая и прозрачная была в нем вода. Глубину озера мы определить не смогли, но прикинули, что она составляет где-то тридцать-сорок метров. Естественно, мы попробовали воду озера: вкусная, но до того холодная, что сводило зубы. От озера веяло прохладой, и мы, было, расположились на его берегу, чтобы отдохнуть и перекусить. Однако взглянув на карту и часы, Ксан Ксаныч дал команду продолжать движение - нам предстояло снова взойти на ближайший холм, а откуда спуститься в очередную долину, где должна проходить автомобильная дорога и находилась небольшая деревня. Уже стемнело, когда мы заметили расположенные рядами деревья, что могло означать только одно: деревья посажены вдоль дороги. Пошли в сторону дороги и вышли на достаточно наезженную грунтовую дорогу, и вскоре пришли к нескольким домам.
Нас очень приветливо приняли, хозяин угостил нас своим красным вином и поставил на стол большой таз с овощами и фруктами. Мы с Валей с удовольствием выпили по кружке вина. Ксан Ксаныч вообще не употреблял спиртного, а его супруга немного выпила. Хозяин дома, кавказец, неплохо говоривший по-русски, сказал нам, что эта дорога ведет на побережье Черного меря через поселок на берегу озера Рица, до которого километров двадцать, но раз в день до этого поселка ходит автобус. Утром, хорошо выспавшись, все же решили идти к озеру Рица пешком, а не ждать автобуса. Вскоре дорога из грунтовой стала щебеночной, и, стало быть, менее пыльной. Шли мы неспеша, дорога шла под гору, и мы с удовольствием шли в тени густых деревьев. Начали попадаться местные жители на подводах, запряженных лошадьми или ослами - они возвращались с базара, место которого мы вскоре прошли.
Когда мы пришли в поселок, расположенный на берегу этого известного озера, и прошли уже по асфальтовому шоссе через мост вытекающей из озера речки, я увидел человек пять рыбаков, которые, свесившись через перила моста, ловили форель, причем рыбы были раза в два больше размером тех, что я выловил перед купанием в начале похода. Наживкой у рыбаков была красная икра, бутерброды с которой тут же продавались. Я достал свою леску с грузом и крючком, приделал поплавок, зашел в кусты и вырезал что-то слабо напоминающее удочку. Мои спутники пригласили меня пообедать в ресторане на озере, куда надо было ехать на небольшом пароходе, но я отказался и остался на мосту, охраняя одновременно все рюкзаки. Уже вскоре форель клюнула, и я с удовольствием ее вытащил. Клевала форель редко, как-то поочередно у каждого из рыболовов. Мои товарищи обедали и ездили по озеру часа три, я же за это время поймал пять форелей и был страшно горд. Что касается ресторана и прогулки по озеру, то в первый наш приезд в качестве организованных туристов с Валей Глухаревым мы с ним ездили на озеро Рица на экскурсию, так что я ничего не потерял, а мои спутники привезли мне пару бутербродов с кетой (скорее с форелью) и бутылку пива. Кроме того, они познакомились во время обеда с шофером экскурсионного автобуса, в котором оставались свободные места, и он с удовольствием нас взял и отвез в Сочи. Он довез нас даже до нашего временного жилища, хозяин которого сразу же принял к себе на несколько дней Ксан Ксаныча и Надю. У нас с Валей было еще несколько дней до отъезда из Сочи, а наши попутчики, с удовольствием покупавшись в море, уехали через пару дней. Мы с Валей от души поблагодарили Ксан Ксаныча и Надю и проводили их на сочинский вокзал.
После возвращения в Москву наши пути с Валей Поповым разошлись. Даже на охоту мы уже вместе не ездили. Я был полностью поглощен семейными заботами и диссертацией, а у Вали все дела пошли под гору, о чем я узнал лет через восемь, случайно поймав его в Москве по домашнему телефону. Сокращение Советской армии, произведенное Никитой Сергеевичем Хрущевым отразилось не только на моей судьбе, но и на Валиной. Н.С. Хрущев законодательно установил предельный возраст военнослужащих для каждого воинского звания, и, видимо, по этому закону был отправлен в отставку Валин дядя, а Валю, как это было принято, автоматом из Академии Фрунзе перевели переводчиком в какую-то секретную часть под Загорском. Валя до этого женился и завел ребенка, но перевезти семью в Загорск по каким-то причинам не смог и мучился жизнью на два фронта. После этого звонка я больше с ним ни разу не контактировал. С Ксан Ксанычем и Надей мы пару раз разговаривали по телефону вскоре после возращения из Сочи, но потом даже телефонные разговоры прекратились, и только лет через пятнадцать я случайно увидел Надю на берегу водохранилища на Трудовой. Она была там в гостях с двумя взрослыми детьми, здорово постарела, но выглядела неплохо. Ксан Ксаныч умер за три года до этой встречи. Больше ничего я не узнал, так как она с детьми торопилась на дачу к знакомым.
С присвоением очередных воинских званий мне не особенно везло, так как каждый раз я получал на полгода, а иногда и больше, чем положено. Поэтому, когда прошло три года (а тогда очередные звания офицерам присваивались через три года, если штатное расписание предусматривало такое звание на занимаемой офицером должности), как мне присвоили звание "капитан", а это было в середине 51-го года, я несколько раз заходил в отдел кадров и интересовался этим вопросом. Мне подсказали, что адъюнкт может получить любое звание, вплоть до полковника, была бы выслуга лет, а после выпуска можно попасть на должность - а таких у будущих военных переводчиков и преподавателей большинство - на который старше капитана воинское звание не предусмотрено. Как-то в начале второго семестра 1955 г. весь преподавательский состав был собран на очередное производственное совещание. Перед совещанием я зашел в отдел кадров, а знакомый кадровик замахал руками - иди, мол, на совещание. Действительно, в конце совещания один из заместителей Начальника Института зачитал приказ Министра Обороны о присвоении очередных воинских званий двум ли трем сотрудникам Института, в том числе и мне. Так, в феврале 1955 г. я стал старшим офицером - "майором".

Написание и защита кандидатской диссертации

Зимой и весной 1955 г. я писал и переписывал отдельные части диссертации. В целом работа уже вырисовывалась и нравилась не только научному руководителю, но и мне. Основной упор в диссертации я сделал на второй главе, целиком посвятив ее партитивному артиклю. Проанализировав ряд работ французских лингвистов и выписав на карточки около тысячи примеров употребления партитивного артикля во французской литературы ХVII -  XX веков, я предложил не выдвигающуюся ранее систематизацию и развитие в языке употребление этой лингвистической особенности французского языка. При этом я отталкивался от старо-французского языка и привлек материал из итальянского языка, в котором в гораздо меньшей степени, чем во французском, но просматриваются элементы особой формы выражения партитивности.
В первой главе я кратко изложил общие соображения о такой грамматической категории, как число, в романских языках, а в третьей главе проанализировал наличие в языке таких явлений, как Pluralia tantum и Singularia tantum, т.е. наличие существительных, употребляемых только во множественном или только в единственном числе. Когда основные главы были готовы, я вернулся к предисловию, хотя менять его мне почти не пришлось: цитировать работы И.В. Сталина по-прежнему было бы неосмотрительно, а ссылки на высказывания Фридриха Энгельса - не возбранялось.
В школе и особенно в Институте я писал довольно крупным и очень разборчивым почерком, поэтому вся группа легко пользовалась моими конспектами. Написание нескольких сотен страниц диссертации значительно испортило мой почерк, но не настолько, чтобы мама его не разбирала, а мама, как только я заканчивал очередной раздел научного труда, отодвигала в сторону очередной перевод, который она всегда делала прямо на пишущую машинку, и печатала мои материалы. Иногда ей, бедной, приходилось перепечатывать отдельные разделы по два-три раза, так как в напечатанном виде нагляднее были видны изъяны и несуразности, допущенные при написании рукой. Когда к концу лета работа над диссертацией была закончена, я скомпоновал все материалы и отвез Елизавете Борисовне, которая сделала несколько замечаний, в основном существенных, но легко поправимых, одобрила работу и приступила к поиску оппонентов.
Мама договорилась с машинисткой Издательства, и она очень хорошо напечатала четыре экземпляра диссертации, а в типографии Издательства - переплели. Четыре экземпляра требовалось из следующего расчета: первый экземпляр - в Библиотеку им. В.И. Ленина, второй и третий экземпляры - официальным оппонентам, а последний экземпляр - автору, т.е. мне.
Оказалось, что найти оппонентов - специалиста в области лингвистики не так-то просто. Только связи Е.Б. Ройзенблит в научном мире помогли ей довольно быстро найти нужных специалистов. Считалось, что лучшим вариантом было иметь в числе оппонентов для защиты кандидатской диссертации одного доктора наук и одного кандидата. Конечно, иметь двух докторов наук было бы еще лучше, но докторов филологических наук, хоть немного знающих французский язык было в то время в СССР раз, два да обчелся. Поэтому Елизавета Борисовна обратилась к знакомой ей доктору наук, давшей согласие быть официальным оппонентом. Кандидата наук Е.Б. Ройзенблит нашла в Ленинграде. Это был уже известный в научном мире преподаватель Ленинградского Государственного Университета, который вот-вот должен был защитить докторскую диссертацию. Я лично передал доктору наук один экземпляр диссертации, а второй отвез в Ленинград и также лично передал второму оппоненту.
Я уже подготовил проект автореферата. Е.Б. Ройзенблит уже в самом начале своего руководства моей работы предупредила меня, что при защите диссертации очень многое, если не всё, зависит от автореферата, так как кроме официальных оппонентов (и то...!) никто саму диссертацию никогда не читает, а автореферат могут, если целиком и не прочитать, но пролистать могут, так как автореферат рассылается по сорока с лишним адресам, и любой научный работник (или считающий себя специалистом в данной области) может прислать свой отзыв или даже выступить на защите со своим мнением и испортить впечатление от диссертации. Елизавета Борисовна очень внимательно проштудировала мой проект автореферата, внесла корректировки и сократила его объем, так как мой вариант превысил установленный лимит печатных листов. Когда автореферат был исправлен и перепечатан, я сдал его в Научный отдел Института для размножения в типографии Института и рассылки, а руководитель адъюнктурой и секретарь Ученого Совета Института поставили мою защиту на 17 ноября 1955 г., так как раньше свободного времени, выделенного для защиты диссертаций не было. Таким образом, я не уложился в отведенный мне срок пребывания в адъюнктуре на две с половиной недели, Раньше меня - уже в мае на последнем до отпускного периода заседании Ученого Совета - защитился Володя Богачев. А все остальные мои коллеги защитились (или не защитились) уже после меня.
К заседанию Ученого Совета я был, в общем, готов. Надо было подготовить вступительное слово, в котором следовало кратко изложить суть и цель диссертации, стараясь не повторять положения автореферата и не расплываясь мыслью по древу. Надо было уложиться в 5-7 минут. Моя защита была включена в повестку дня заседания Ученого Совета под номером два. До меня защищалась преподавательница английского языка, которая не заканчивала адъюнктуру, а защищалась в качестве соискательницы. Когда я приехал в Институт, защита уже шла, и зал был полон коллегами претендентки со всех английских кафедр. Защита прошла успешно. Результаты тайного голосования, обнародованные счетной комиссией могли показаться странными: из двадцати трех членов Ученого Совета, присутствовавших на заседании , двадцать два проголосовало "за", а один бюллетень был отнесен к разряду "недействителен",
Здесь надо сделать небольшое отступление. Где-то в середине 53-го года или в начале 54-го генерал Ратов был - по болезни - освобожден от должности Начальника Института, а на его место был назначен генерал-полковник Хозин, который как начал Великую Отечественную войну генерал-полковником, так и закончил в этом же звании, и в нем же оставался в течение почти десяти послевоенных лет. В какой должности он пребывал до назначения в Институт - об этом история умалчивает. Однако было известно, что генерал Хозин пользовался покровительством Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, под началом которого он воевал в первый год войны на северно-западном фронте. Многого о новом начальнике Института я не знаю, однако стало известно, что первое, что он сделал, приехав в Институт - это пошел в институтскую библиотеку и изъял все экземпляры определенного номера журнала "Военная мысль" (или другого аналогичного журнала), в котором, оказывается, была напечатана статья, в которой разбиралась проигранная нашими войсками операция, которой руководил тогда командующий проигравшей сражение армией генерал-полковник Хозин.
Ученый секретарь Совета, напутствуя меня перед защитой, предупредил, чтобы я не удивлялся и не переживал, если при подсчете голосов после тайного голосования один бюллетень окажется "недействительным". Он просто сказал, что один из членов Ученого Совета голосует также, как привык это делать на выборах Верховного Совета, т.е. опускать в урну для голосования бюллетень таким же, каким его получил, даже не поглядев, что в нем есть графы "за" и "против". Конечно, секретарь мне не, назвал фамилию это го члена Ученого Совета, но и без этого всем (в том числе и мне) было ясно что это был Председатель Ученого Совета.
Когда перерыв закончился и зал опустел, так как ушли все "англичане" а остались - кроме членов Ученого Совета только несколько, членов нашей кафедры, т.е. кафедры романских языков. Естественно, была Е.Б. Ройзенблит, которая привела Л.И. Илью, В.Г. Гак, Аркадий Анфилофьев, большинстве преподавателей французского языка, несколько моих коллег-адъюнктов. К тому времени Е.Б. Ройзенблит уже не была заведующей кафедры (и даже И.О.), ее сменил Валентин Иванович Свистунов, который не поступил в адъюнктуру и не стремился к научной карьере, но хорошо знал французский язык, и когда генерал Хозин фактически разогнал Институт, Валя Свистунов долгое время работал в Обществе Дружбы Народов, возглавлял в нем отдел Франции.
Генерал Хозин в качестве Председателя Ученого Совета, объявил о моей защите, немного споткнулся на заковыристом названии диссертации, объявил об официальных оппонентах и руководителе диссертанта, и дал мне слово. Конечно, немного волнуясь, я выдержал те шесть минут, которые мне отвела Елизавета Борисовна, затем было задано два вопроса. Один вопрос я ждал и заранее подготовил ответ, это вопрос о ссылке на работу Ф. Энгельса. Однако я, по-моему, довольно убедительно обосновал наличие этой ссылки. Второй вопрос был менее значителен, и мой ответ прозвучал довольно убедительно. Выступившие официальные оппоненты в целом хорошо оценили работу, сделав несколько незначительных замечаний. Письменных отзывов на диссертацию не поступило, зато приехало два кандидата наук из разных московских институтов, которые дали в целом положительную оценку работе. Я очень боялся, что выступит Л.И. Илья и своей глубоко научной речью испортит гладко идущий к своему завершению процесс защиты. Но она, слава Богу, не попросила слова. Все остальные - и члены Ученого Совета и присутствовавшие - промолчали, и Председатель Учетного Совета, пожелав мне успехов, закрыл дебаты. Как и предполагалось двадцать два бюллетеня были "за" и один "недействителен".
Все мои были дома и встретили меня поздравлениями. "Корочки", т.е. Диплом кандидата филологических наук я получил уже в январе 1956 г., но пригодились они мне только в середине 80-х годов, когда благодаря этим "корочкам" меня приняли на работу старшим научным сотрудником Дипломатической Академии МИД СССР. В этот вечер - как это было заведено - защиту обмывали в ресторане "Арагви", где я заказал отдельный кабинет и не пожалел средств на хороший стол. Эллочка, конечно, не пошла, так как не очень жаждала видеть своих бывших преподавателей, а официальные оппоненты, Е.Б. Ройзенблит, Л.И. Илья и преподаватели кафедры не отказались от рюмки и хорошей закуски.
Хорошо, что генерал Хозин года полтора разбирался, что же такое Военный Институт Иностранных Языков Советском Армии. Я успел окончить адъюнктуру и покинуть Институт, когда Начальник Института начал реформировать ВИИЯ. Четвертый (политический) факультет он перевел в Военно-политическую Академию, в которой выпускники могли на иностранном языке еле-еле связать два слова и уж тем более вести пропагандистскую работу на иностранном языке. Та же участь постигла и наш, Педагогический факультет, только его никуда не перевели, а просто ликвидировали. Первый и второй факультеты готовил переводчиков европейских и афро-азиатских языков. Руководству этих факультетов генерал Хозин обещал перестроить преподавание, уделяя больше внимания подготовке строевых офицеров со знанием иностранного языка. Резко возросли количество учебных часов, отведенных на изучение тактики (вплоть до полка) и сокращены часы на язык и языковые дисциплины. Как результат, скоро выяснилось, что Институт дублирует один из факультетов Академии имени М.В. Фрунзе и ... Институт расформировали, а генерала Хозина отправили в отставку. Правда, уже через несколько лет Армия почувствовала нехватку специалистов со знанием иностранного языка в различных сферах, особенно переводчиков. В то время земельные участки в Москве еще не так растаскивались, как позднее, и территорию, на которой размещался Институт, вместе с учебными корпусами и другими зданиями, оставались свободными, и ВИИЯ был воссоздан в том же месте на Танковом проезде, правда, уже с другим преподавательским составом. Кафедра романских языков почти в полном составе перешла  в МГИМО.