Одинокая душа

Сидя за кухонным столом, Степаныч вырезал из корня сосны фигурку пролетария. Зачем? Он и сам не знал.
Как-то раз, перебирая заготовленные корни, он вдруг замер, остановившись на одном. То приближал его к глазам, то отдалял, вертел так и сяк. Наконец поставил корягу на стол и вгляделся. Две вытянутые ноги, приподнятое туловище, одна рука, согнутая в локте, будто упиралась в стол, вторая занесена над головой…
— Да ведь это он! — вслух произнес Степаныч. Тот самый революционер с картинки в учебнике!
Он не помнил, в каком классе видел ее, но название запомнил навсегда: «Булыжник — оружие пролетариата». Чуть поработать ножом и наждачкой — и получится настоящий бунтарь. В одну руку дать флаг, а в другую — тот самый булыжник.
Его мысли прервал глухой ритмичный стук. Входная калитка громыхала. Видно, возвращаясь из магазина, щеколду не повернул.
Степаныч выглянул в окно. За стеклом темноту пробивал одинокий фонарь; его раскачивало на столбе порывами ветра.
«Не зря в сводке погоды обещали буран», — подумал он, отходя от окна.
Надев фуфайку и шапку, обул валенки и вышел в сени. Возле сундука, на старой рогоже, скуля, лежал Полкан. Этой зимой, в связи с его старостью, Степаныч постелил ему здесь. Полкан выходил на улицу только по нужде и сразу возвращался на место. Перед тем как выйти, он негромко лаял. Степаныч открывал ему дверь, а по возвращении впускал обратно.
— Смотрю, тебе совсем туго. Дрожишь. Дойду, калитку закрою, возьму тебя в дом. Погреешь косточки у печки, авось полегчает.
Степаныч вышел на улицу. Ветер с колючим снегом бил в лицо. Тропинку до калитки замело. Взяв стоящую у крыльца лопату, начал откидывать снег. Не очистив и половины дорожки, остановился, опершись на черенок. Отдышался, продолжил. Закрыв калитку на щеколду, вернулся к дому. Воткнул лопату в сугроб, присел на ступеньку крыльца. Сердце бешено колотилось, воздуха не хватало. Расстегнув фуфайку, Степаныч привалился к перилам.
— Дожился! Три раза махнул лопатой и спекся! Придется пяток минут посидеть.
Придя в себя, вошел в сени. Посмотрел на лежащего Полкана, открыл дверь в дом.
— Заходи!
Полкан, с детства знавший, что ему вход в дом запрещен, остановился у порога и вопросительно посмотрел на хозяина.
— Входи, Полкаша, теперь можно.
Пес переступил порог и снова взглянул на Степаныча.
— Погоди, я тебе кошму у печки постелю.
Достав из сундука войлочную кошму, он расстелил ее вдоль печки.
— Ложись. Печь, правда, чуть теплая, но сейчас затопим.
Полкан, обнюхав подстилку, осторожно улегся.
Степаныч зажег лучину и сунул ее в топку. Сухие дрова быстро схватились пламенем. Он приоткрыл заслонку трубы — печь загудела.
Отложив в сторону поделку — будущего пролетария, — Степаныч поставил на стол чугунок. Из ведра отобрал три самых крупных картофелины, очистил от кожуры, сполоснул под рукомойником и бросил в чугунок.
— Я себе картошечки с капусткой сделаю, а тебе говяжью тушенку подогрею. Давеча специально для тебя ящик купил. Сегодня просто тушенку с картошкой поешь, а потом будем половинить — на супчик или кашку. Состарились мы с тобой, Полкаша: раньше кости и хрящи грызли с удовольствием, а сейчас оба на кашки да супчики перешли. Ты, пожалуй, по собачьим меркам, лет на десять старше меня.
Полкан, не отрывая глаз от хозяина, внимательно слушал, иногда кивая головой.
— Все ты понимаешь, жаль, сказать не можешь. Ладно, лежи, отдыхай.
Эвон, как завывает! Я вчера почуял непогоду, а потом и радио подтвердило.
Ноги зудели всю ночь, и шею повернуть не мог. Хруст такой стоял, что ты, наверное, через дверь слыхал?
Печь прогрелась, давай я тебя хребтом-то к кирпичам подвину.
Я, иной раз, на табуретку сажусь, спиной к печке прижимаюсь, через полчасика легчает. Правда, врачи не рекомендуют греть, но все же легче становится. А все их мази, погоди, сейчас покажу, сколь повыписывали.
Степаныч достал из шкафа с полки, прикрытой занавеской, картонную коробку из-под обуви.
— Гляди, тут и по-нашему названия, и не нашенские. А проку от них нет. Иные немного кожу жгут. Муравей сильнее кусает.
О, и картошечка подошла! Водичку сливать не буду. Пару картофелин себе, а одну в водичке разомну и тушенки брошу. Супчик тебе получится.
Степаныч достал две картофелины, разрезал каждую на четыре части.
— Ты лежи, Полкаш. Я в сени за капустой схожу. Люблю картошечку с ледяной капустой.
Не одеваясь, Степаныч вышел в сени. Вернулся с чашкой капусты и замороженными свиными ребрышками.
— Мясо в холодильник брошу, чтоб с утра не бегать в сени. Завтра с тобой на обед борщеца сообразим, а на завтрак овсяной каши на молоке. Как ты, не против?
Полкан потянулся, моргнул и положил голову на кошму.
— Что, тоже шея болит? Голову тяжело на весу держать?
Степаныч достал с печки подушку.
— Вот тебе личная. У меня есть еще две. Слышишь, какой запах от нее? Это из ульев. Закрывал сверху рамки, когда на зиму их в пчельник убирал. Медом и цветами пахнет. Вроде как на лугу валяешься. Стар стал для пчел. Все ульи продал. Зрение упало. Матку от рабочей пчелы еле распознавал, а уж о наличии в сотах отложенных яиц — вообще молчу.
Степаныч приподнял собаке голову и подсунул подушку. Полкан зевнул и прикрыл глаза.
- Чувствую, эту ночку мы повеселимся с тобой. Ноги уже мне жару дают. Летом-то, помнишь, наверное, — перед сном веник из крапивы сделаю да по ногам, по ногам. Ночь более-менее сплю. А сейчас где ее возьмешь? Пробовал сушить — не то. Осыпается да и жжения нет.
Чего голову поднял? Это я тушенку открыл. Тебе суп готов. Сейчас для себя лучку в капусту порежу, маслицем заправлю, и будем вместе ужинать.
Степаныч налил в миску Полкану суп с тушёнкой.
— Ты не торопись. Пусть остынет.
Полкан облизнулся, опустил голову на кошму и, не сводя с миски взгляда, медленно завилял хвостом.


Степаныч сел за стол.
— Полкаш, может, мне, для сна, замахнуть грамм пятьдесят?
Услышав свою кличку, Полкан тяжело поднялся, подошёл к хозяину.
— Не, Полкашка, тебе нельзя! Да ты и не станешь пить эту гадость.
Удивлён, что я назвал водку гадостью, а сам наливаю себе стопку?
Эта гадость, при неправильном употреблении, переходит на человека. Человек сам становится гадким.
Всё человеческое исчезает, остаётся мерзкая бесчеловечность.
Вот мы говорим: злой, как собака, нажрался, как собака. Да всё плохое связываем с собаками. Мы не ругаемся, а собачимся.
Ты это иди, остыл уж суп. Оттуда слушать будешь.
Зря мы про вас, собак, так! Нам до вас не дотянуться. Никогда не дотянуться.
Иной раз в бессонную больную ночь пытаюсь понять: мы всегда были такими или постепенно становились?
Спрашиваешь, какими? Отвечу честно: завистливыми, злопамятными, непостоянными. В общем, ничего хорошего в нас нет. Выходит так, что на этой планете мы никчемные. Кроме вреда, планете мы ничего не дали. Да и себе тоже.
Я ещё полстопки тяпну. Боль она сглаживает. Я про водку. Физическую и душевную боль.
Ого! Быстро ты с супчиком управился! Добавку будешь?


Полкан негромко тявкнул.
— Ещё половничек, и всё! На ночь много нельзя. Доктора так говорят.
Я тебе так скажу, Полкан: в наши-то годы можно и на ночь, но умеренно.
А по молодости, сам знаешь, мели всё подряд, и на ночь и ночью. Сам же помнишь, бывало, холодца наварю, костей целый тазик. Ты эти кости грыз так, что искры летели. Да и я сам любил косточки обгладывать. А сейчас с тобой выбираем, что пожиже.
Вот говорят — умер скоропостижно.
Нет, Полкан, мы умираем каждый в свой положенный срок.
Кем положенный, спрашиваешь? Не знаю,




но что-то над нами есть. Нет, ты не подумай, что я в религию ударился. Что-то другое, Полкан. Может, космос на нас влияет. А почему бы и нет? Может, нас оттуда, за неповиновение, сослали сюда. Жалко! Не, не нас жалко. Жалко землюшку и всех живущих на ней животных и травинок с деревцами.
Что-то я расфилософствовался.
Тебе, наверное, неинтересно. А с другой стороны, с кем мне балагурить по душам? Дети давно разъехались. Жёнушка моя бросила меня. Как я ни просил — не уходи раньше меня! Я ж без тебя с ума сойду. Второй годок пошёл, как ушла. Я б и взаправду с катушек съехал, если бы не ты. Плохо, что ответить не можешь. Да это и не главное. Главное, что всегда и со вниманием слушаешь меня.
Не пошла на пользу водочка. Ноги выворачивает аж сил нет и поясницу крутит.


Степаныч, со стоном, встал из-за стола и прошел в спальню.
— Куда я его прибрал? — послышалось из комнаты. На днях же носил. Память совсем покидает. А может и не покидает, положил, а в этот момент, думал о другом. А, вот он! Отыскался!


Старик вернулся на кухню, держа в руках самодельный стеганый пояс.
— На, понюхай! Узнал? Это твоя шерсть. В позапрошлом году, когда ты линял, я чесал тебя? Вспомнил?
Лечебный пояс сшил. Что могу сказать? Иль внушил себе, иль вправду помогает.
Видишь, какая странность. Пояс из твоей шерсти мне помогает, а ты, маешься со своей спиной, покрытой этой же шерстью. Знать, для вас она не лечебная. Часто вижу, как ты лежишь на спине и лапки вверх. Слыхал, что вы так лежите, когда спина болит. Вот и сейчас, смотрю, вертишься. Хочешь на спину лечь? Слушай, может тебе обезболивающую таблетку дать? Я-то их перепил много. Лишнего перепил. От того и не действуют на меня.
Растолку одну анальгининку и в еду тебе. Так же ты не будешь её брать. Все же не человек, глотать таблетки.


Достав из коробки с мазями анальгин, Степаныч положил таблетку в столовую ложку и второй раздавил её в порошок.
Снова зачерпнул из кастрюли супа, тщательно перемешал.
— Ешь. Горьковато будет, но надо съесть. Ежели полегчает, благодарить меня будешь.
Полкан съел содержимое миски, аппетитно облизал её.
— Даже не поморщился. Вкусы, видать, у нас разные. А может, ты понял, что я хочу тебе помочь? Боль твою снять. Да, так и есть. За столько лет совместной жизни ты уж, до того как я что-либо скажу, по выражению моего лица всё понимаешь.
Умный вы народ, собаки. Дружбу цените превыше всего! Мы так не можем. Наша дружба почти всегда основана на выгоде. Оттого и нет у нас вечной дружбы. Я уж не говорю о любви.


Степаныч посмотрел на часы, висящие на переборке, отделяющей кухню от спальни.
— Заболтался я. Первый час ночи. А у нас ни в одном глазу сна не видать.
Ну, чего? Полегче тебе от таблетки? Вижу, полегчало. А меня прям прихватило. Боль утихла. Я про поясницу. А голова заболела. Вторая стопка лишней была. Ведь знал, чем кончится. Нет, надо выпить! Тормозов с юности не было и сейчас нет.
Спать пора. Я здесь лягу, на диване. Так не так скучно будет ночь переживать.
Ты, ежели что, буди. Хотя, кого я обманываю? Знаю же, что усну под утро. То там кольнет, то тут стрельнет.
Так всю ночь и крутишься. Простынь в верёвку сворачивается.
Чуть не забыл! Я тебе же воды не поставил. Сам за ночь пару стаканов выпиваю. Сушняк, будто с перепоя.


Степаныч взял Полканову миску, помыл под рукомойником и налил чистой воды.
— А водочка, всё же, дошла. Ноги немного успокоились и поясница замолчала. На сон потянуло. Конечно, не верится, но вдруг до утра посплю. Ложимся. Я свет выключу. Не могу при свете спать.
Чего молчишь? Голос, хоть, подай.


Полкан громко пролаял.
— Молодец! Спокойной нам ночи, Полкашка!


Впервые за последние несколько лет Степаныч спал всю ночь.
Проснувшись, взял со стула, приготовленную с вечера, кружку с водой. Выпив половину, поставил обратно. Приподняв голову, глянул на собаку. Полкан лежал в странной позе. Задние и передние ноги были вытянуты. Пасть приоткрыта. Язык свисал на пол. Приглядевшись, Степаныч понял, что он мёртв.
Встав с кровати, оделся и сел за стол. Четверть часа, обхватив голову руками, смотрел в пол.
Потом его взгляд перенесся на собаку.
— Что же ты наделал, Полканчик? Одна ушла вперёд меня, теперь ты. Как мне дальше быть? Без живых душ в доме, как жить?


Старик склонился над Полканом и заплакал.
— Ты не обессудь, — плача сказал Степаныч, — как я тебя, сейчас, хоронить буду? Землю ломом не возьмёшь. Замотаю тебя в эту кошму и положу в сарае. А по весне похороню. У речки, помнишь, где мы с тобой любили поиграть, на траве поваляться? Это, как раз по пути на кладбище. Жив останусь, пойду навещать свою старушку и к тебе загляну. А фигурку борца за свободу, обязательно доделаю и похороню вместе с тобой.
Степаныч завернул Полкана в кошму, обвязал шпагатом и, взяв его на руки, не одеваясь, вышел из дома.