Тени

Глава I

В том краю, где небеса вечно затянуты свинцовым саваном, а солнце является лишь редким, болезненным гостем, возвышался замок Монферрат. Он стоял на крутом утесе, подобно черному наросту на теле земли, и его остроконечные шпили, изъеденные временем и лишайником, вонзались в низкие тучи, словно пальцы умирающего гиганта, в последней мольбе тянущиеся к безразличному Творцу. Ветер здесь никогда не утихал; он выл в печных трубах, гремел плохо пригнанными ставнями и шелестел в сухой листве вековых дубов, что плотным кольцом окружали поместье, охраняя его покой от любопытных взоров мира сего. Это было место, где время, казалось, загустело, превратившись в вязкую, темную патоку, и каждый час тянулся, словно столетие.

Сам замок, монументальный памятник былому величию рода де Монферрат, ныне пребывал в состоянии величественного упадка. Каменные гаргульи, некогда скалившие пасти на прохожих, ныне потеряли свои очертания под ударами дождей, превратившись в бесформенные комья, напоминающие о тщете всего сущего. Плющ, подобно зеленым венам, оплетал северную стену, проникая корнями в глубокие трещины кладки, медленно, но верно разрушая то, что человеческая гордыня воздвигла на века. Внутри же царили полумрак и холод, тот особый, могильный холод, который исходит не от воздуха, но от самих стен, впитавших в себя дыхание многих поколений усопших.

В восточном крыле замка, в огромной библиотеке, где высокие стрельчатые окна были завешаны тяжелым бархатом цвета свернувшейся крови, горела одинокая свеча. Ее неверное, трепещущее пламя выхватывало из тьмы ряды бесконечных стеллажей, уходящих под самый потолок. Книги, тысячи книг в кожаных переплетах, с золотым и серебряным тиснением, покоились здесь, словно тела в склепе. Запах старой бумаги, тлена и воска пропитывал воздух, создавая атмосферу, в которой мысль становилась тяжелой и осязаемой.

За массивным дубовым столом, заваленным фолиантами и свитками, сидел юноша. Имя ему было Валериан. Последний из рода де Монферрат, он был подобен редкому, чахлому цветку, выросшему в подземелье без лучей света. Его бледность пугала; кожа его казалась почти прозрачной, сквозь нее проступала тонкая сеть голубых вен, словно карта неведомых рек. Черты лица его были тонки и аристократичны, но отмечены печатью глубокой, неизбывной меланхолии, той самой taedium vitae, что отравляет душу раньше, чем тело успевает познать расцвет. Темные волосы спадали на высокий лоб, а глаза, огромные и черные, как лесные озера в безлунную ночь, горели лихорадочным огнем внутреннего пожирания.

Валериан не замечал ни холода, пробиравшегося сквозь щели в полу, ни завываний ветра за окном. Он был целиком поглощен чтением. Перед ним лежал раскрытый том, написанный на мертвой латыни, страницы которого пожелтели от времени и покрылись бурыми пятнами плесени. Это был трактат забытого неоплатоника, рассуждающего о природе теней и о том, что видимый мир есть лишь грубая, искаженная проекция мира иного, высшего и недостижимого. Тонкие пальцы юноши, унизанные перстнями с темными камнями, нервно перебирали страницы, словно он искал в строках древнего мудреца не знание, но утешение, или, быть может, подтверждение собственным мрачным догадкам.

— Omnia vanitas, — прошептал он, и голос его, тихий и хриплый от долгого молчания, растворился в гулкой пустоте библиотеки. — Всё суета и томление духа. Мы строим замки из песка на берегу вечности, и волна забвения смывает их, не оставляя следа.

Он отложил книгу и потянулся к гусиному перу, что покоилось в чернильнице из черного оникса. Рядом с древними фолиантами лежала стопка бумаги, исписанная убористым, летящим почерком. Это был его труд, его исповедь, его проклятие. Валериан писал не мемуары и не научный трактат. Это была поэзия, рожденная из боли, смесь философских прозрений и готических кошмаров, посещавших его в часы бессонницы. Он писал о смерти не как о конце, но как о возлюбленной, чьего поцелуя он ждал с трепетом и страхом. Строки ложились на бумагу, черные и блестящие, как кровь ворона.

«Душа моя — заброшенный алтарь,
Где боги умерли, и пепел лишь остался.
Я пью полынь, как пил вино встарь царь,
И с призраком надежды я расстался...»

Перо скрипело, вторя стонам старого дома. Валериан писал быстро, словно боясь, что мысль ускользнет, что вдохновение, это темное крыло демона, накрывшее его, вдруг исчезнет, оставив его наедине с пустотой. Он чувствовал себя сосудом, переполненным темным вином скорби, которое требовало выхода. Его уединение было добровольным затвором. Он презирал светское общество с его пустыми разговорами, балами и интригами. Ему были противны румяные лица соседей-помещиков, их грубый смех и приземленные желания. Он находил собеседников лишь здесь, среди мертвецов, заключенных в переплеты книг.

Иногда он поднимал голову и смотрел в темноту дальнего угла библиотеки, где висел портрет его прадеда, основателя этой ветви рода, мрачного барона Гуго. С полотна на него взирали жестокие, холодные глаза, в которых не было и тени милосердия. Легенды гласили, что барон заключил сделку с силами, не названными в приличном обществе, дабы сохранить богатство и власть. Валериан часто чувствовал этот тяжелый взгляд на своей спине. Ему казалось, что предки наблюдают за ним с немым укором, видя в нем вырождение их бурной, хищной крови. Он был последним звеном в цепи, слабым и хрупким, готовым вот-вот разорваться.

Взгляд юноши упал на старинные напольные часы в углу. Их маятник, украшенное ликом Хроноса, мерно раскачивался: так-так, так-так. Каждый удар был подобен падению комка земли на крышку гроба. Время утекало, но куда? В ничто. Валериан чувствовал физическую боль от этого неумолимого движения. Ему казалось, что он слышит, как стареют камни стен, как истлевают нити гобеленов, как в его собственной крови замедляется бег жизни.

Он снова окунул перо в чернильницу. На этот раз он не стал писать стихи. Мысль его обратилась к более абстрактным материям.

«Если мир есть сон, — вывел он на бумаге, — то чей это сон? Снится ли он безумному божеству, что мечется в лихорадке, порождая образы страдания и распада? Или же мы сами — сновидцы, запертые в кошмаре собственного создания, не в силах проснуться, ибо пробуждение означает небытие? Тени удлиняются. Я чувствую, как мрак сгущается вокруг моего сердца. Свет разума лишь ярче высвечивает ужас нашего положения — мы заперты в клетке из плоти, и ключ утерян еще до нашего рождения...»

Свеча затрещала и выбросила вверх длинный язык копоти. Тени на стенах заплясали дикий, гротескный танец. Валериану почудилось, что одна из теней отделилась от стеллажа и сделала шаг к нему. Он вздрогнул, но не от страха, а от странного, болезненного любопытства. Нервы его были натянуты, как струны виолончели, готовые лопнуть от прикосновения смычка. Он жил в ожидании Неведомого. Каждую ночь он ждал, что дверь откроется, и в нее войдет Вестник — будь то призрак, демон или сама Смерть в маске.

Он встал из-за стола, и его высокая, худая фигура, облаченная в черный бархатный камзол, отбросила длинную тень на пол. Валериан подошел к окну и отдернул тяжелую портьеру. Снаружи царила непроглядная тьма, лишь изредка прорезаемая вспышками далеких, беззвучных молний. Дождь хлестал по стеклу, словно тысячи невидимых пальцев барабанили, требуя впустить их внутрь. Он прижался лбом к холодному стеклу. Там, внизу, у подножия утеса, ревело море, разбиваясь о скалы. Эта стихия, вечная и неукротимая, влекла его.

— Одиночество, — прошептал он, обращаясь к отражению своего бледного лица в темном стекле. — Ты — мой единственный верный друг. В твоих объятиях я нахожу ту горькую сладость, что недоступна счастливым глупцам. Но как же тягостна эта чаша! Как же хочется разделить этот яд с кем-то, кто понял бы язык тишины...

Он отошел от окна и начал мерить шагами комнату. Шаги его были бесшумны, ибо ковры, привезенные еще дедом из Персии, поглощали звуки. Он остановился у полки с трактатами по алхимии и герметизму. Корешки книг манили его обещаниями тайного знания. Парацельс, Агриппа, Фламель. Он изучил их труды, но не нашел в них золота. Он нашел лишь подтверждение тому, что мир есть сложная аллегория, шифр, который невозможно разгадать до конца.

Вдруг в коридоре за дверью послышался шорох. Это не был звук шагов слуги — старый дворецкий, единственный, кто остался в замке кроме него, давно спал в своей каморке внизу. Это был звук, напоминающий шелест шелка по камню, или, быть может, вздох сквозняка, заблудившегося в лабиринте коридоров. Валериан замер, сердце его гулко забилось в груди, отдаваясь в висках. Он медленно повернул голову к массивной двери библиотеки, ручка которой, выполненная в форме лапы льва, казалось, слегка дрогнула в тусклом свете свечи.

Он не стал окликать. Он просто стоял и ждал, чувствуя, как холодная волна предчувствия поднимается по его позвоночнику. В этом доме, полном теней прошлого, любой звук мог быть посланием. И Валериан де Монферрат, пленник собственной меланхолии и наследник проклятого рода, был готов принять это послание, каким бы ужасным оно ни было, ибо любой ужас был лучше той свинцовой скуки бытия, что давила на него день за днем в этом склепе, именуемом жизнью.


Глава II

Ночи в замке Монферрат в эту пору поздней осени, когда само время, казалось, замедляло свой бег, увязая в холодной, сырой земле, стали для Валериана не периодом отдохновения, а бесконечным, изнуряющим бдением у границы неведомого. Темнота, сгущавшаяся в углах его обширной спальни, перестала быть просто отсутствием света; она обрела плотность, вес и почти осязаемую текстуру, напоминающую черный бархат погребального покрова. Юноша, затворившийся от мира, словно монах-схимник, в добровольном заточении среди пыльных портьер и древних стен, ощущал, как грань между явью и грезой истончается с каждым часом, превращаясь в полупрозрачную вуаль, сквозь которую на него взирали лики, давно стертые из памяти живых.

Единственная свеча в тяжелом бронзовом шандале горела на дубовом секретере, и пламя ее, ровное и тусклое, выхватывало из полумрака бледное лицо Валериана, склоненное над раскрытым томом. Это был дневник — массивная книга в переплете из шагреневой кожи, страницы которой, пожелтевшие и ломкие от старости, жадно впитывали чернила, словно иссохшая почва впитывает влагу. Валериан писал, и перо его скрипело в тишине, подобно когтю, царапающему камень. Он вел реестр своих кошмаров, хронику тех пугающих, величественных и отвратительных видений, что посещали его в часы, когда рассудок, утомленный бессонницей, сдавался на милость подсознания.

«16-е октября. Час между псом и волком.
Сон приходит не как забвение, но как погружение в глубокую, стоячую воду. Я вновь оказался в том месте, которому нет названия на картах географов. Это была анфилада залов, бесконечная, уходящая в туманную перспективу, где законы архитектуры были поруганы безумным строителем. Колонны, поддерживающие своды, не имели основания, свисая сверху подобно сталактитам, а пол был выложен плитами из черного стекла, в которых не отражалось ничего, кроме пустоты. Я шел по этому залу, и шаги мои не рождали эха. Вдоль стен, в нишах, стояли фигуры. Я знал их. Это были мои предки, поколение за поколением, рыцари и прелаты, дамы и чернокнижники. Но здесь, в этом мире, они были лишены благообразия, запечатленного на парадных портретах. Их одежды истлели, обнажая серую, пергаментную кожу, туго обтягивающую кости. Они стояли неподвижно, но я чувствовал на себе тяжесть их взглядов. У них не было глаз — лишь черные провалы, полные густой, вязкой тьмы. И из этой тьмы исходил зов. Это не была речь, доступная человеческому уху. Это была вибрация, проникающая прямо в мозг, минуя слух. Они пытались сказать мне что-то важное, что-то, от чего зависит судьба моей души, но между нами стояла стена немоты. Я видел, как шевелятся их иссохшие губы, складываясь в слоги забытого языка, но слышал лишь шорох, похожий на пересыпание песка в часах вечности».

Валериан отложил перо и потер виски длинными, тонкими пальцами. Головная боль стала его постоянной спутницей, тупым обручем сжимающая череп. Он посмотрел на свою запись. Почерк, некогда изящный и твердый, стал ломаным, нервным; буквы плясали, наползали друг на друга, словно пытаясь сбежать со страницы. Чернильные кляксы напоминали черных жуков, раздавленных безжалостной рукой. Юноша чувствовал, как страх, холодный и липкий, ползет по его позвоночнику. Ему казалось, что он — лишь стенографист, записывающий под диктовку голосов, звучащих из бездны, и что воля его тает, как воск, под напором чужого желания.

Днем он бродил по библиотеке замка, но не читал. Книги великих философов и поэтов, которые раньше дарили ему утешение, теперь казались набором пустых, бессмысленных знаков. Что могли знать Платон или Данте о том ужасе, что открывался Валериану каждую ночь? Их ад был упорядочен, расчерчен на круги, подчинен божественной справедливости. Ад Валериана был хаотичен, абсурден и бесконечен. Он искал в старинных гримуарах, в запретных трактатах по демонологии и некромантии хоть какой-то ключ к шифру своих сновидений, но находил лишь смутные намеки, от которых кровь стыла в жилах.

«21-е октября. Ночь безлунная.
Видение изменилось. Статика уступила место движению, но это движение было мучительным, замедленным, как в толще воды. Я находился в саду, где деревья были лишены листвы, а их ветви, узловатые и черные, напоминали скрюченные пальцы артритика, тянущиеся к низкому, свинцовому небу. Земля под ногами была мягкой, податливой, и пахло от нее не перегноем, а железом и солью. Я знал, что иду на встречу. В центре сада, у разрушенного фонтана, из которого сочилась густая, темная жижа, стоял Он — Основатель рода, тот, чье имя проклято церковью. Он был огромен, закутан в плащ, сотканный из теней. Он не обернулся ко мне, но я слышал его мысль, ясную и острую, как игла. "Смотри", — приказал он. И я посмотрел в чашу фонтана. Жидкость в ней забурлила, и на поверхности проступили образы. Я видел знаки — геометрические фигуры, невозможные в нашем пространстве, сплетения линий, от которых кружилась голова. Треугольник, пронзенный спиралью. Око, плачущее змеями. Я знал, что должен запомнить их. Что эти знаки — часть послания, часть карты, ведущей... куда? К спасению или к гибели? Я проснулся с криком, сжимая в руке край одеяла, и пальцы мои были сведены судорогой».

Валериан снова взялся за перо и начал зарисовывать на полях дневника те фигуры, что видел во сне. Рука его дрожала, но линии выходили пугающе четкими, словно кто-то невидимый водил его кистью. Углы, пересечения, дуги — все это складывалось в зловещий орнамент, в узор, который, казалось, начинал шевелиться, если смотреть на него слишком долго. Юноша с отвращением отвернулся от рисунка, но не мог заставить себя закрыть книгу. Дневник стал его фетишем, его алтарем, местом, где он приносил в жертву свой рассудок.

Тишина в замке была абсолютной, но для Валериана она была наполнена шумом. Он слышал, как оседает пыль, как скрипят балки под тяжестью веков, как мыши скребутся за панелями. И сквозь этот бытовой шум пробивался другой звук — ритмичное, глухое биение, идущее откуда-то снизу, из подвалов, из крипты. Тум-тум-тум. Словно сердце гигантского существа, замурованного в фундамент. Валериан знал, что это галлюцинация, плод его истощенных нервов, но знание это не приносило облегчения.

«25-е октября. Час Волка.
Сегодня они были ближе. Барьер истончается. Я сидел за столом в огромном трапезном зале, освещенном тысячами черных свечей. Стол ломился от яств, но это были не плоды земные. На золотых блюдах лежали части тел, диковинные органы неизвестных тварей, фрукты, истекающие гноем. Мои предки пировали. Они брали еду руками, и жир тек по их подбородкам. Они не замечали меня, но я знал, что я — главный гость. Я — блюдо, которое еще не подали. Один из них, старик с лицом, изъеденным язвами, вдруг поднял кубок и посмотрел мне прямо в глаза. В его взоре не было ничего человеческого — только бездонный голод и холодное, расчетливое ожидание. Он произнес тост, но слова его были подобны скрежету камня о камень. "Кровь густеет", — сказал он. — "Память пробуждается. Сосуд трескается". Я хотел бежать, но ноги мои приросли к полу. Я был частью этого пира, хотел я того или нет. Я чувствовал, как их голод становится моим голодом. Я проснулся, и во рту у меня был вкус пепла и старой меди».

Валериан встал и подошел к окну. Тяжелая портьера была слегка отодвинута, и в щель проникал серый, безжизненный свет предрассветных сумерек. Парк внизу тонул в тумане, деревья стояли как призраки. Мир за окном казался нарисованной декорацией, фальшивкой, призванной скрыть истинную, ужасающую реальность его снов. Юноша чувствовал себя чужаком в этом мире живых. Его настоящая жизнь, полная мрачного величия и тайного смысла, протекала там, в сумеречных чертогах, в беседах с мертвецами.

Он вернулся к столу. Свеча догорала, фитиль тонул в воске, грозя погаснуть с минуты на минуту. Тени в углах комнаты сгустились, стали плотными, почти осязаемыми. Валериану почудилось, что одна из теней имеет очертания человеческой фигуры в старинном камзоле. Он не стал оборачиваться. Он знал, что если обернется, то ничего не увидит, но ощущение присутствия станет невыносимым. Он просто сидел, глядя на исписанные страницы, и чувствовал, как внутри него растет пустота — холодная, звонкая пустота, готовая вместить в себя то, что пытаются вложить в него ночные гости.

«30-е октября. Канун Дня Всех Святых.
Я боюсь спать, но бодрствование стало пыткой. Я закрываю глаза и вижу лабиринт. Стены его сложены из книг, но в этих книгах нет слов, только крики. Я бегу по лабиринту, и за каждым поворотом меня ждет тень. Они шепчут мое имя. "Валериан... Валериан...". Они перекатывают его на языке, пробуют на вкус. Они ищут во мне вход. Дверь. И я чувствую, что эта дверь находится не в стене, а в моем собственном разуме. Они стучатся изнутри. Каждый удар сердца — это удар в эту дверь. Я теряю себя. Я становлюсь проходным двором для призраков. Мои воспоминания блекнут, уступая место чужим воспоминаниям — воспоминаниям о битвах, которых я не видел, о грехах, которых я не совершал. Я становлюсь легионом. Я пишу эти строки, но не уверен, что это моя рука. Может быть, это рука Гуго? Или Раймонда? Чьи мысли я думаю? Чьим страхом я боюсь? Господи, если ты есть, почему ты оставил меня в этой тьме? Или тьма — это и есть твое истинное лицо?»

Пламя свечи дрогнуло и погасло, оставив Валериана в темноте. Но это была не полная темнота. Перед его внутренним взором продолжали плясать образы — черные солнца, зеркальные залы, лица без глаз. Он сидел неподвижно, вслушиваясь в тишину дома, которая теперь казалась ему наполненной миллионом шепотов. Дневник лежал перед ним открытым, невидимый во мраке, но Валериан чувствовал его присутствие, как чувствуют присутствие живого существа. Страницы тихо шелестели, хотя в комнате не было сквозняка, словно книга сама перелистывала себя, читая историю падения одной человеческой души, затерянной в лабиринте родового проклятия.


Глава III

Ночи в Монферрате стали похожи на погружение в густую, маслянистую воду, где каждый звук приглушен, а каждое движение замедлено незримым сопротивлением среды. Валериан, чье лицо приобрело оттенок старой слоновой кости, а глаза запали в глубокие, фиолетовые глазницы, перестал различать границы между сумерками яви и багровым полумраком сна. Его существование превратилось в бесконечный, монотонный ритуал ожидания — ожидания того часа, когда тени удлинятся настолько, что поглотят последние островки рассудка, и начнется диалог с теми, кто давно утратил право на речь, но не утратил желания говорить.

Спальня юноши, заставленная тяжелой мебелью из черного дуба, казалась теперь не убежищем, а резонатором, улавливающим малейшие колебания эфира. Свеча на столе горела ровно, без треска, словно и огонь здесь был подчинен строгой дисциплине мертвого дома. Валериан сидел перед раскрытым дневником, перо его зависло над бумагой, подобно когтю хищной птицы, высматривающей добычу. Он ждал. Он знал, что видение придет, как приходило всегда — без стука, без предупреждения, просто раздвинув стены реальности, как театральный занавес.

«4-е число ноября. Час Волка.
Оно начинается с холода. Не с того холода, что проникает сквозь щели в окнах, но с холода внутреннего, замораживающего кровь в жилах, превращающего ее в ледяную крошку. Я чувствую, как пол под ногами становится прозрачным. Я вижу сквозь паркет, сквозь балки перекрытий, сквозь камень фундамента. Мой взгляд пронзает толщу земли, как луч темного фонаря. Я вижу корни деревьев, сплетенные в тугой узел, похожий на клубок змей. Я вижу кости мелких животных, зарытые в глину. И я вижу пустоты. Огромные, черные каверны, о которых не знают архитекторы. Они тянутся под замком, как вены под кожей старика. И в этих пустотах что-то движется. Тени? Воды? Или нечто, что не имеет имени? Я слышу плеск. Тихий, ритмичный плеск подземной реки. Вода там черная, густая, тяжелая. Она течет не к морю, а вглубь, к центру земли, к сердцу тьмы».

Валериан вздрогнул, когда сквозняк коснулся его шеи, словно чья-то ледяная рука. Он плотнее закутался в халат, но озноб не проходил. Видение, хоть и отступило на миг, оставило после себя привкус сырости и плесени во рту. Он обмакнул перо в чернильницу и продолжил писать, стараясь зафиксировать каждую деталь, каждый оттенок того ужаса, что открывался ему.

«Затем приходит Он. Прадед Гуго. Но сегодня он не в мантии алхимика. Он одет в простой, грубый плащ каменотеса, испачканный известкой и глиной. В руках у него не реторта и не книга, а кирка и фонарь. Лицо его скрыто тенями, но я чувствую его ухмылку — кривую, полную горькой иронии. Он стоит посреди моей комнаты, но в то же время он стоит Там, внизу, в сыром коридоре, вырубленном в скале. Он поднимает фонарь, и свет выхватывает из мрака арочный проем, заложенный кирпичом. Кладка старая, местами выкрошившаяся. "Смотри", — шепчет он, и голос его звучит как скрежет камня о камень. — "Смотри внимательно, Наследник. Мы строили вверх, к солнцу, но истинный храм всегда растет вниз, как корень. Твой отец знал это. Твой дед знал это. Они замуровали истину, но истина не умирает от недостатка воздуха. Она ждет. Она бродит, как молодое вино в закупоренной бочке, готовая разорвать обручи". Он подходит к стене и касается одного из кирпичей. Камень шатается. "Здесь", — говорит он. — "Под северной башней. Там, где корни вяза пробили свод. Там лежит Путь. Не в библиотеке, не в книгах. В камне. В земле. В костях". Видение гаснет, но я все еще слышу звук кирки, ударяющей по стене. Тук... Тук... Где-то очень глубоко подо мной».

Валериан отложил перо и закрыл глаза. В темноте под веками продолжали плясать остаточные образы: сырые стены, блеск черной воды, силуэт старика с фонарем. Он знал северную башню. Это была самая старая часть замка, полуразрушенная, заброшенная еще при деде. Туда никто не ходил. Слуги говорили, что там плохой воздух, что там гнездятся летучие мыши и совы. Но теперь Валериан понимал: дело не в птицах. Дело в том, что башня была лишь верхушкой айсберга, видимой частью гигантской, скрытой под землей конструкции.

Он встал и подошел к окну. Ночь была безлунной, черной, как сажа. Парк внизу казался морем тьмы, в котором тонули остовы деревьев. Валериан прижался лбом к холодному стеклу. Ему казалось, что он чувствует вибрацию, идущую от земли, дрожь, передающуюся через стены башни прямо в его тело. Это был зов. Безмолвный, настойчивый зов, тянущий его вниз, прочь от света, прочь от людей, в объятия сырой, могильной тишины.

«7-е число ноября. Глубокая ночь.
Я снова спускался. Но не по лестнице. Я просачивался сквозь пол, как вода. Я проходил сквозь перекрытия, сквозь подвалы, заставленные бочками с прокисшим вином, сквозь фундамент. Я оказался в коридоре, который видел вчера. Воздух здесь был спертым, тяжелым, насыщенным запахами, которых я не мог узнать. Это пахло не просто землей, но чем-то древним, мускусным, животным. Гуго шел впереди. Его фонарь отбрасывал длинные, пляшущие тени. Мы подошли к замурованному проему. "Слушай", — сказал он. И я прижался ухом к холодному кирпичу. Сначала была тишина. Потом я услышал шорох. Как будто за стеной кто-то ходил. Кто-то большой, тяжелый, волочащий ноги. Потом послышалось дыхание — хриплое, влажное. И шепот. Тысячи голосов, сливающихся в один гул. "Отвори... Отвори... Мы задыхаемся... Мы голодны...". Гуго посмотрел на меня, и в его пустых глазницах вспыхнули огоньки. "Это твоя семья, Валериан. Не та, что лежит в гробах под мраморными плитами. Та — лишь оболочки. Истинная семья здесь. В "Обители Корней". Они ждут тебя. Ты должен найти вход. Ты должен разбить печать. Иначе твой разум лопнет, как перезрелый плод"».

Юноша сел в кресло, обхватив голову руками. Мысли путались. Реальность замка Монферрат — с его гобеленами, каминами, книгами — казалась теперь декорацией, тонкой ширмой, за которой скрывалось нечто чудовищное и грандиозное. Он вспомнил старые планы замка, которые видел в архиве. На них подвалы заканчивались винными погребами и темницей. Никаких коридоров под северной башней там не было обозначено. Но Валериан знал, что карты лгут. Карты чертят люди, которые боятся истины.

Он снова взял перо. Чернила казались ему теперь не просто жидкостью, а эссенцией ночи, которую он извлекал из своих видений.

«10-е число. Ночь.
Я нашел это место во сне. Я знаю дорогу. Нужно спуститься в старую оружейную, отодвинуть стойку с алебардами. За ней — люк. Он засыпан мусором, но он там. Я видел кольцо — ржавое, железное кольцо, вделанное в камень. Я тянул за него во сне, и плита сдвинулась. Из отверстия пахнуло таким холодом, что у меня перехватило дыхание. Это был запах Бездны. Запах времени, которое остановилось и начало гнить. Я увидел ступени, уходящие вниз, в темноту. Они были стерты, выщерблены. Я начал спускаться. Один шаг, другой. Стены сужались. Камень давил. Я чувствовал себя червем, ползущим в норе. И внизу, в конце лестницы, был свет. Слабый, зеленоватый, болезненный свет. Он исходил от мха, покрывающего стены огромной пещеры. И в центре этой пещеры стоял Дом. Не замок, а его отражение. Перевернутый замок, растущий вниз, вглубь земли. Его башни были сталактитами, его окна — черными провалами. И в окнах горел свет. Там жили. Там двигались тени. "Добро пожаловать домой", — прошептал голос Гуго у меня над ухом. — "Здесь нет смерти. Здесь есть только вечное перерождение в слизи и мраке"».

Валериан отбросил перо. Оно покатилось по столу, оставляя черную дорожку. Он встал, шатаясь. Комната плыла перед глазами. Ему казалось, что пол под ногами ненадежен, что он вот-вот провалится, и он полетит вниз, сквозь этажи, сквозь камень, прямо в объятия того перевернутого, подземного мира.

Он подошел к зеркалу, завешенному черной тканью, и резким движением сорвал покров. Из стекла на него смотрел незнакомец. Лицо было его — те же тонкие черты, тот же высокий лоб, — но выражение было чужим. Глаза горели лихорадочным блеском, в глубине зрачков плясали тени. Кожа была бледной до синевы, губы потрескались. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что за его плечом, в глубине зеркала, он увидел смутный силуэт. Фигуру в плаще каменотеса, держащую фонарь.

Валериан медленно поднял руку и коснулся холодного стекла. Отражение повторило жест. Но фигура за спиной осталась неподвижной. Она просто стояла и смотрела. И Валериан понял: он больше не один. Никогда больше он не будет один.

Он отвернулся от зеркала и посмотрел на дверь спальни. За ней лежал темный коридор, ведущий к лестнице, ведущей в оружейную. Путь был открыт. Знание жгло его мозг, как раскаленное железо. Он знал, где лежит ключ. Он знал, где находится вход. И он знал, что, несмотря на весь ужас, несмотря на тошноту и дрожь в коленях, он пойдет туда. Не сейчас. Может быть, не завтра. Но он пойдет. Потому что зов крови сильнее страха. Потому что любопытство — это проклятие рода де Монферрат, которое нельзя смыть молитвой.

Он вернулся к столу и закрыл дневник. Кожаный переплет был теплым, словно книга нагрелась от его лихорадки. Или, быть может, она хранила тепло тех рук, что касались ее во сне? Валериан погасил свечу. Комната погрузилась во тьму, но для него это не была темнота. Он видел контуры мебели, видел узоры на ковре, видел щели в полу. Его зрение изменилось. Он начинал видеть так, как видят Они — обитатели нижних миров, дети корней и камня...


Глава IV

Следующие несколько дней превратились для Валериана в мучительный, затяжной паралич воли. Он оказался зажат между двумя реальностями, подобно зерну между жерновами, и ни одна из них не желала отпустить свою добычу. Мир дневной, мир солнечного света (пусть и скудного в эту пору года), мир привычных вещей и логических связей, казался ему теперь блеклой, выцветшей гравюрой, лишенной глубины. Книги в библиотеке молчали, их мудрость рассыпалась в прах при столкновении с тем хтоническим знанием, что открывалось ему по ночам. Даже собственное тело — худые руки, впалая грудь, вечно мерзнущие ступни — ощущалось как чужой, неудобный костюм, который хотелось сбросить, чтобы освободить истинную, текучую форму, дремлющую внутри.

Но и мир ночной, мир «Обители Корней», пугал его до дрожи в коленях. Это был мир без дна, без гарантий, без возврата. Валериан понимал: спуститься в ту шахту, о которой шептал призрак прадеда, значило не просто совершить экскурсию в подземелье. Это значило переступить черту, за которой человеческое заканчивается. Это был прыжок в чан с кислотой в надежде переродиться в алмаз, но с равной вероятностью раствориться без остатка.

Он бродил по замку, словно маятник, раскачивающийся все с меньшей амплитудой. То он решительно направлялся в сторону старой оружейной, сжимая в руке связку ключей, готовый вскрыть нарыв тайны. Но на полпути его охватывал такой ужас, такая животная паника, что он застывал, прижимаясь спиной к холодной стене, хватая ртом воздух, и бежал обратно, в безопасность своей спальни, где запирался на все замки и зажигал все свечи, пытаясь выжечь тьму светом.

То он пытался цепляться за рутину. Он заставлял себя садиться за обеденный стол в положенный час. Он приказывал слугам сервировать стол по всем правилам этикета: серебро, хрусталь, накрахмаленные салфетки. Он сидел один во главе длинного стола, в пустом зале, где эхо вторило звону вилки о тарелку. Он пытался есть, пережевывая пищу с тщательностью автомата, но вкус мяса вызывал у него тошноту — ему казалось, что он жует плоть своих снов. Он пытался читать газеты, пришедшие с почтой из города, но новости о политике, о войнах, о светской жизни казались ему абсурдным бредом сумасшедших, не ведающих, что под их ногами шевелится Бездна.

— Что есть реальность? — спрашивал он себя, глядя на свое отражение в бокале с вином. — То, что я вижу глазами, которые могут лгать? Или то, что я чувствую нутром, которое никогда не ошибается? Если я сойду с ума, я перестану страдать. Но если я не сошел с ума... если все это правда... тогда страдание только начинается.

Его дневник, лежащий на ночном столике, притягивал его взгляд магнитом. Книга казалась живой. Она словно дышала, слегка приподнимая кожаную обложку. Валериан боялся прикасаться к ней, но еще больше боялся не писать. Письмо стало его наркотиком, его единственным способом сбросить давление, стравить пар из перегретого котла разума.

«13-е ноября. Сумерки.
Я стою на краю. Не метафорически. Я чувствую этот край физически. Он проходит прямо через мою комнату. С одной стороны — камин, кресло, книги. Уют. Тепло. Ложь. С другой стороны — тень от шкафа, сквозняк из-под двери, шепот в углах. Холод. Ужас. Истина. Я должен выбрать. Но как выбрать между смертью от скуки и смертью от страха? Моя воля слабеет. Я чувствую себя листом, который держится на ветке последней жилкой. Ветер дует. Ветер из Бездны. Он шепчет: "Отпусти... Упади... Мы поймаем тебя". Но я знаю, что они не поймают. Они поглотят. Я боюсь растворения. Я боюсь потерять свое "Я". Но что такое мое "Я"? Набор привычек? Память о детстве, которого не было? Имя, написанное в метрике? Все это так ничтожно по сравнению с тем Величием, что обещают сны. Величие Гниения. Величие Вечной Ночи. Боже, спаси меня от этого соблазна. Или... дай мне силы поддаться ему».

Валериан стал замечать, что реальность действительно ускользает. Предметы в замке начали вести себя странно. Двери, которые он закрывал, оказывались открытыми. Свечи гасли сами по себе, хотя воздуха не было. Однажды он нашел в коридоре след мокрой босой ноги, ведущий от оружейной к лестнице. След был огромным, деформированным, с длинными пальцами. Он стер его тряпкой, дрожа от отвращения, но запах — запах ила и стоячей воды — остался висеть в воздухе еще долго.

Он перестал спать в своей кровати. Он дремал в кресле, сжимая в руке кинжал — старый мизерикорд с тонким лезвием. Оружие казалось ему смешным — что может сталь сделать против призрака? — но его тяжесть в руке давала иллюзию контроля.

Сны, несмотря на его сопротивление, прорывались сквозь дремоту. Они стали короткими, яркими вспышками.

«Вспышка первая: Я стою перед зеркалом, и кожа с моего лица стекает, как расплавленный воск, обнажая черный череп с горящими глазами».

«Вспышка вторая: Пол в библиотеке проваливается, и я лечу в колодец, стены которого выложены живыми, шевелящимися телами».

«Вспышка третья: Гуго стоит надо мной и вливает мне в рот черную жидкость из кубка. "Пей", — говорит он. — "Это память крови". Я пью, и жидкость эта — огонь».

Валериан просыпался с криком, мокрый от пота, и хватался за дневник, чтобы записать эти фрагменты. Ему казалось, что если он не запишет, они станут реальностью. Письмо было актом изгнания демонов, но демоны возвращались, становясь все наглее.

Он начал разговаривать сам с собой. Сначала шепотом, потом вслух. Он вел споры с невидимыми оппонентами.

— Вы лжете! — кричал он в пустоту коридора. — Там нет никакого храма! Там только грязь и черви! Я не пойду!

Но тишина отвечала ему многозначительным молчанием, в котором слышалось снисходительное хихиканье.

В один из дней он решил уехать. Сбежать. Бросить замок, бросить книги, бросить это проклятое наследство. Он приказал закладывать карету. Слуги, удивленные и напуганные его видом, забегали. Валериан стоял в холле, одетый в дорожный плащ, сжимая в руках саквояж. Он смотрел на тяжелые дубовые двери замка как на врата рая. За ними был мир. Обычный, скучный, безопасный мир. Города, люди, поезда, театры.

Но когда двери открылись, он увидел не дорогу. Туман. Густой, молочно-белый туман стоял стеной сразу за порогом. Он клубился, скрывая парк, ворота, путь. И из этого тумана на него пахнуло тем самым запахом — сыростью подземелья. Валериан сделал шаг вперед, но ноги его подкосились. Ему показалось, что туман — это живое существо, которое ждет его, чтобы задушить. В тумане мелькнули тени. Высокие, тонкие фигуры.

— Нельзя... — прошептал он. — Они не выпустят. Круг замкнулся.

Он приказал закрыть двери и вернулся в свои покои. Побег не удался. Замок не отпускал своего узника. Или, быть может, узник сам не хотел уходить, прикованный цепями своего извращенного любопытства?

Вечером он снова сидел перед дневником. Перо дрожало в руке.

«16-е ноября. Час летучей мыши.
Я понял. Бегство невозможно, потому что бежать некуда. Мир снаружи — это иллюзия. Единственная реальность — это То, Что Внизу. Моя воля сломлена. Я чувствую себя марионеткой, нити которой натянуты до предела. Я сопротивляюсь, но каждое движение причиняет боль. Зачем сопротивляться? Почему я так держусь за эту жалкую оболочку человечности? Разве быть монстром — не значит быть свободным? Свободным от морали, от страха смерти, от времени? Они обещают мне вечность. Да, это вечность во тьме, но это все же вечность. А здесь? Здесь меня ждет увядание, старость, болезнь и забвение. Гнить в земле или царить под землей? Выбор кажется очевидным, но душа моя вопит от ужаса. Она помнит свет. Она помнит Бога. Но Бог молчит, а Бездна говорит. Она говорит моим голосом».

Он посмотрел на свою руку. Вены вздулись, потемнели. Ногти стали твердыми, желтоватыми. Трансформация шла не только в разуме, но и в теле. Медленно, незаметно, но неотвратимо. Он становился похож на Них. Его плоть готовилась к принятию иного бытия.

Валериан подошел к книжному шкафу и достал старую Библию. Он открыл ее наугад, ища знамения, ища слова утешения. Но буквы на странице поплыли, перестроились. Вместо псалмов он увидел текст на том самом варварском языке, что звучал в его снах. Шипящие, свистящие звуки. Проклятия. Гимны тьме. Он с отвращением захлопнул книгу и швырнул ее в угол. Даже Священное Писание было заражено. Шейпер (он не знал этого имени, но чувствовал присутствие Творца Иллюзий) переписал все книги в этом доме.

Юноша сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Он был измотан. Его глаза слипались, но он боялся спать. Он знал, что следующий сон может стать последним. Что он может не проснуться, или проснуться уже не человеком.

— Чего вы хотите? — спросил он в пустоту. — Я слаб. Я трус. Я поэт-неудачник. Зачем я вам?

Потому что ты пуст, — прошелестел ответ в его голове. — Только в пустой сосуд можно налить новое вино. Ты выжег себя меланхолией. Ты подготовил алтарь. Теперь пришло время Жертвы.

Валериан закрыл лицо руками. Слезы текли сквозь пальцы, но это были холодные слезы бессилия. Он понимал, что долго так продолжаться не может. Струна натянута. Она лопнет. Либо он сойдет с ума и бросится с башни, либо он возьмет фонарь и спустится в подвал. Третьего не дано. Статус-кво нарушен. Равновесие потеряно. Он падал, и падение это было бесконечным кружением в воронке, на дне которой горел зеленый, мертвенный огонь его судьбы.


Глава V

Дни в замке Монферрат утратили свои имена. Календарь, висевший на стене, остался перекидным памятником прошлому времени, застыв на одной и той же пожелтевшей дате, ибо рука, что должна была срывать листки, лишилась воли к этому простейшему действию. Для Валериана наступила эра серого безвременья, странный и пугающий период метафизического штиля, когда буря в душе улеглась не потому, что стихия успокоилась, а потому, что сам океан чувств замерз до самого дна. Он оказался в точке абсолютного равновесия, в том мертвым центре циклона, где нет ни ветра, ни движения, лишь давящая, звенящая тишина, предвещающая неминуемую, но бесконечно откладываемую катастрофу.

Юноша больше не метался по комнатам, не кричал в пустоту, не пытался бежать. Его тело, истощенное неделями лихорадки и поста, превратилось в хрупкий, почти прозрачный сосуд, в котором едва теплилась жизнь. Он сидел в своем глубоком вольтеровском кресле у погасшего камина, закутанный в слои истлевшего бархата, и напоминал одну из тех восковых кукол, что используют в колдовских ритуалах — подобие человека, лишенное дыхания и души. Перед ним, на столе, заваленном пылью, лежал дневник. Чернильница высохла. Перо, с которого когда-то капала черная кровь его безумия, лежало сломанным.

Валериан знал, что должен сделать выбор. Путь Вверх был закрыт — реальность окончательно отвергла его, признав чужеродным элементом. Путь Вниз — в сырую, манящую тьму подземелий, к «Обители Корней» — был открыт, и дверь туда была не заперта. Но он не мог сделать шаг. Страх, сковавший его, был не страхом действия, а страхом необратимости. Он застрял в дверном проеме бытия, не в силах ни войти, ни выйти. Он стал живым парадоксом, ошибкой в уравнении мироздания.

«Запись без даты.
Я жду. Чего? Знака? Трубного гласа? Или того момента, когда мое сердце просто забудет, как биться? Они перестали звать меня. Голоса умолкли. Теперь они просто здесь. Я чувствую их присутствие каждой порой своей кожи. Они стоят за моей спиной, плотные, как грозовые тучи. Они сидят в креслах, которые кажутся пустыми. Они лежат под моей кроватью. Они больше не требуют, чтобы я спускался. Они поняли, что я не приду. И тогда они решили прийти сами. Не телами, нет. Телами они прикованы к низу. Они пришли своей Волей. Они заполнили этот замок собой, вытеснив воздух. Я дышу ими. Я пью их молчание. Я стал частью их ожидания».

Свет в комнате был всегда одинаковым — сумеречным, серым, пыльным. Окна заросли грязью и паутиной настолько, что сквозь них едва пробивался день. Валериану казалось, что мир снаружи умер. Что солнце погасло, города рассыпались в прах, и остался только этот замок, плывущий в пустоте, как ковчег проклятых.

Он смотрел на свои руки, лежащие на подлокотниках. Они не двигались часами. Ногти отросли и загнулись, напоминая когти птицы. Кожа стала серой, сухой, шелушащейся. Он превращался. Но не в могущественного демона, как обещали сны, и не в мудрого мага. Он превращался в реликт. В предмет интерьера. В вещь. Его воля, не найдя выхода в действии, обратилась внутрь и заморозила его. Это была кататония духа.

Иногда, очень редко, в его угасающем сознании вспыхивала искра бунта. Ему хотелось вскочить, разбить окно, закричать, броситься с башни — сделать хоть что-то, что нарушило бы эту чудовищную статику. Но импульс умирал, не успев дойти до мышц. Мысль о движении вызывала тошноту. Зачем двигаться, если любой путь ведет в тупик? Зачем говорить, если слова потеряли смысл?

«Запись без даты. Позднее.
Я видел сегодня Гуго. Он сидел напротив меня. Прямо здесь, за столом. На нем не было плоти, только кости, обтянутые паутиной. Он не смотрел на меня. Он смотрел в книгу. В мою книгу. Он читал то, что я написал. И он улыбался. Улыбкой черепа. Я хотел спросить его: "Это конец?". Но я понял ответ прежде, чем спросил. Конца нет. Есть только продолжение. Бесконечное, скучное, серое продолжение. Ад — это не огонь и не вилы. Ад — это когда ничего не происходит. Когда ты сидишь в кресле и смотришь, как растет пыль. И ты знаешь, что будешь сидеть так вечно. Ты станешь пылью, но сознание останется. Оно будет висеть в воздухе, крича беззвучным криком, который никто не услышит».

Валериан перестал различать сон и явь. Он не спал и не бодрствовал. Он пребывал в трансе. Образы из подземелья накладывались на интерьер комнаты. Ему казалось, что пол прорастает корнями, что с потолка капает черная вода, что стены дышат. Но это не пугало его. Это стало привычным фоном. Ландшафтом его души.

Однажды он попытался взять ключ от подземелья. Он лежал на краю стола, ржавый, тяжелый, манящий. Рука Валериана поползла к нему, как раненая улитка. Пальцы коснулись холодного металла. И замерли. Он не смог сжать их. Сила трения покоя оказалась сильнее силы жизни. Ключ так и остался лежать, в дюйме от его руки — символ возможности, которая никогда не будет реализована.

Слуги давно покинули замок. Они бежали, не вынеся гнета тишины. Валериан остался один. Никто не приносил еду, никто не менял свечи. Но голод исчез. Тело перешло на иной режим существования. Оно питалось тенями. Оно питалось холодом. Оно медленно мумифицировалось заживо, сохраняя внутри искру безумного, ясного сознания.

В углу комнаты, там, где тени были гуще всего, начало формироваться нечто. Это не был призрак. Это была Дверь. Не физическая дверь из дерева и железа, а разрыв в пространстве, щель в ткани мира. Из нее тянуло сыростью и запахом вечности. Валериан смотрел на эту щель. Он знал, что если он встанет и войдет в нее, все закончится. Он сольется с предками. Он узнает Тайну. Но он продолжал сидеть. Его нерешительность стала его проклятием и его щитом. Пока он не выбрал, он не принадлежал никому — ни Богу, ни дьяволу. Он принадлежал только Пустоте.

«Последняя запись. Чернила кончились. Пишу кровью из десны.
Они пришли. Все. Они стоят вокруг. Заполнили комнату. Я не вижу стен. Только лица. Бледные, мертвые, жадные лица. Они не трогают меня. Они просто дышат моим воздухом. Они ждут, когда я моргну. Когда я закрою глаза в последний раз. Но я не закрою. Я буду смотреть. Я буду свидетелем. Я — глаз, который не может закрыться. Я — камень, который не может упасть. Я — Валериан, и я — Никто. Время остановилось. Стрелки часов слились в одну. Маятник замер в нижней точке. Мир кончился, но я остался. Забытый жнецом колос. Недописанная строка. Многоточие...»

Перо выпало из его пальцев и покатилось по полу, но стука не последовало. Тишина поглотила звук. Валериан сидел неподвижно, уставившись в одну точку перед собой. Его грудь едва вздымалась. Сердце билось редко, с огромными паузами: тук............ тук............ тук.

Снаружи, за стенами замка, возможно, вставало солнце. Возможно, шли дожди, сменялись времена года, рождались и умирали империи. Но здесь, в этой комнате, затянутой паутиной и пылью, царило вечное «сейчас». Валериан де Монферрат не стал чудовищем. Он не стал героем. Тени предков придвинулись ближе. Они положили свои прозрачные руки ему на плечи, на голову, на колени. Они обняли его холодным, собственническим объятием. Они приняли его не как равного, а как часть обстановки. Он стал их трофеем, нетронутым и бесполезным.

Глаза юноши оставались открытыми. В них отражался не свет свечи, которой давно не было, и не свет утра, которое не могло пробиться сквозь грязь окон. В них отражалась Бездна. Но Бездна эта была статичной. Черное зеркало, в котором ничего не движется.

И так он остался сидеть. Час за часом. День за днем. Год за годом. Пыль покрывала его плечи серым саваном. Пауки сплели сеть между его пальцами и подлокотником кресла. Мыши, осмелев, бегали по его ногам, не чувствуя тепла живой плоти. Он был здесь, и его не было. Замок Монферрат стоял на скале, черный и молчаливый, храня в своем сердце живого мертвеца.