Глава 15. Бумажный король

Утро выдалось холодным. Серый туман сползал с гор Гвадаррамы. Строительные леса опутывали суровые стены, а воздух – густой, горький, пропитанный едким запахом извести. Ритмичный, сводящий с ума стук сотен молотов по камню сливался в единый, утробный гул, который вибрировал в костях и эхом отдавался в ушах. По колено в белесой пыли тянулись бесконечные вереницы волов; животные надрывно ревели, таща на железных цепях многотонные глыбы, из которых Филипп II высекал свою вечность.
Каталина шла на полшага позади Хуана Пантохи де ла Круса, подстраиваясь под его размеренный, торжественный шаг. В руках она сжимала тяжелый подрамник с изображением «Святого Лаврентия» – плод бессонных месяцев работы. Стражники у дверей даже не взглянули на неё. Для них она была лишь дополнением мастера, наравне с его мольбертом.
— Помни, – едва слышно шепнул Пантоха, не оборачиваясь, – не поднимай глаз. И упаси тебя небо коснуться чего-либо, кроме своего подрамника.
Пока Пантоха объяснялся с мажордомом, Каталина огляделась. Их догнал Гильермо с пачкой смет. Всюду сновали люди в черном – секретари, доминиканцы, чиновники совета. Эскориал был мозгом империи, и сегодня ей предстояло войти в его сердцевину.
Они миновали длинные галереи, где запах свежей извести смешивался с ароматом ладана. Наконец, тяжелые дубовые двери, обитые железом, раскрылись.
— Его Величество ждет, – бесстрастно произнес офицер стражи.
Пантоха, Гильермо и Каталина шагнули внутрь. Личный кабинет Филиппа II встретил их гнетущим полумраком и запахом, который Каталина запомнит навсегда – смесью холодного ладана и пыльного пергамента.
Пока Пантоха рассыпался в терминах, толкуя о глубине теней, Каталина замерла у края стола. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.
Впереди, в окружении стен из бумаг, склонившись над столом, сидел человек, чья воля держала в страхе половину мира. Король Филипп не поднял головы. Он казался частью этой серой гранитной комнаты – неподвижный, сухой, облаченный в неизменный черный бархат. Свет единственной лампы выхватывал из темноты лишь его бледный высокий лоб и руки – тонкие, бескровные, безостановочно чиркающие пером по документам. Он правил океанами и континентами, не выходя из этой тесной, почти монашеской кельи.
Пантоха замер в поклоне так низко, что с ковра взметнулись пылинки. Каталина, спрятав дрожащие руки в широких рукавах колета, опустила голову, глядя на свои поношенные сапоги.
Глаза Каталины скользили по затылку короля, затем по стопкам архивов – в этом взгляде не было ни благоговения, ни страха, только предчувствие смертельного риска.
— Вы принесли эскиз, мастер? –голос короля прозвучал с хрустом.
Пантоха, заикаясь, начал разворачивать полотно, а Каталина, повинуясь его жесту, шагнула вперед, чтобы подать кисти. Гильермо деловито протянул бумаги со сметами и расчетами. В этот миг она оказалась всего в трех шагах от Его Величества и в двух – от низкого бюро, где за гобеленом скрывались футляры с планами португальского флота. Воздух в комнате стал таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом.
«Пантоха дрожит так, что краска скоро начнёт осыпаться с эскиза, – думал Гильермо, едва заметно касаясь эфеса шпаги. – Пусть рискует. Пока король занят портретом, я изучаю замок на его секретере...».
Филипп II медленно отложил перо. Скрип металла о пергамент прекратился, и в кабинете воцарилась такая тишина, что Каталина услышала гул крови в собственных ушах. Король не смотрел на эскиз. Его водянистые глаза медленно переместились на Гильермо.
— Сеньор Оноре, – произнес монарх. Его голос был тихим, но в нем слышался рокот лавины. – Я наслышан, что вы долго пробыли в Гарлеме. Дольше, чем того требует простое любопытство дворянина. Говорят, вы видели его падение своими глазами.
Пантоха охнул. Каталина замерла, почти перестав дышать. Она видела, как побелели костяшки пальцев Гильермо на эфесе шпаги, но его лицо осталось неподвижным, как маска на фасаде Эскориала.
— Я видел там не только падение города, Ваше Величество, – голос Гильермо был ровным, без тени подобострастия. – Я видел, как ересь разъедает души. Я потерял там всё, что было мне дорого, и вернулся в Испанию лишь с одной целью: служить единственному истинному оплоту веры.
Король чуть прищурился, вглядываясь в него. В этом взгляде решалась судьба – либо плаха, либо доверие.
— Говорят, – Филипп сделал паузу, мучительно долгую, – что вы были близки с некоторыми из тех, кто теперь называет себя «гёзами».
— Чтобы вырвать сорняк, нужно знать, насколько глубоко ушли его корни. Мой опыт во Фландрии – шрам, что напоминает мне о бдительности.
Филипп II долго молчал, словно взвешивая каждое слово Оноре на невидимых весах. Наконец, он едва заметно кивнул.
— Бдительность – это то, чего не хватает моей империи. Мастер Пантоха, продолжайте. Ваш помощник... пусть подаст мне эскиз ближе. У меня слабеют глаза от такого количества документов.
Пантоха, почувствовав, что гроза миновала, решил закрепить успех. Он подтолкнул Каталину вперед, и его голос, до этого дрожавший, обрел фальшивую уверенность придворного льстеца.
Каталина, чувствуя на себе предостерегающий взгляд Гильермо, оказалась вплотную к столу короля. Прямо перед её глазами, на краю бюро, лежал плотный конверт из сероватой бумаги. На нем, словно капля застывшего гнева, алел диск красного воска. В слабом свете лампы Каталина различила спящего льва. Личный перстень Филиппа оставил на сургуче невероятно четкий след: каждая прядь гривы, мощные лапы – лев казался живым, погруженным в тревожный сон прямо на государственных тайнах.
Филипп медленно накрыл печать бледными пальцами.
Каталина опустила голову еще ниже. Информация, полученная Гильермо от старого архивариуса, про конверт с печатью льва, который должен уйти в Лиссабон уже завтра, обрела плоть. Чертежи были здесь. Под лапой льва.
«Слишком близко, – билось в её голове. – Слишком опасно».

— Ваше Величество, – начал он, картинно взмахнув рукой в сторону подмастерья, – этот юноша – истинный дар небес для моей мастерской. Взгляните на лессировку инфанты. Видите этот жемчужный блеск на атласе? Это его рук дело. Он обладает не только твердым глазом, но и смирением монаха.
Филипп II медленно перевел взгляд на Каталину. Она замерла, опустив глаза, стараясь не выдать дыханием тесно затянутую грудь. Король протянул бледную руку и кончиком пальца, почти не касаясь, указал на блик в глазу портрета.
— Свет, – негромко произнес монарх. – Свет обманчив, мастер. Он может высветить истину, а может скрыть изъян.
— Подойди ближе, отрок, – обратился он непосредственно к подмастерью.
Каталина сделала шаг, чувствуя, как кожаный футляр под одеждой кажется ей сейчас тяжёлым, как пушка. Король вглядывался в её лицо так пристально, будто читал зашифрованное письмо.
— У тебя странное лицо для подмастерья, – сухо заметил Филипп. – В нем нет грубости ремесленника. Ты похож на тех ангелов, которых писали итальянцы... или на тех, кто скрывает под маской великую печаль. Ты боишься меня?
— Я трепещу перед величием Вашего Величества, как подобает верному подданному, – хрипло ответила Каталина, изо всех сил стараясь придать голосу юношескую ломкость.
«Лги, девчонка, – читал Гильермо в её широко раскрытых глазах. – Лги всем своим существом, как лгу я. Твой талант – не только в кисти, но и в способности стать невидимой».
Король едва заметно усмехнулся – тень улыбки, которая не коснулась его холодных глаз.
— Страх – начало мудрости. Работай прилежно. Если твоя кисть будет так же честна, как твои слова, ты далеко пойдешь. Испания нуждается в тех, кто умеет запечатлеть вечность, а не только суету.
Он жестом отпустил их. Пока Пантоха, обливаясь потом, собирал вещи, а Гильермо вел светскую беседу с секретарем у входа, Каталина в последний раз оглянулась на бюро. Синяя лента на футляре с чертежами теперь горела в её памяти как сигнальный огонь.
«Он похвалил мою честность, – подумала она, выходя в гулкий коридор Эскориала. – Если бы он знал, что этой ночью мне предстоит».
Сам Оноре в этот момент думал о Гретхен. В присутствии человека, пославшего Альбу во Фландрию, его ненависть превратилась в ледяное спокойствие. Он стоял здесь, в самом сердце вражеской цитадели, и заставлял этого «бумажного короля» верить в свою преданность. Это была его личная месть – украсть планы из рук того, кто считал себя всевидящим оком.

Пока Пантоха, впавший в творческую лихорадку от похвалы монарха, вёл светскую беседу с придворными дамами и кавалерами, Гильермо коротким жестом велел Каталине выйти.
Они оказались в длинной, пустой галерее. Здесь ещё пахло сырой штукатуркой и сосновой смолой от лесов. Высокие узкие окна пропускали бледный свет, который дробился на холодном мраморном полу. Гильермо шёл быстро, и Каталине приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Внезапно он резко остановился в глубокой нише, скрытой массивной колонной.
— Ты видела его руки? – тихо спросил он, оборачиваясь. – Руки, которые подписывают смертные приговоры целым народам, теперь ласкают твои лессировки. Ты в шаге от цели.
— Это самоубийство, – прошептала она, прижимаясь спиной к холодному камню. – Если я вернусь сюда ночью...
Дистанция между ней и Гильермо сократилась до опасного предела. Он взял её за руку уже не так, как берут инструмент, а почти с нежностью, которая пугала сильнее гнева.
— Слушай меня. Эскориал – это не весь мир. Ты хочешь до конца своих дней прятать грудь под мужским колетом и дрожать при каждом стуке в дверь мастерской?
Он наклонился к самому её уху, и его голос стал вкрадчивым, как шёпот искусителя.
— Сделай копии. И клянусь тебе, я увезу тебя в Италию, где твоя кисть будет принадлежать только тебе.
— Вы обещаете мне свободу? – её голос дрогнул.
— Я обещаю тебе жизнь, которая стоит того, чтобы её прожить, – ответил Гильермо и вынул из кармана небольшой флакон. – Возьми. Это из Антверпена. Одной капли достаточно, чтобы подпись выглядела старой. Исабель даст тебе ключ.
Он вложил флакон в её ладонь, и его пальцы на мгновение задержались на её коже.
— Но помни: если ты замешкаешься, если дрогнешь – Италия превратится в петлю на твоей чудной шейке. Алонсо уже проверяет списки.
Каталина кивнула. В её глазах страх смешался с лихорадочной решимостью – не ради призрачной Фландрии, а ради долгожданного света Италии, зажжённого Гильермо в этой холодной галерее.

Ночной Эскориал не затихал. Каменный скелет остывал после дневного зноя под мерные звуки утробного треска. Гранитные плиты сжимались, издавая звуки, похожие на сухие выстрелы и хруст костей. Каталина вжималась лопатками в шершавый, пахнущий известкой камень ниши.
Каталина стояла на коленях в галерее. Ей было зябко. Холод камня просачивался сквозь юбки, вытягивая тепло из тела. Чтобы не закричать от нервного напряжения, она начала с имитированным усердием тереть пол, размазывая серую воду по камню хотя её взгляд был прикован к высокому узкому окну в конце коридора.
Лунный свет падал на пол ровными мертвенно-бледными квадратами, в которых медленно кружилась строительная пыль. Женское платье стало чужим и тяжелым. Грубая саржа юбки царапала лодыжки, а чепец давил на виски, отнимая привычный обзор. Она больше не была Диего – дерзким подмастерьем с чуткими пальцами. Теперь она была бесформенной тенью, одной из сотен невидимых служанок, чей удел – выносить нечистоты и стирать кровь с господских простыней.
Где-то в недрах монастыря гулко хлопнула дверь – эхо этого удара запрыгало по коридорам, затихая лишь через минуту. Слышался утробный гул ветра в дымоходах и мерный, сводящий с ума стук капель воды где-то внизу.
Чьи-то тяжелые, размеренные шаги, подбитые железом, вывели ее из оцепенения.
— Эй, ты! Чего застряла здесь в такой час? –  вырос над ней гвардеец. Свет его факела больно ударил по глазам, заставив Каталину зажмуриться. Она не подняла головы, лишь ниже согнула спину, сильнее впиваясь тряпкой в неровности гранита.
— Приказ экономки, господин... – прохрипела она, стараясь придать голосу хрипотцу. – Сказали, к заутрене пол должен сиять.
Гвардеец хмыкнул. Он задержал взгляд на её шее, едва прикрытой дешевым чепцом. Ей почудился запах дешевого вина и чеснока.
— Гляди-ка, какая прилежная, – он коротко хохотнул и подмигнул ей, обнажив в свете факела желтые зубы. – Если закончишь раньше, загляни в западную башню. У нас там огонь в камине, согреешься...
Каталина выдавила подобие глупой, заискивающей улыбки и снова уткнулась в пол. Когда его шаги наконец затихли, растворившись в гулком эхе, её затрясло. Она чувствовала себя дичью, за которой наблюдают тысячи глаз из темноты пустых залов.
Она снова посмотрела в окно. Луна на мгновение вынырнула из-за туч, осветив зазубренные пики гор. Там, на воле, был ветер и свобода. Здесь – только запах мокрой тряпки, щелочи и страх. Ей казалось, что она слышит, как тикают невидимые часы в голове короля, отсчитывая минуты до рассвета.
Шелест шагов раздался не сразу. Сначала Каталина уловила запах – едва заметную струю дорогого мыла и прогорклого масла.
Фигура в сером возникла из темноты, словно вырезанная из самого тумана. Женщина не шла, а плавно перетекала от колонны к колонне. Она остановилась так близко, что Каталина почувствовала исходящее от неё тепло. Лица не было видно. Лишь острый подбородок и тонкая полоска губ под капюшоном.
— Ночь длинна, но звезды светят, – выдохнула Каталина. Голос показался ей чужим и сиплым.
— Светлее всего они над морем, – сухо отрезала женщина.
На пол опустилась тяжелая ивовая корзина. Сверху навалом лежало влажное, тяжелое белье. От него пахло уксусом и потом. Под слоем ткани что-то глухо стукнуло о дно.
— Ключ в складках, – незнакомка указала узкой кистью на край корзины. – Исабель сказала, что сегодня старик заперся в молельне, но его секретарь имеет привычку возвращаться за забытыми письмами. У тебя четыре часа до смены караула. Если попадешься – глотай яд. Смерть от него быстрее, чем в пыточной.
Незнакомка отступила назад и просто исчезла, словно её и не было.

Гильермо наблюдал за ними с верхнего яруса, затаив дыхание. Он видел, как Каталина, надсадно сопя, подхватила корзину и, переваливаясь под её тяжестью, побрела по галерее.
«Исабель... – мелькнуло в его голове. – Старая лиса принцессы Эболи».
Он знал историю этой женщины. Исабель годами служила в покоях принцессы Эболи, пока ту не бросили в темницу по приказу короля неделю назад. Теперь Исабель жила лишь местью. Она была одной из тех «невидимок», кто заправлял постели и чистил подсвечники, зная о спальнях Эскориала больше, чем духовник короля. Лаура Деса годами вплеталась в эту сеть, и теперь, когда принцесса Эболи была растоптана, её верные служанки готовы были испепелить короля глазами.
Гильермо коснулся пальцами холодного парапета.
«Филипп верит в незыблемость своих стен, – думал он. – Но его империю подтачивают не пушки, а грязное белье. Лаура соблазняет секретарей, Исабель крадет ключи, а Каталина...».
Он услышал далекий лязг доспехов: патруль Алонсо обходил внутренний дворик.
Каталина тем временем уже стояла у двери кабинета. Ключ вошел в скважину с мягким, маслянистым щелчком. Она окунулась в густой мрак, пропитанный запахом чернил и старой кожи. Тьма была ей союзницей. Она подошла к бюро, нащупала конверты со львом и литерами «P-F» (Porto Felipe), о которых говорил Гильермо, и, затаив дыхание, опустила его в корзину, глубоко под влажные простыни. На его место она не положила ничего – несколько часов стол короля должен был остаться пустым. Предстояла кропотливая и лихорадочная работа в самом сердце каменного левиафана.
Она почти бегом вернулась в мастерскую Пантохи. Здесь, в тишине, при свете единственной масляной лампы, началась настоящая работа. Каталина действовала не как вор, а как ювелир. Она разогрела медную пластину и, подложив её под оригинальный конверт, начала медленно «отпаривать» сургуч.
Это была адская работа. Воск размягчался, и спящий лев, не теряя ни единого волоска своей гривы, постепенно поддавался. С помощью тончайшей иглы она перенесла цельную печать на заранее подготовленную копию. Затем – реактив Гильермо, чтобы чернила на подделке мгновенно «состарились».
Через два часа все львы окончательно застыли на новых конвертах. Предстояло вернуть оригиналы на место. Повторный заход был не просто опасным – он казался прыжком в бездну. В корзине, под слоем влажных простыней, лежали злополучные конверты с подлинниками. Копии Каталина спрятала себе под корсаж, чтобы иметь возможность быстро бежать с Гильермо. Она чувствовала их кожей, словно они пульсировали жаром.
Исабель ждала на углу галереи. Её фигура, едва отличимая от тени, была напряжена. Она не смотрела на Каталину, её взгляд был прикован к освещенному пролету лестницы, откуда мог прийти патруль. Короткий, едва заметный взмах пальцев: «Сюда. Иди».
Каталина скользнула в дверь. Внутри было еще холоднее, чем в коридоре. Её снова окутала тьма. Она не зажигала лампу: успела выучить расположение стола наизусть – по памяти пальцев, по утреннему взгляду подмастерья.
Шаг. Еще один. Она скинула башмаки еще в коридоре, чтобы не цокать по граниту. Босые ступни бесшумно касались холодного пола.
Она подошла к бюро. Руки дрожали так сильно, что ей пришлось на мгновение прижать их к груди. Достать оригинал. Положить. Конверт лег на сукно с едва слышным шелестом. Каталина на ощупь выровняла его, ориентируясь на край чернильницы. Спящий лев снова был на посту. В темноте она не видела его, но чувствовала пальцами гладкость воска – она помнила этого льва наощупь.
Она выпрямилась, хватая ртом разреженный воздух кабинета. Всё. Теперь назад. Взять корзину, выйти, раствориться в утреннем тумане...
Внезапно тишину разрезал звук, от которого кровь застыла в жилах.