Антитеза, или Римская пицца II

Антитеза, или Римская пицца II

Раскольник на Среднем проспекте

Васечкин не сел в машину. Он решил прогуляться.
На улице снова шёл снег. Мягкий, питерский, неспешный. Он не  город, а лишь приглушал его, как звукоизоляция. Васечкин шёл по Среднему проспекту, засунув руки в карманы, и его внутренний монолог, к которому он прибегал в моменты особенного унижения, достиг нового накала.

Образ рыжей Кати не отпускал. Он был как яркая, кислотная вспышка на фоне его серых размышлений. «Нимфоманка»… Да, пожалуй. Но в этом слове, брошенном бабой Шурой, была вся грубая правда без жалости. Эта девушка продавала — или просто тратила впустую — единственный капитал, который у неё был: свою молодость, свою плоть, свою способность возбуждать. И покупатель, Пенкин, платил за это не деньгами, а иллюзией значимости: своей квартирой, своими рассуждениями о, своим вниманием. «Симбиоз, — подумал Васечкин. — Примитивный, но эффективный. Она получает сцену. Он — зрителя и объект для своего маленького культа». И он, курьер с двумя дипломами, был всего лишь логистическим звеном в этой цепочке обмена.

«Ну что, Аристарх Игнатьевич? — спрашивал он себя саркастически. — Доставил? Принёс «счастье в коробочке» этому… Пене? Идеальная работа для специалиста по позднелатинским панегирикам. Ты нёс не муку и помидоры. Ты нёс ингредиенты для их маленького, плоского, самодовольного рая. Дрожжи для их брожения, сыр для их насыщения. А сам возвращаешься в свою конуру на Чкаловской, где тебя ждёт чайник со сломанным терморегулятором и неоплаченный счёт за интернет. Ты — инфраструктура. Фон. Человек-доставка. У Раскольникова была теория. Он хотя бы попытался. А у тебя? Два диплома, тяжёлые, как надгробные плиты. И всё».

Он прошёл мимо автобусной остановки. Там, под стеклянным козырьком, в одиночестве стояла тёмная, недвижимая фигура. Васечкин мельком взглянул и ускорил шаг. Показалось. Должно быть, показалось от усталости и раздражения.

Но чувство не отпускало. Чувство, что за ним наблюдают. Не камеры в подъезде. Что-то другое. Холодное, древнее, безразличное. Как взгляд со дна колодца...

Баталия в джакузи

В квартире на четвёртом в огромной ванной комнате с панорамным окном, булькала ванна джакузи  необъятных размеров. Пенкин возлежал в ней, как римский император в малых термах. Катюша сидела на краю, медленно проводя пальцами с алым лаком по его мокрым, покрытым седыми волоскам плечам. Её ноги, длинные, с высоким подъёмом, были скрещены, и она слегка раскачивала одной стопой, будто под музыку, которую слышала только она.

Потом она скрестила длинные ноги, а пальцы с ярко-алым лаком водили по его загорелым, массивным плечам, совершая круговые, ритуальные движения.
— Пеня, а откуда пицца взялась? — спросила она, не потому что интересовалась, а потому что хотела слышать его голос. Это был её способ участия.
Пенкин, никогда не упускавший случая блеснуть эрудицией, набранной из топовых телеграм-каналов, немедленно начал.
— Это, детка, не просто блюдо. Это — политический манифест. Представь: 1889 год. Италия. Королева Маргарита Савойская, скучает в своём Неаполе. Её окружают французские повара с их сложными соусами и вычурными паштетами. А народу, простому люду, что? Лепёшку с салом да помидором. И вот является ко двору хитрый пиццайоло по имени Раффаэле Эспозито. И подаёт королеве лепёшку. Но какую! На ней — только три цвета: алые помидоры, белоснежная моцарелла, зелёный базилик. Цвета итальянского флага, Кать! Простота гения. Это был жест. Удар по французскому чванству. Возведение народной еды в ранг высокого искусства. Королева была покорена. С тех пор «Маргарита» — это эталон. Мораль: чтобы завоевать вершину, не нужны навороты. Нужно взять самое сущностное, самое честное — и сделать это безупречно. Как в бизнесе. Как в жизни. Основа и чистота исполнения. Всё остальное — шелуха для тех, кто не может удержаться на фундаменте.

Катя слушала, полузакрыв глаза. Его слова текли поверх неё, как тёплая вода, и она наслаждалась самим их звучанием, бархатным, уверенным, как его руки.
— Ты как тот самый пиццайоло, Пеня, — прошептала она, наклоняясь так, что её медные волосы коснулись его щеки. — Только ты королев делаешь.

— Ты, Кать, понимаешь, — вещал Пенкин, разглядывая собственные пальцы ног, торчащие из пены. — Пицца — это не просто еда. Это философия. Как сказал бы какой-нибудь древний муж… то есть, не тот… который с бородой, а философ… В общем, это соединение земли и огня. Мука — это земля, прах. Дрожжи — дух, который поднимает этот прах. Томат — страсть, кровь жизни. Сыр… сыр — это, понимаешь, обволакивающая нежность, завершение. А огонь печи — это испытание. Без испытания нет величия. Сначала ты — комок теста. Потом тебя обжигают при 300 градусах. И если выдерживаешь — ты пицца. Звезда. Если нет — голимая лепёшка для нищих. Вот и вся жизнь.

Он замолчал, довольный своей речью. Катя слушала, широко раскрыв глаза цвета морской волны. Для неё это была откровенная мудрость. Она не понимала до конца, но улавливала интонацию, пафос, ощущала себя причастной к чему-то важному. В её пустых, ждущих глазах вспыхнули искорки интереса. Она наклонилась ниже, её влажные волосы коснулись его шеи.

— Пеня, ты такой умный, — прошептала она, целуя его в макушку. Её губы скользнули к его уху. — Прям как тот бородатый. А давай скорее уже… эту философию готовить? — её голос стал ещё ниже, сиплее. — Я есть хочу. Но сначала… — её рука скользнула под пену, — …может, проверим, как там наши дрожжи? Поднимаются?

Пенкин засмеялся, довольный и этим, и своей речью, и всем миром.
— Дело говоришь, детка! Но всему своё время. Сначала таинство, потом… награда. Синергия!
Он с рёвом, поднимая волны, вылез из джакузи и натянул на себя новомодный кожаный фартук с ироничной надписью «Шеф». Катя, смеясь, спрыгнула с края и последовала за ним на кухню, её босые ступни оставляли на тёмном паркете мокрые отпечатки, быстро исчезающие.

Демон и интеллигент на остановке.

Васечкин так и не поехал домой. Он брёл по пустынному Васильевскому, и ноги сами принесли его к автобусной остановке на набережной Макарова. И здесь, под стеклянным козырьком, уже стояла одинокая тёмная фигура. На этот раз Васечкин не испугался. Он подошёл и встал рядом. Это был он. Тот самый странный тип.
— Последний автобус, — сказал Баэль, не глядя на него. — Весьма символичный транспорт для тех, кто задержался на чужом празднике жизни.
— Я сегодня нёс им ингредиенты для этого праздника, — вдруг сказал Васечкин. Голос его звучал хрипло от мороза и непривычки говорить вслух о таком. — Философ-инженер. Юная девушка. Пир плоти и тщеславия.
— Вы нёсете не ингредиенты, — ответил Баэль. — Вы несёте возможность выбора. Мука, вода, дрожжи — это чистый потенциал. Они могли сделать из этого что угодно. Искусство. Любовь. Войну. Они сделали пиццу. Среднестатистическую, но с претензией. В этом и заключена вся искренняя, трогательная комедия человечества. Оно решает вечные вопросы на кухне в пять утра, приправляя их орегано.
Васечкин фыркнул. Неожиданно для себя самого.
— А вы кто? Ревизор? Критик?
— Наблюдатель. Иногда — катализатор. Сегодня — просто голодный прохожий с хорошим нюхом.

Вдалеке показались фары автобуса. И тогда Баэль, глядя на чёрную воду Невы, затянул. Тихим, ровным голосом, на безупречном английском. И, к собственному изумлению, Васечкин тихим, срывающимся голосом подхватил вторую строку.

"Empty streets at 5 a.m., a digital moon,
Carrying someone else's feast, ending too soon.
We're just background noise in a neon dream,
Fragments of a meaning lost in the stream.
The dough will rise, the cheese will melt,
But all our stories are already felt.
So sing with me this waiting song,
For all the lost who don't belong."

(Пустые улицы в пять утра, в экране — луна,
Несёшь чужой обед, и кончилась весна.
Мы — просто фон в неоновой мечте,
Обломки смысла в цифровой метели.
Тесто взойдёт, сыр расплавится,
Но наши истории уже не приснятся.
Споём же эту песнь надежды-сироты
Для всех потерянных, ничьи и нелюдимые.)

Они пели тихо, два призрака у стеклянной остановки, пока не выплыли  жёлтые фары последнего автобуса.

Баэль медленно повернул к нему голову. Его лицо в тени котелка казалось вырезанным из тёмного льда.
— Нимфоманка… интересный термин. Греческий. «Нимфа» — невеста, юная богиня. «Мания» — безумие, страсть. Безумие невесты. Или безумие для невесты. В данном случае — для того, кто играет роль жениха на час. Очень точно. Она ищет в каждом мужчине бога для своего безумия. Он ищет в ней подтверждения, что он — бог. Классика.

— А я? — спросил Васечкин с внезапной горечью. — Что я ищу?
— Вы носите не ингредиенты, — ответил Баэль, возвращая взгляд к чёрной воде Невы. — Вы несёте возможность выбора. Мука, вода, дрожжи — это чистый потенциал. Они могли сделать из этого что угодно. Искусство. Любовь. Войну. Они сделали пиццу. Среднестатистическую, но с претензией. В этом и заключена вся искренняя, трогательная комедия человечества. Оно решает вечные вопросы на кухне в пять утра, приправляя их орегано и юной плотью на заднем плане. Вы были свидетелем этого акта творения. Скромным, но необходимым.

Васечкин фыркнул. Неожиданно для себя самого.
— А вы кто? Ревизор? Критик этого… цирка?
— Наблюдатель. Иногда — катализатор. Сегодня — просто голодный прохожий с хорошим нюхом. И с тоской по простым смыслам. Вроде макарон с сыром.

Васечкин вздрогнул. Как будто его мысли прочли.
— Вы о чём?
— О вашем ужине. Который вы приготовите, когда наконец доедете домой. Без философии. Без нимф. Без пафоса. Просто макароны. Твёрдый сыр. Соль. Это и есть антитеза. Не высокое против низкого. А простое против сложного. Настоящее против сыгранного...