Летта

Синий цвет в волосах Летты был не краской, а химической реакцией на взрослых. Первый слой она нанесла в тот день, когда отец, профессор Виктор, в очередной раз перенёс их встречу. Не из-за лекции или конференции, а потому что «у бабушки голова болит, надо быть рядом». Летта тогда просто выключила телефон, купила первую попавшуюся краску в магазине у метро и залила всё разочарование в свои русые волосы. Получилось криво, с зелёным оттенком, но ей понравилось. Это было её решение. Единственное, на что она могла повлиять. Потом, с каждым новым слоем (после новой обиды, разочарования) цвет становился насыщеннее. Теперь она подкрашивает корни не просто так, а в моменты, когда чувствует давление или разочарование.

С отцом и бабушкой всё было просто. Они существовали в параллельной вселенной, где главными героями были они сами. Отец, профессор Виктор, по отношению к жизни был как улитка: при любой сложности, не связанной напрямую с византийскими манускриптами, он мгновенно втягивался в свою раковину из тишины и научных каталогов. Конфликт в школе? «Главное — не теряй достоинства, Леточка». Паническая атака? «Тебе нужно больше гулять и правильно дышать». Любая попытка достучаться, рассказать про боль или страх, натыкалась на гладкую, непроницаемую скорлупу его отстранённости. Он не злой. Он просто сбежал в единственное измерение, где всё было ясно, упорядочено и не требовало эмоциональных затрат.

Его участие выражалось в деньгах. Регулярно, как по расписанию, на карту приходили переводы. Чуть больше, чем надо. Это было его послание: «Вот тебе ресурсы. Решай свои проблемы сама. Я сделал что мог». Иногда он присылал ссылку на какую-нибудь умную книгу, как будто диагноз и рецепт от всех бед можно было найти в XII томе собрания сочинений. Летта перестала даже открывать эти переводы с комментариями «на книги» и его редкие, дежурные сообщения: ровно в 19:00 каждое воскресенье, с одним и тем же смайликом-улыбкой, который с годами стал похож на застывшую гримасу — это как вирус в телефоне который занудно напоминает о своем присутствии типовыми алертами! Она просто перестала отвечать на них. Сначала было странно: как будто прерываешь одностороннюю трансляцию из другого мира. Потом стало легко. Пустота от его отсутствия оказалась честнее этих денежных инъекций, которые лечили только его совесть, а не её одиночество. Она просто стерла его ластиком из своей жизни. Никаких сцен. Просто молчаливое, окончательное игнорирование. Стереть его было проще, чем она думала. Словно удалила тяжёлую, никому не нужную программу, и телефон перестал зависать

Бабушка дополняла картину. Она видела в Летте не внучку, а неблагодарную предательницу, последовательницу «той женщины», которая посмела уйти от её сына. Её редкие визиты (когда отец всё-таки привозил её «навестить») были чередой колких замечаний: «В кого ты такая панковая? Прям смотреть противно! Деньги отцовские на краску переводишь?». Летта научилась не слышать. Они стали для неё просто фоновым шумом, частью того музея прошлого, в котором застряли её отец и бабушка. Музея, из которого она решительно и без сожаления вышла, хлопнув дверью.

С мамой было сложнее. Мама не была злой. Она была уставшей, обиженной и вечно догоняющей призрак успеха. Для неё жизнь была непрекращающимся конкурсом «А что люди скажут?». Она сравнивала всё: свою карьеру (недостаточно блестящую), свою квартиру (недостаточно просторную), свою дочь (недостаточно идеальную) — с какими-то смутными, но невероятно важными «эталонами» из её головы или глянцевых журналов.

— Посмотри на дочку Марины Ивановны, — говорила она за ужином, не глядя на Летту. — В медицинский поступила, золотая медаль. А ты с этими твоими синими волосами…
— А Светка из моего класса вообще не учится, и её мать не парится, — огрызалась Летта.
— Не надо меня со Светкиной матерью сравнивать! Я не такая! — вспыхивала мать, будто это было самое страшное оскорбление.

Летта была для неё не отдельным человеком, а показателем. Показателем того, насколько хорошо мама справляется с ролью матери. Синие волосы, чёрная одежда, мрачная музыка — всё это было плохими баллами в её внутреннем зачёте «Идеальная семья». Поэтому её любовь и выражалась в постоянных попытках отредактировать дочь под правильный шаблон.

— Не могла бы ты носить что-то… посветлее? Кофточку? — звучало как забота, но пахло стыдом. Стыдом за то, что их семья не выглядит как счастливая картинка из рекламы.
— Ты уверена насчёт юрфака? Юлия Сергеевна говорила, её сын там с ума сходил от нагрузки. Может, на дизайнера? Это сейчас модно…

Каждое слово матери было попыткой вломиться в её мир без стука и переставить мебель по-своему, чтобы было «как у людей». Летта отвечала колючками и глухой стеной. Она научилась распознавать этот тон — тон не интереса, а социальной тревоги. И тушила его на корню.

— Мам, отстань.
— Я же хочу как лучше!
— Хочешь как лучше — оставь меня в покое.

Они жили на одной территории, но в разных реальностях. Мама — в мире болезненных сравнений и вечного несоответствия. Летта — в мире, который ей приходилось защищать от этих сравнений любой ценой. Тепла не было. Было хрупкое, ежеминутно нарушаемое перемирие между попыткой контроля и ответной агрессией. Летта понимала, что мама несчастна. Но эта материнская неуверенность и жажда внешнего одобрения душили её сильнее, чем отцовское равнодушие. С равнодушием можно не считаться. А с этой ежеминутной, нервной оценкой — приходилось жить.

Иногда, посреди ночи, мама могла зайти в её комнату, поправить одеяло и на секунду прикоснуться к синей пряди — не с осуждением, а с каким-то растерянным удивлением, будто пыталась понять, как эта странная краска выросла на её дочери сама собой. Но к утру это забывалось...

Единственной человеческой точкой опоры был отчим, Сергей. Он был юристом, вечно пропадал на работе, но когда был дома — он слушал. Не как отец-профессор, который ждёт паузы, чтобы вставить поучительную тираду. А по-человечески. Он мог, готовя ужин, бросить: «Слышал, у вас в школе та история с поборами на ремонт. Это, между прочим, нарушение статьи 43 Конституции». И Летта, заинтересованно жуя бутерброд, спрашивала: «А что им за это будет?». Он объяснял. Без сюсюканья, на равных. Он принимал её синие волосы и чёрные худи как данность, как погоду за окном — нечего обсуждать. Когда у неё была паническая атака перед публичным выступлением, он не читал лекций о силе воли. Просто сказал: «Дыши. Представь, что ты в суде, а они — просто невыносимо скучные истцы. Твоя задача — их переиграть». Это сработало, лучше чем абстрактные советы отца.

Именно он, а не отец-профессор, стал причиной того, что она в девятом классе взялась за ум и подтянула учебу. Она хотела быть как Сергей. Не эмоционально выгоревшей, как мама, и не замороженным в формальностях, как отец. А компетентной. Человеком, который разбирается в правилах этого мира и может их использовать. Юрфак был не мечтой, а практичным оружием для выживания и, возможно, наведения справедливости в том хаосе, который она видела вокруг.

Она не строит планов и не размышляет о психологических травмах. Она просто идёт. Учится, потому что это билет из этого дома. Огрызается на маму, потому что иначе проест мозг. Игнорирует отца, потому что с ним пусто. И крепче всего держится за те редкие, тёплые вечера, когда Сергей дома, и они могут просто молча смотреть сериал про юристов, и ей кажется, что взрослая жизнь — это может быть не про обиды и побеги, а про профессионализм и тихую, надёжную силу. Пока что это единственная надежда, которая у неё есть. И она за неё цепляется изо всех сил.