Зимняя песня. Осознание

В тот вечер он закрыл все ставни наглухо, на случайные щели набросил одеяла. Мерцание единственной свечи на столе было его последней границей против внешнего мира. Снаружи опустел двор, и наступила та особая, звонкая тишина, что предвещает большой снег. А потом завыла метель. Но в её голосе не было прежней угрозы — она пела протяжно и почти убаюкивающе, словно знала, что её работа — не разрушать, а укрыть, завершить старый год и пообещать очищение.

Его мысли, как всегда в такую погоду, понеслись в прошлое. Он вспомнил другие зимы — не снежные, а огненные. Тела, что рвали друг друга в страсти, как кошки, сорвавшиеся с цепи, оставляя в душе не тепло, а долгие, болезненные царапины. Год за годом уносило этим вихрем «безудержной страсти», как он тогда думал. Он любил и ту зиму — её леденящую свежесть, её опасную, как лезвие, красоту. Ему казалось, что только так и можно чувствовать — до полного саморазрушения. Это была молитва отчаяния.

Он глубоко вздохнул. Воздыханье. В нём была вся формула его прежней жизни: терпеть, молить и трепетать. Но в самой глубине этого дыхания, там, куда не доставали ни ветры страстей, ни холод одиночества, он вдруг ощутил не боль, а нечто твёрдое и неизменное. Нетленную печать. Тихое утверждение бытия.

За окном царила новая зима. Белоснежная, чистая, сияющая холодной благодатью. И его душа, вопреки всему опыту одиночества, откликнулась на эту красоту не протестом, а тихой, согретой изнутри хвалой. Простым признанием: «Ты есть».

«А потом будет весна, — подумал он. — С её нежностью, с перезвоном и трелями». Это было прекрасно, но это было потом. А сейчас… Сейчас была лишь одинокая свеча, чьё пламя отбрасывало на потолок дрожащие тени. И была улыбка, которая грела сильнее, чем любая печь. Улыбка, которую он вспоминал.

И тогда он понял главное. Главное было не вовне. Не в смене сезонов. Главное было внутри — свет, который уже прорастал, как живое семя в тёмной почве. Тёплый свет не громких надежд, а затаённых, тихих уверенностей. Это и было то самое обетование — не от погоды, а от самой жизни.

И тогда он услышал. Вернее, не услышал, а почувствовал за спиной. Лёгкое парение. Чудо — несмелое, почти невесомое. Оно проникало в душу не через уши, а каким-то иным путём, как первый, ещё невидимый луч рассвета. Он медленно обернулся к приоткрытой двери в соседнюю комнату. Оттуда доносилось спокойное, ровное дыхание его спящих детей. Его ангелов. Источника того самого тепла, что сильнее печей.

Метель всё пела свою вечную песню за толстыми ставнями. Но её вой больше не был ни злым, ни тоскливым. Он был просто фоном, аккомпанементом для самого важного. Потому что здесь, внутри этой комнаты, внутри него самого, рассвет уже наступил. Не на небе — в сердце. Это и было единственное и самое прочное снежное обетование.