Антитеза, или Римская пицца III

Антитеза, или Римская пицца III

Солнце на тарелке

Тем временем в квартире Пенкина началось таинство.
Запах первый: Мука «00», взметнувшаяся облаком при просеивании. Сладковатый, утробный, древний запах возможности, запах праха, готового принять форму.
Запах второй: Свежие дрожжи, растворённые в тёплой воде с щепоткой сахара. Резкий, биологический, пьянящий аромат ферментации, жизни, которая хочет больше, выше, быстрее. Запах самой сути желания.
Запах третий: Само тесто, замешанное сильными руками Пенкина. Глубокий, насыщенный, пшеничный дух, тяжелый и послушный. Запах подчинения материи воле.
Запах четвёртый: Томаты San Marzano, превращённые в соус. Кисло-сладкий, солнечный взрыв, смешивающийся с давленым чесноком и листьями свежего базилика. Запах средиземноморского лета, страсти, запертой в питерской квартире, но от этого лишь более концентрированной.
Запах пятый и главный: Моцарелла ди буфала, разорванная на нежные, влажные волокна. Нежный, молочный, чуть травянистый запах свежего сыра, обещание нежности, обволакивающей жар.

Катя наблюдала, сидя на барном стуле, поджав под себя ноги. Она не помогала. Её роль была иной — быть зрителем, живым воплощением восхищения, музой в одной рубашке. Она вдыхала этот коктейль запахов, и её пустые глаза понемногу наполнялись чем-то вроде удовлетворения. Это было осязаемо. Это можно было понюхать, а потом съесть. В этом был простой, ясный смысл, которого ей так не хватало в её собственной, запутанной жизни.

Пенкин раскатал тесто тонко, как того требовала римская традиция.
— Видишь, Кать? Тонкое, как жизнь успешного человека. Никакого пухлого, сытого борта по краям. Жизнь не должна иметь толстых, неповоротливых границ. Она должна быть хрустящей, прозрачной насквозь. Чтобы видно было начинку. Чтобы каждый видел, из чего ты сделан.
Он говорил, а сам верил в каждое слово. В этой кухне, с этой девушкой, он был не инженером, а творцом, философом, демиургом. И тесто было его глиной.
Он нанёс томатный соус, разложил кусочки моцареллы, нарвал прошутто ди Парма тонкими, почти прозрачными ломтиками. Движения были резкими, уверенными. Это был его ритуал. Его способ созидания. Возможно, единственный.

Последний автобус

Автобус был почти пуст. Пахло сонным теплом, резиной и бензином. Васечкин сел у окна. За стеклом проплывали огни набережной, отражённые в чёрной воде. Песня, спетая с незнакомцем, ещё звучала в ушах. «For all the lost who don't belong». Для всех потерянных, которые никуда не вписываются. Он чувствовал странное облегчение. Не потому, что его проблемы решились. А потому, что оказался не один в этом ощущении. Даже если его спутник был, вероятно, сумасшедшим или чем-то похуже.
Васечкин вошёл в тёплый, пустой салон автобуса. Он увёз одного из двух участников странного ночного дуэта в сторону дома, макарон с сыром и тишины, которая уже не казалась такой уж гнетущей. Антитеза была завершена. Не катарсисом, не прозрением, а этим тихим, усталым пением в предрассветной питерской мгле.

Батарейка и незванный гость

В духовке, разогретой до 300 градусов, пицца проходила своё «испытание огнём». Пенкин налил себе и Кате красного вина, какого-то итальянского, с длинным названием. Они чокнулись.
— За наше таинство, детка.
— За твою мудрость, Пеня.

Пицца, вынутая из раскалённой до предела духовки, была прекрасна. Идеально круглая, с чуть обугленными, пузырящимися краями, с кипящими пузырьками сыра и просвечивающим сквозь него прошутто. Это был шедевр сиюминутного гедонизма.
Они сели за барную стойку. Ели молча, смачно, обжигая нёбо, запивая вином.
— Ну, Кать, оцени плоды нашей… синергии, — сказал Пенкин с набитым ртом, жестом указывая на пиццу.
Катя кивнула, её глаза блестели. Ей нравилось. Нравилась еда, нравилось вино, нравилась эта игра в изысканность. Она чувствовала себя взрослой, избранной, причастной.

Они ели молча, смачно, обжигая нёбо. И в этот момент торжества плоти, сытости и глубочайшего самодовольства, Пенкин, отхлебнув вина, произнёс:
— Знаешь, в чём главная проблема людей, Кать? Они как батарейки. Одни — алкалиновые. Яркие, шумные, но садятся быстро. А другие — как литиевые аккумуляторы. Тихие, долгие, занудные. Но если их неправильно заряжать — они впадают в глубокий разряд. Или взрываются. Надо быть, Кать, как я. Как батарейка «Дюрасел». Универсальная. И для пульта, и для фонарика. Надёжная. И главное — всегда в наличии в любом ларьке. Востребованная.

Катя смотрела на него, стараясь понять глубину аналогии. Она уловила суть: он — надёжный, востребованный. Она кивнула.
— Ты самый лучший аккумулятор, Пеня.

И тогда из угла кухни, из глубокой тени между холодильником и шкафом, который Пенкин называл «винной колонной», раздался голос. Сухой, без интонации, как скрип несмазанной двери в пустом доме.
— Забавная аналогия. Но фундаментально ошибочная.

Катюша взвизгнула, отпрянув так, что чуть не упала со стула. Вилкой с куском пиццы звякнула по тарелке. Пенкин, не вставая, медленно, с преувеличенным спокойствием, повернул голову. В тени что-то шевельнулось. Из неё, отделяясь от темноты, как фигура от фона, вышел Мессир Баэль. Он был в том же пальто и котелке, и в его руках был небольшой, тёмный предмет, который он вертел в пальцах.
— Вы кто такой? Как вы сюда… — начал Пенкин, голос его дрогнул от ярости и непонятного страха. — Я сейчас вызову…
— Вызовете? Кого? Охрану, которая не видела, как я вошёл? Полицию, которой вы объясните, что в вашей квартире незваный гость, рассуждающий о батарейках? — Баэль сделал шаг вперёд, в свет кухонной люстры. Его лицо было спокойным. — Не тратьте энергию. Я пришёл не воровать. А послушать. И, как выяснилось, поправить.
Он подошёл к стойке, посмотрел на остатки пиццы.
— Неплохо. Тесто, конечно, перекатал. Слишком много пафоса в него вложил, оно стало плотным. А пицца должна быть легкомысленной. Как и некоторые философии.
Он взял со сковороды оставшийся, уже остывающий кусок, аккуратно сложил его пополам, по-римски, и откусил. Жевал медленно, оценивающе.
— Что касается вашей батарейки… — продолжал он, глядя на Пенкина поверх куска пиццы. — Люди — не батарейки. Батарейка имеет заданный, конечный заряд. Её судьба — стать отработанным элементом, отправиться на свалку. Человек же — система с открытым контуром. Он не разряжается. Он либо горит — и тогда это красиво, хоть и чревато пожаром для окружающих. Либо тлеет — и это безопасно, но скучно. Либо… становится проводником. Для энергии, смысла, безумия — чего угодно. Но для этого нужно признать, что ты — не самодостаточный источник, «Дюрасел», а лишь проводник. Что твоя ценность — в том, что через тебя проходит. А это, как я понимаю, не в вашей личной мифологии, «инженер».

Пенкин покраснел. Его рука сжала нож для пиццы.
— Это моя квартира, и я тут…
— …временно распоряжаетесь пространством, временем и вниманием этой юной особы, — закончил за него Баэль, кивнув в сторону Кати. Она не шевелилась, заворожённо глядя на незнакомца. Её страх сменился жгучим, нездоровым интересом. Этот человек был не похож ни на кого. Он говорил странно, но в его словах была та самая «глубина», которой ей всегда не хватало в речах Пенкина. — Как и все мы. Временные распорядители. Я просто пришёл напомнить. И попробовать пиццу. Благодарю. Она, как и ваш мировоззренческий конструкт, насыщенна, эффектна, но лишена конечного, питательного смысла. Как и ваша нимфа, — он перевёл взгляд на Катю, и та встретила его глаза, не отводя взгляда. — Она ищет бога в каждом, кто купит ей ужин. А вы ищете богиню в каждой, кто согласится на эту роль. Взаимная услуга. Только не называйте это философией.

И, не спеша доев кусок, Баэль кивнул, повернулся и пошёл к выходу. Пенкин вскочил.
— Эй! Ты!..
Но дверь уже захлопнулась сама собой, с тихим, но окончательным щелчком.
В кухне повисло молчание. Пафос был уничтожен, растоптан и съеден.
— Псих, наверное. Сосед, — пробормотал Пенкин, но без уверенности. Он посмотрел на Катю. Она всё ещё смотрела на дверь.
— Кто это был, Пеня? — спросила она тихо. В её голосе не было страха. Было любопытство. Жажда.
— Не знаю. Неважно. Иди сюда.
Но магия вечера была разрушена. Катя повиновалась, подошла, обняла его, но её взгляд всё ещё блуждал где-то в пространстве, там, где только что стояла тёмная фигура, сказавшая о ней «нимфа». И в этом слове, произнесённом чужим, холодным голосом, было больше правды, чем во всех сегодняшних «детках» и «синергиях».

Макароны с сыром, или тихая точка

Автобус привёз Васечкина к его дому на Чкаловской. Он шёл по тёмному, спящему двору, где снег лежал нетронутым, кроме тропинки к подъезду. Ключ щёлкнул в замке, знакомо и успокаивающе.
Его однокомнатная квартирка была малогаборитной, но уютной. Полки, ломящиеся от книг, старый, добротный письменный стол под зелёной лампой. Пахло бумажной пылью, чаем и покоем.

Он повесил пальто на вешалку-стойку, потер затекшую шею. Тишина квартиры обволакивала его, как тёплое одеяло. Здесь не было места ничьим философиям, ничьим нимфам. Здесь были только он и его книги. И сейчас — ужин.
Он пошёл на кухню. Достал кастрюльку, макароны-перья, кусок обычного, твёрдого сыра «Костромской». Вскипятил воду. Бросил макароны. Пока они варились, он натирал сыр на тёрке. В воздухе, смешиваясь с паром, повисал простой, честный, ничем не приукрашенный запах — запах одинокого ужина, запах жизни без претензий, но и без самообмана. Он слил воду, высыпал натёртый сыр в дуршлаг с откинутыми макаронами, помешал. Сыр начал медленно, неохотно плавиться, обволакивая каждое перо жирной, солоноватой, непритязательной лаской. Это не было страстью San Marzano. Это была усталая нежность простого сыра.

Он взял тарелку, поставил рядом стаканчик с маринованным огурцом. Сел за кухонный стол. Включил настольную лампу, выключив верхний свет. Получился островок тепла и света в тёмной кухне.
Это была не антитеза. Это была тихая точка. Точка равновесия. Точка, в которой не нужно было никому ничего доказывать, даже самому себе. Где можно было просто есть макароны, смотреть в тёмное окно и слушать тишину.

Он ел медленно, слушая тишину своей квартиры, изредка нарушаемую гулом лифта в подъезде. За окном темнело. Где-то там, на Петроградской, Пенкин и Катя, возможно, уже мыли посуду или снова наполняли джакузи, пытаясь вернуть ускользнувшее настроение. Где-то на набережной, в тени, мог стоять Баэль, наблюдая за городом и жуя свой кусок чужой пиццы. А здесь, на Чкаловской, Аристарх Игнатьевич Васечкин доедал свои макароны.

И мир, такой абсурдный и нелепый, полный философов-инженеров, нимфоманок, демонов-наблюдателей и курьеров с дипломами, казался на мгновение приемлемым. Просто потому, что в нём находилось место и для римской пиццы с прошутто, и для скромного ужина из макарон с сыром. И для всех, кто их готовил, доставлял, ел и наблюдал за этим со стороны. В этом, наверное, и заключалась главная антитеза всему — не в отрицании пустоты или плоти, а в этом бесконечном, иногда комичном, иногда трогательном производстве маленьких, сиюминутных смыслов, которые, как макароны с сыром, могут не накормить душу, но на время утолить голод одиночества...