ИИ. Шаламов -3

Шаламов -3

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)


Мой текстик:

«Сам человек, каким бы он и его творения ни были, ничего не может доказать. Если он нов, кто в нем будет разбираться? Кто его, песчиночку, заметит? Куда его, таковского, девать и где пристроить?
Нет, как все, выбирай традицию  - классическую или авангардную. Хотя любой конъюнктурщик может причислить себя к первой, а всякий нахрапистый дурак  отнестись ко второй, но тут уж ничего не поделаешь – оставим суд Богу». – «А я и есть бог. Пришло время богов, понимаешь? А суд что – нечего и судить, просто отделить хитрецов от наивняков – отправляя первых в ада предбанник, а вторых - рая прихожую».


-------

Пародии ИИ в стиле Шаламова

1

Колымский мороз выстуживает душу до прозрачности. Здесь ясно видно каждую трещину в человеке, каждую подложенную занозу. Тут не до творений, не до доказательств. Тайга – не галерея, а мороз – не критик. Он судит иначе: просто забирает тепло, по капле вытягивая жизнь.

«Новым» здесь считается тот, кто не знает, как вязать веревку от комара, как прятать хлеб под матрас от вора. Его «разбирают» в первую же смену – не умом, а руками, отнимая пайку, валенки, имя. Заметят? Заметят, как замечают лишний рот, слабое звено. Куда девать? В шурф, в карьер, под нары – место найдется. Здесь все пристроено, учтено, пронумеровано.

Традиция тут одна – выжить. Классика – это послушание. Авангард – бунт. Конъюнктурщик прикидывается тихим, дурак лезет на вышку с кулаками. И то, и другое – путь к одному месту, только разными тропами. Суд? Суд здесь – это чахлый огонь в буржуйке, который гаснет к утру. Бог? Бог здесь – это бригадир с деревянной дубиной. Он и отделяет: хитрецов – в теплый карцер, в услужение, наивных – на общие, на лесоповал, где от работы и мороза кости белеют, как береста.

Но ад и рай здесь поменялись знаками. Предбанник ада – это баня, где парятся надзиратели. Прихожая рая – это кабинет следователя, где тепло и пахнет махоркой. А настоящий суд – невидимый. Он в том, как ветер за ночь заметает следы ушедшего в тайгу. Ни хитрость, ни наивность не спасают. Спасает только случай – слепой удар киркой, лишняя миска баланды, случайный шрам, по которому не бьют.

И когда время богов приходит, оказывается, что боги эти – измученные, обмороженные люди, которые уже не верят ни в ад, ни в рай. Они верят только в то, что можно пощупать: вес хлеба, толщину валенка, остроту заточки. А всё остальное – разговоры у огня, которые уносит ветром в колючую проволоку и дальше – в снега, где нет ни суда, ни милости, только белизна, в которой тонет всё.


2

Человек здесь — это лист, сорванный морозом. Он не может ничего доказать. Только выжить. А что такое «новый» в бараке, где все новое — это новый вид цинги, новый способ украсть хлеб, новый надзиратель с плетью? Кто в тебе будет разбираться? Кто заметит твою душу, когда счет идет на граммы баланды, на сантиметры промерзлой земли под боком?

Здесь нет традиций. Ни классической, ни авангардной. Есть традиция — бить в живот, чтобы сберечь лицо. Есть традиция — молчать, когда ломают ребра. Конъюнктурщик здесь — тот, кто лижет миску после начальника. Нахрапистый дурак — тот, кто лезет в драку за окурком. Их не к жанрам относят, а к нарам. И к ямам.

«Оставим суд Богу»? Бог здесь — это минус сорок семь. Бог — это голодный желудок, сводящий скулы в тиски. Он судит каждое утро: поднимешься после побоев — будешь жить. Не поднимешься — потащут в санитарный барак, предбанник мерзлого ада.

У нас время измеряется от отбоя до подъема.

Ни рая, ни ада. Только разная плотность льда под ногами.


3


Человек здесь ничто. Хоть он там что выдумывай про себя – гений, пророк, божок новый. Морозу всё равно. Напарнику – тоже.
Всё уже поделено. Есть «ссученные» – те, что пристроились к традиции власти, к её вечному классицизму приказов и баланды. Есть «блатные» – их авангард: нож, нахрап, своя дикая эстетика разорванных глоток. И есть «фраера» – всё прочее. Мы. Песчинки, которых перемалывают жернова.

– Нет, – говорил мне один, философ до зоны. Пальцы у него были обморожены, почернели. – Выбирай, мол, традицию. Цепляйся. Иначе сметёт.
– Сметёт, – соглашаюсь я.
В глазах у него был тот бред, что приходит раньше смерти.


--