Об А

 Вот какой печальный парадокс: человек, с которым ты очень давно не виделся, как бы умерший для тебя, умерев в действительности, вдруг оживает.
 Екатерина Сергеевна узнала о смерти А. из некролога в ленте новостей от фб-друга. Ну что же: умер и умер, при таком образе жизни ничего удивительного. Но память – она такая... Начали всплывать картинки встреч вместе с красками и запахами бедной, неприкаянной юности в девяностые. Теперь на таком метафизическом расстоянии что-то виделось лучше.
 Жил тогда А. в Таллине и считался ещё молодым литератором,  достаточно известным в узком кругу, как это принято говорить. Он работал редактором в  журнале "Таллинн", а затем и в "Вышгороде". Выпустил три книги, третья получила в Москве престижную премию. А. часто приезжал в Москву и в Питер, куда потом и переехал в 2000-е. Но всё это было не важно.
 А важно было то, что А. оказался самым свободным человеком из всех, с кем Е.С. сталкивала жизнь. При первой их встрече в общей компании, ехавшей в метро, А. поразил Катю тем, что сел на ступени эскалатора. "Вот же ничего не боится: ни мнения других, ни измазаться", – подумала она тогда. Для воспитанной скромной студентки это было смело. Потом, уже в гостях на Канале Грибоедова, они сидели рядом за столом, и он незаметно для всех взял ее за руку. Много ли надо в юности для влюбленности? С тех пор Кате всё время хотелось его видеть, слышать. И А., наведываясь в Питер, иногда звонил ей, и они бродили по улицам или заходили к приятелю-художнику в мастерскую на Васильевском.
 А. был внешне ничем не примечателен: светловолосый, с карими глазами, с простым, но милым лицом, невысокий, плотного телосложения и очень подвижный. Что-то цыганско-воровское сквозило в его манере держаться. Как будто он хотел прикарманить всё, что плохо лежит, а лежало, надо признаться, в то время почти всё плохо. Так вот, детали интерьера или пейзажа, женщины и даже события быстро им присваивались. Он был черной дырой, в которую затягивало окружающее, чтобы потом появиться на бумаге художественно обработанной новой реальностью. Находясь рядом с А., Катя как бы заглядывала в увлекающую её бездну. Но эта чужая вселенная с другими законами пугала, так как, нырнув туда, рискуешь очутиться в хаосе непредсказуемости.
  Екатерина Сергеевна, которую в те времена звали просто Катей, Катюшей, учившаяся находить правильные решения, упрощая сложное, часто не понимала А., предпочитавшего, наоборот, в простом отгадывать нетривиальное. С другой стороны, как сейчас виделось Е. С., процесс усложнения простого – это способ оправдания простого. Скажем, человек совершает предательство по отношению к другому. Вроде все просто – предатель. Но, вникнув в ситуацию, оказывается, что тот, кого предали, виноват больше. И понеслось... А. будто изменял картину мира, разрывал ее на части и, перемешивая эти кусочки, пристально рассматривал новое положение вещей. Но что странно – при всей чужеродности подробностей его текстов, они врезались в память и уже не отпускали. Вот, например, описывает он старые игральные автоматы 90-х в подвале на Сенной; казалось бы – что здесь интересного? Но звук жетонов, падающих в поддоны, втемяшивается в голову, и его уже ничем не выбьешь.
 А как-то Катя нашла себя в одном из его рассказов, сначала обрадовалась, а потом немного обиделась. Он видел любого насквозь. И когда однажды она отозвалась о нем как о человеке добром, её тут же подняли на смех. Всё верно, А. был совсем не добр, иногда великодушен, но не добр. Может ли быть ясновидящий в нашем мире добрым?
  Он вел кочевой образ жизни, не мог долго находиться на одном месте. Все время перебегал из одной компании в другую, переезжал из одного города в другой, менял друзей, подружек, жен. Он как будто бежал от самого себя, потому что трудно, знаете ли, быть всё время с человеком такого масштаба. И ещё это движение вперед, от старого к новому, потому что новое лучше старого, в новом всегда есть вероятность лучшего, а это огромный соблазн.
И ещё Е.С. подумала, что, если бы она написала маленькое эссе об А. и он бы прочел его, то имел бы полное право сказать так: "Вы меня извините, милостивая государыня, я человек грубый и прямой, а потому сразу выпалю: не обольщайтесь..."  Но это уже было в "Адмиралтейской игле" Набокова.