Фрида Вигдорова

Если её имя в отечественной журналистике почти забыто, то это может означать только одно - забыто, что такое  есть журналистика вообще. Не в качестве угодливой начинки для трескучих СМИ, а в форме жертвенного служения добру и истине. Причём, часто сокрытого. Хотя, по газетной природе - и публичного.

Так, как писала Фрида Вигдорова, сегодня в газетах уже не пишут. И - такому не учат. Возможно таких, как она,  не приняли бы сегодня на журфак. Чтобы так, как Фрида писать, надо, как она жить. То есть - сгорая. А такой навык в учебных планах  будущих работников СМИ, похоже, что не предусматривается.

Примечательная запись из её журналистского блокнота. Фрида впервые собирается лететь на самолете.  Самолет самый допотпный .  Время - конец 50-х.  Всё - это в сибирской глухомани, куда она сама себя загнала, прочитав очередное жалобное письмо в редакцию. На всякий случай Фрида отправляет "прощальную" телеграмму дочкам Гале и Саше: "Живите дружно, не ссорьтесь. Не мешайте папе жениться".  Выполнение журналистского долга  могло стоить жизни.

Цена эта была Фридой Вигдоровой в итоге заплачена. Когда она под дулом Фемиды упрямо конспектирует судилище  Бродского. Когда отчаявшись найти способ вытащить молодого поэта из тюрьмы - отправляет эту стенограмму на Запад. Когда до неё долетают слухи о том, что Союз писателей хочет вычеркнуть её из своих списков. Её - автора нескольких знаменитых в то время повестей - "Семейное счастье", "Любимая улица", "Черниговка". Постоянного корреспондента "Литературной газеты", "Известий", "Комсомольской правды". Мол, не лезь... Исключения, впрочем, не произошло. Умной, красивой и честной Фриды трагически не стало. Жизненных сил нести журналистский крест хватило лишь на полвека.  Надежда Мандельштам поименовала её своих мемуарах пронзителтно и точно - "девочка седая"...

Её имя чаще всего звучит в контексте темы Бродского. Самой громкой из тех, какой пришлось заниматься Фриде Вигдоровой. Но, видимо, не самой существенной. (Хотя не существенных тем для неё не существовало). Дневники Фриды Абрамовна  - вот ключ к разгадке таланта этого человека. Несколько дневников: материнский, депутататский, писательский... В них - дух семьи, история страны, моменты таинства рождения и сбережения писательского достоинства.

"Кто главней, - теребит маму пытливая дочка Саша, - Сталин или Чуковский?"  И верно: первый, по тем временам - бог небесный, второй - земной. С именем первого на устах - идут на смерть,  с именем второго топают в жизнь. Определиться маленькой девочке, действительно, трудновато. Тем более, что добрый, Корней шлёт весёлые  и мудрые письма лично Саше. Сталин ничего не шлёт, но подразумевается, что редакционное веление её маме сочинять "правильные" передовицы в "Комсомолке" - это его рук дело.

И Фрида  пишет. И пишет правильно. Потому что верит в то, что пишет. И дочка верит в то, что пишет мама. Потому что знает, что мама никогда не соврёт. И в дни похорон вождя дочка известной советской журналистки поражается тому, что люди по-прежнему ходят в магазины, варят обед, едят и пьют. В то время, как у них, кажется,  отняли то, чем можно дышать... Освободиться из таких оков, в самом деле,  было нелегко. Да если и вообще - возможно.

Лидия Чуковская и Надежда Мандельштам вспоминали, как Фрида Вигдорова постепенно "прозревала". Стала более критически смотреть на то, что у нас в стране построилось. То, что способно было вызвать, как она поименовала в своих писательских блокнотах -  "чувство глубокой душевной тошноты". "Прозревала", но, что примечательно - никогда не "перестраивалась". Для честного человека это делать было не нужно. Просто оказалось, что корни проблем, затронутых в журналистских расследованиях Фриды, могут залегать гораздо глубже, чем предполагалось вначале.

Так Фрида вполне естественным путём пришла в "Тарусские страницы". Интересно, что вначале пришла в тот самый дом на Садовой, 2., где позже остановится опальный Бродский - в дом Оттенов-Голышевх. Здесь Фрида познакомилась с Надеждой Мандельштам, нашедшей  первый приют у одного из соредакторов будущего репрессированного сборника. Тому требовались живые очерки из тарусских будней. Фрида Абрамовна выдала блестящие   - "Наша бабка" и "Глаза пустые и глаза зелёные". Обе вещи практически об одном - о тяжёлой форме угара высокопарной трескотней. Столь тяжёлой, что даже окончательно от неё "угоревшие"   (как та же "Наша бабка") не перестают славить так щедро  "окуривающую" их систему.

Тарусский период Фриды Вигдоровой не был скоротечным. Чувствуется, она прикипела к маленькому городишке на Оке, куда сначала приезжала одна, потом проводила летние месяц с семьёй, с внучкой. Интересно, что останавливалась она в том самом доме, где прежде жил Николай Заболоцкий - по Карла Либкнехта, 36. И дом этот в Тарусе сегодня именуется именно так - дом Н.Заболоцкого. Хотя поэт его снимал и провел в нем всего два лета, и музея Заболоцкого в доме так вымучить и не удалось.

Скорее всего выбранный Фридой Абрамовной адрес был связан с близостью крепко сжружившейся с ней в Тарусе Надеждой Мандельштам. Та долго обитала в так называемом "Доме тёти Поли" - знаменитом Тарусском пристанище большинства "неугодных". Дом находился (и по сейчас стоит) напротив - по Карла Либкнехта, 29. Надо ли   говорить, что никаких официальных отметин о  долгом пребывании здесь выдающихся отечественных публицистов - не обнаруживается. "Петухи, да гуси..." Или, как у Фриды -  "Литые, крупные, какие-то геральдические гуси".

И всё  же главный Фридин мемориал   не  в Тарусе,  скорее - в Питере. Там есть такой довольно вычурный "Дом Мурузи" - угол Литейного и Пестеля. И есть такое в нем особое место, называется "Полторы комнаты". Здесь некогда жил один поэт и откуда он однажды уехал (точнее - его выкинули). Получилось - выкинули  за мировым признанием.  И на рабочем столе поэта с некоторых пор стала обнаруживаться  фотография задумчивой и красивой женщины. Домашние  фотографии этого поэта с портретом задумчивой женщины за спиной потом обошли весь мир. "Нужно быть человеком, - читаем мы сегодня в дневниках этой задумчивой и красивой женщины, - лишь в этом решение задачи. И ценить выше всего не идею, а просто людскую судьбу".