Доверенное лицо

Когда ребёнка предлагают перевести в другую школу, это редко забота. Чаще — попытка уйти от проблемы.

Школа почти всегда предлагает одно и то же решение.
Убрать «проблематичного ребёнка».

Перевести.
Изолировать.
Сделать вид, что проблема исчезла.

За годы работы социальным работником я понял:
перевод почти никогда не решает ничего.

Меня звали в такие школы тогда, когда обычные пути уже не работали.

Когда ребёнок не решался говорить учителю.
Когда родители не верили администрации школы.
Когда сами учителя понимали: ситуация вышла за рамки обычных конфликтов.

Я приходил как социальный работник.

Потому что социальная работа — это не только отчёты и программы.
Это вмешательство там, где человек остаётся один на один с несправедливостью.

Я был не проверяющим и не начальником.
Я был доверенным лицом.

Иногда — от детей.
Иногда — от родителей.
Иногда — от самих учителей.

Надо сказать честно: я делал это не часто.

Эта часть работы не была моей ежедневной практикой.
Я не входил в штат школ.
Я приезжал только в тяжёлых случаях.

Потому что в университете я проходил такие ситуации по учебникам.
По схемам.
По аккуратным примерам.

А теперь приходилось делать это вживую.

Без методичек.
Без готовых ответов.
С реальными детьми, которые боялись идти в школу.
С реальными классами, где система унижения уже успела сложиться.

Как правило, меня вызывали «по тревоге».

Когда ребёнок переставал ходить в школу.
Когда начинались панические реакции.
Когда класс жил по законам негласной иерархии.

И почти всегда разговор начинался одинаково.

«Проблематичного ребёнка лучше перевести».

Под предлогом заботы.
Под видом педагогической целесообразности.
Просто чтобы стало тише.

Меня всегда поражало одно и то же.
Убрать хотели не проблему.
А того, на кого она обрушилась.

Я каждый раз повторял:
если вытолкнуть ребёнка из этой школы,
он не перестанет быть жертвой.
Он просто станет жертвой в другой школе.

Потому что корень был не в нём.
Корень был в системе.

Во многих школах это напоминало дедовщину — только в начальных классах.

Сильные задают правила.
Слабые учатся молчать.
Остальные делают вид, что ничего не происходит.

В одном классе это называли «шутками».
В другом — «воспитанием».
В третьем — «естественной иерархией».

Но по сути это была система,
в которой нескольким детям разрешали унижать,
а остальным — выживать.

Часто это происходило в многонациональных классах.

Разные фамилии.
Разные акценты.
Разные традиции.

И национальность становилась удобным ярлыком для унижения.

Я никогда не начинал с обвинений.

Сначала — наблюдение.

Перемены.
Столовая.
Разговоры.

Меня интересовало не то, что говорят вслух.
А то, как распределяется власть.

Потом — индивидуальная работа.

С теми, кого унижали, — восстановление чувства безопасности.
С теми, кто унижал, — разговор об ответственности.

Потом — работа с классом.

Кто унижает.
Кто поддерживает.
Кто молчит.
Кто боится быть следующим.

Я объяснял простую вещь:
виноваты не только те, кто бьёт или смеётся,
но и те, кто делает вид, что не видит.

Параллельно — работа со взрослыми.

С учителями — чтобы не усиливать иерархии.
С родителями — чтобы они увидели проблему не в «чужом ребёнке», а в системе.

Самым важным было сопровождение.

Я возвращался.
Смотрел, как меняется атмосфера.
Корректировал работу.

Я уходил только тогда,
когда исчезал страх,
когда унижение переставало быть нормой.

Я ехал в эти школы не по инструкции.

Я ехал потому, что знал:
если сейчас не вмешаться,
эта история останется с ребёнком на всю жизнь.

Работа социального работника — это не борьба с плохими детьми.
Это защита тех, кого слишком легко делают лишними.

И каждый раз, выходя из школы, я думал об одном:
если сегодня хотя бы один ребёнок не почувствовал себя чужим —
значит, всё было не зря.

Иногда самое трудное —
не перевести ребёнка в другую школу,
а изменить ту школу, в которой он оказался.


Школьная травля живёт не в детях, а в молчании взрослых.