Трамп как американский Ельцин 2027 год как 1993-й

В статье «Почему 2026 год может оказаться похож на 1992-й?» мной был сформулирован тезис о том, что в середине текущего десятилетия мир — включая Россию и Соединённые Штаты — входит в фазу постконсенсусного управления. В рамках этой фазы формальные институты продолжают существовать и функционировать, однако утрачивают способность к принятию решений, признаваемых обязательными всеми ключевыми политическими акторами. Именно этим, в первую очередь, объясняется сходство нынешнего исторического момента с событиями начала 1990-х годов.
В мировой истории существуют годы, которые становятся не просто хронологическими отметками, а границами эпох. 1992 год был именно таким рубежом — моментом окончательного распада старого мирового порядка при отсутствии сформированного нового. Крушение Советского Союза, демонтаж прежней системы международных отношений, экономическая турбулентность и стратегическая дезориентация элит создали ситуацию, в которой решения принимались в условиях высокой неопределённости и институционального вакуума.
Сравнительный анализ политических трансформаций нередко вызывает возражения, особенно при сопоставлении стран с различной историей, культурой и институциональной традицией. Однако политическая история показывает, что структурные кризисы порождают сходные типы лидерства, независимо от национального контекста. В этом смысле феномен Дональда Трампа представляет интерес не как уникальное отклонение, а как проявление универсальной логики распада институционального консенсуса.
Современные Соединённые Штаты всё чаще демонстрируют черты системы, находящейся в состоянии аналогичном российскому началу 1990-х годов. Фигура Дональда Трампа в этой конфигурации всё больше напоминает Бориса Ельцина — не в персональных качествах, а в структурной роли, которую он играет в момент институционального разлома. Более того, историческая аналогия может быть расширена до более древнего примера — Луция Корнелия Суллы, римского политика, пришедшего к власти под лозунгами спасения республики.
Российский опыт 1992 года показывает, что фаза постконсенсусного управления является не финалом кризиса, а переходной зоной. Она либо завершается восстановлением институционального равновесия, либо приводит к эскалации конфликта между ветвями власти. Исторический пример 1993 года демонстрирует второй вариант развития событий.
Приход Бориса Ельцина к власти в 1991 году был не просто сменой политического лидера. Он ознаменовал обвал прежней институциональной конструкции. Советская система управления была демонтирована, а новая ещё не сформирована. Ельцин стал фигурой, на которую проецировались ожидания радикального обновления, страхи и надежды общества. Победа Дональда Трампа в США по своей логике была аналогичным моментом: он пришёл не как продолжатель системы, а как её отрицание. Его поддержка базировалась на недоверии к элитам, усталости от «глубинного государства» и ощущении утраты гражданами контроля над собственной страной — настроениях, характерных для России начала 1990-х годов.
1992 год в России стал периодом резкого демонтажа прежних механизмов регулирования и внедрения экстренных управленческих мер. Эти шаги оправдывались необходимостью стабилизации, однако сопровождались разрушением институционального баланса. Современная американская политическая динамика демонстрирует сходные тенденции: расширение президентских полномочий, активное использование указного управления, давление на независимые институты и апелляцию к прямой поддержке электората. В результате президент начинает позиционироваться не как элемент системы сдержек и противовесов, а как надсистемный актор.
Кульминацией российского кризиса стал конфликт 1993 года между президентом и парламентом, разрешённый силовым путём. Этот эпизод стал точкой перехода от конституционного кризиса к режиму персонализированной власти. Экстраполяция данной логики на американский контекст не предполагает буквального повторения сценария, однако указывает на риск острого институционального столкновения в условиях дальнейшей поляризации и ослабления нормативных ограничений.
В этом контексте 2027 год в США может стать функциональным аналогом 1993 года в России. При углублении кризиса и радикализации сторон президент Трамп — харизматичный и конфликтный лидер — теоретически может пойти на прямое противостояние с законодательной властью, легитимируя чрезвычайные меры необходимостью «спасения страны».
Сравнение с Суллой усиливает этот анализ. Римский диктатор не уничтожил республику мгновенно. Он временно сосредоточил власть, переписал правила и ушёл, оставив систему, которая уже не могла вернуться к прежнему состоянию. Аналогичным образом Трамп может войти в историю не как разрушитель американского государства, а как фигура, после которой прежняя модель американской республики станет необратимо изменённой.
Вывод
Ключевая опасность заключается не в том, станет ли Дональд Трамп диктатором в классическом смысле. Главный риск состоит в том, что сама система, утратившая институциональный консенсус, может подтолкнуть его к этой роли — так же, как российская система подтолкнула к ней Бориса Ельцина. История показывает: когда институты слабеют, харизматические лидеры неизбежно начинают замещать собой государство. Вопрос лишь в том, осознают ли Соединённые Штаты, что они находятся не в уникальной точке истории, а на траектории, уже однажды пройденной Россией.